Версия, в которой мы не спорим

Гринготтский управляющий говорил медленно, взвешивая каждое слово так, будто оно стоило галеона, и Гермиона за три дня в архиве бухарестского отделения банка успела возненавидеть эту манеру почти так же сильно, как ненавидела саму бюрократическую вязкость гоблинских процедур. - Мы не предоставляем сведения о держателях счетов третьим лицам, - повторил он в третий раз, складывая тонкие пальцы домиком поверх бухгалтерской книги, - вне зависимости от степени родства с покойным. - Я прошу не сведения о счёте, - терпеливо возразила Гермиона, стараясь не выдать раздражения в голосе. - Только подтверждение даты регистрации юридического лица. Это публичная информация, доступная через торговый реестр. Гоблин смерил её долгим, немигающим взглядом, в котором читалось нечто среднее между скукой и профессиональным презрением к магглорождённым, слишком хорошо знающим законы. - Торговый реестр находится в другом крыле, - сказал он наконец. - Второй этаж, кабинет двенадцать. Хорошего дня. Она вышла из его кабинета с ощущением, будто выдержала войну нервов и победила лишь с минимальным перевесом, и следующие два часа провела в кабинете двенадцать, копируя записи вручную, потому что фотографирующие чары в архиве были заблокированы против магического копирования - ещё одна маленькая, унизительная деталь гоблинской бюрократии, рассчитанная на то, чтобы утомить любого, кто искал информацию не через официальные, оплаченные каналы. Компания называлась просто: «Фонд взаимопомощи ветеранам магических конфликтов». Название было безупречно нейтральным, из тех, что не вызывают вопросов и не запоминаются надолго, ровно такое, какое выбрал бы человек, разбирающийся в психологии бюрократов, знающий, что скучные названия реже привлекают внимание проверяющих. Дата регистрации значилась чётко, выведенная аккуратным гоблинским почерком: 14 марта 2002 года. Гермиона застыла над записью. Март 2002-го. Она помнила эту дату, так как двумя днями ранее пролистывала архивную опись официальных визитов в главное гринготтское отделение Лондона. Опись, которую нашла случайно, роясь в совершенно другом деле, но которую машинально скопировала себе в блокнот, потому что профессиональная привычка фиксировать всё подряд давно стала частью её натуры. Тогда, копируя, она не придала записи никакого значения. Она достала блокнот, торопливо пролистала назад, к нужной странице. «14 марта 2002 года. Личная аудиенция заместителя главы Аврората К. Шеклболта с управляющим главного лондонского отделения. Тема - не указана. Продолжительность - сорок минут». Гермиона медленно опустила блокнот на колени, глядя перед собой невидящим взглядом. Дата совпадала день в день. Не приблизительно, не с разбросом в неделю, как с переводами через Констанцу, точно, минута в минуту, насколько это вообще было возможно установить по архивным записям почти пятнадцатилетней давности. Она заставила себя не торопиться с выводами. Совпадение дат само по себе не доказывало ничего. Кингсли, тогда ещё заместитель главы Аврората, мог обсуждать с гринготтским управляющим что угодно, от банковской охраны здания Министерства до личных сбережений какого-нибудь высокопоставленного чиновника. Сорок минут - не так уж много для встречи, способной прикрыть учреждение целого фонда. И всё же. Она переписала обе записи рядом друг с другом на чистом листе, обвела даты одинаковым цветом чернил, и, глядя на эту нехитрую визуальную рифму, почувствовала, как знакомая головная боль снова начинает подниматься откуда-то из глубины черепа - тупая, ровная, но с тем самым лихорадочным, ускоряющим мысли оттенком, который она уже привыкла ассоциировать с моментами, когда факты начинали складываться во что-то большее, чем сумма частей. Крам приехал поздно вечером, промокший до нитки - на улице снова шёл дождь, ледяной, колючий, упорно не желающий превращаться в снег. - Ты выглядишь так, будто нашла что-то важное, - сказал он вместо приветствия, стягивая мокрое пальто и оставляя его сохнуть у двери. - Возможно, - сказала Гермиона, пододвигая к нему через стол оба листа с обведёнными датами. - Смотри сам. Он сел, вгляделся в записи, сдвинув брови, и Гермиона наблюдала, как его лицо медленно меняется - от обычной сосредоточенности к тому самому напряжению, которое она уже научилась распознавать за последние недели совместной работы. - Совпадение день в день, - сказал он наконец. - Именно. - Могло быть случайностью, - сказал он, но без особой убеждённости в голосе, будто произносил эту фразу больше по привычке к профессиональной осторожности, чем из реальной веры в неё. - Могло, - согласилась Гермиона. - Но у нас уже накопилось слишком много случайностей, чтобы продолжать называть их этим словом. Крам молчал, разглядывая листы с той методичностью, с которой обычно изучал улики на месте преступления,будто пытался физически впечатать детали в память, прежде чем позволить себе сделать вывод. - Название фонда безупречно скучное, - заметил он наконец. - Кто-то думал наперёд, выбирая его. - Именно поэтому я и хочу узнать, кто стоит за учредительными документами, - сказала Гермиона. - Гоблины не выдадут имена держателей счетов, но учредители юридического лица - не то же самое, что владельцы счёта. Эта информация обязана быть в торговом реестре открыто. - И что реестр говорит? Гермиона слегка поморщилась. - Три номинальных «директора», - сказала она. - Все трое - профессиональные держатели номинальных должностей, судя по формулировкам в документах. Такие люди существуют специально для того, чтобы их имя стояло в бумагах вместо настоящего владельца. У всех троих одинаковый юридический адрес - контора нотариуса в Клуже, занимающаяся исключительно подобными регистрациями. - Тупик, - констатировал Крам. - Не совсем, - возразила она. - Один из трёх номинальных директоров позже фигурирует ещё в двух похожих регистрациях, обе - тоже благотворительные фонды, оба зарегистрированы в течение следующих пяти лет. Слишком много совпадений для одного скромного нотариального клерка из Клужа. Крам посмотрел на неё с чем-то похожим на уважение, смешанное с лёгкой, почти незаметной тревогой. - Ты успела проверить это за один день? - За несколько, - уточнила она. - И да, есть ещё кое-что. Второй фонд из этого списка когда-то фигурировал в деле о нецелевом использовании средств - расследование само собой заглохло через полгода без объяснений, документы я нашла только благодаря случайной перекрёстной ссылке в совершенно другом архивном деле. Она встала, чтобы заварить чай, чувствуя, как усталость последних дней впервые начинает брать своё не только физически, но и эмоционально - редкое, почти забытое ощущение перегрузки, которое раньше было для неё привычным спутником любого крупного дела. - Ты сегодня почти не спал, - заметила она, глядя на него через плечо, пока разливала кипяток по чашкам. - Судя по тому, как ты сидишь. Крам чуть заметно улыбнулся - не той профессиональной, вежливой полуулыбкой, которую она видела на официальных встречах. - Заметила, - сказал он не как вопрос. - Сложно не заметить, когда работаешь с человеком каждый день, - ответила она, ставя перед ним чашку и садясь обратно за стол. Он сделал глоток, поморщился слегка от слишком горячего чая, и Гермиона, глядя на него в этот момент - усталого, промокшего, с тёмными кругами под глазами, - вновь заметила тонкий, бледный шрам, пересекающий его левую скулу почти у самого виска, едва заметный в неярком свете лампы. - Откуда это? - спросила она, не успев обдумать вопрос заранее, что само по себе было для неё редкостью - обычно она формулировала личные вопросы с той же осторожностью, с какой формулировала следственные гипотезы. Крам машинально коснулся пальцами шрама, будто сам о нём успел забыть. - Заповедник, - сказал он после паузы. - Драконица защищала кладку. Мне было двадцать три, я был самоуверен и думал, что подготовка ловца в квиддиче автоматически делает меня быстрее любого разъярённого животного. - И как оказалось? - Оказалось, что нет, - сказал он с той же почти незаметной, застенчивой полуулыбкой. - Шрам - не самое худшее, что могло случиться в тот день. Просто самое заметное. Гермиона молчала, ожидая продолжения, но он, кажется, не собирался развивать тему дальше - коротко пожал плечами и вернулся взглядом к бумагам на столе, будто рассказанного было достаточно, а дальнейшие подробности принадлежали ему одному. - Спасибо, что рассказал, - сказала она тихо. Он поднял на неё взгляд, чуть удивлённый, будто не ожидал благодарности за такую незначительную деталь. - Не самая интересная история, - сказал он. - Дело не в интересности, - возразила Гермиона, сама не до конца понимая, почему ей так важно было это сказать вслух. - Ты редко рассказываешь о себе что-либо, не относящееся к делу. Это первый раз за всё время, что мы работаем вместе. Крам ничего не ответил, но что-то в его позе едва заметно смягчилось - плечи чуть опустились, пальцы вокруг чашки чая расслабились. Гермиона отметила это про себя с той же методичностью, с которой отмечала любые перемены в собственном состоянии, но, в отличие от её симптомов, эта деталь не требовала дальнейшего разбора. Они вернулись к документам через несколько минут комфортного молчания, которое возникает, когда не обязательно заполнять паузы словами. - Мне нужно проследить остальные фонды, зарегистрированные тем же номинальным директором, - сказала Гермиона, придвигая к себе чистый лист. - Если схема действительно системная, должна быть закономерность в датах регистрации. - Какую закономерность ты ищешь? - Не знаю пока, - призналась она. - Возможно, они совпадают с другими значимыми датами в карьере Кингсли. Повышениями, назначениями, официальными визитами. Крам достал из сумки собственный блокнот - потрёпанный, исписанный убористым почерком на двух языках вперемешку, - и принялся листать его в поисках чего-то. - У меня есть список официальных назначений и повышений Кингсли Шеклболта за последние двадцать лет, - сказал он. - Собирал для совершенно другого дела, много лет назад, но, кажется, не выбросил. - Ты хранишь подобные списки просто так? - Привычка, - коротко ответил он. - Никогда не знаешь, что однажды понадобится снова. Они сверили даты, регистрацию второго фонда с датой назначения Кингсли главой Аврората, третьего - с датой его избрания министром. Ни одна не совпала день в день, как в случае с первым фондом и аудиенцией у гринготтского управляющего, но все три ложились в узкий промежуток в две-три недели вокруг соответствующего карьерного события. - Слишком близко для случайности, - заметила Гермиона, обводя даты одну за другой. - Но слишком далеко для прямого доказательства, - возразил Виктор, впрочем, без особой уверенности в голосе. - Каждый раз, когда его положение укреплялось, появлялся новый фонд, - медленно проговорила она, вглядываясь в собственную схему. - Как будто структура расширялась вместе с его властью. Больше полномочий - больше каналов для перемещения денег. - Или больше уверенности в том, что расследовать эти каналы уже некому - добавил Крам. Гермиона откинулась на спинку стула, глядя на разложенные листы бумаги, покрытые её собственным аккуратным почерком вперемешку с пометками Крама, и вдруг ощутила ту особую, головокружительную ясность, которая приходила к ней в моменты, когда разрозненные факты внезапно выстраивались в стройную, пугающую своей логичностью картину. - Мне нужно узнать больше про номинального директора, - сказала она. - Того самого, что фигурирует во всех трёх регистрациях. Если получится выйти на него лично, возможно, он вспомнит хоть что-то о настоящих владельцах фондов. - Это может быть опасно, - заметил Крам. - Если схема действительно тянется настолько высоко, номинальный директор наверняка находится под таким же присмотром, как Иримия. - Значит, нужно действовать осторожнее, чем в прошлый раз, - сказала Гермиона. Крам посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. - Ты сама пойдёшь искать этого человека? - спросил он. - Мы оба пойдём, - поправила она. - В прошлый раз я рисковала в одиночку не потому, что хотела, а потому что записка обязывала меня прийти без тебя. Это другая ситуация. Нет причины действовать поодиночке, если можно действовать вместе. Виктор чуть заметно кивнул, и в этом коротком, почти незаметном жесте Гермиона прочла нечто большее, чем простое профессиональное согласие с разумным планом, - облегчение, которое он, кажется, сам не до конца осознавал, что испытывает. Контора нотариуса, значившаяся юридическим адресом всех трёх номинальных директоров, располагалась в Клуже, в старой части города, застроенной трёхэтажными домами с облупившейся штукатуркой и вывесками, выцветшими от многих десятилетий солнца и дождя. Они добрались туда через два дня, потратив это время на подготовку. Крам через свои контакты в аврорате уточнил, что контора действует легально, без явных признаков связи с криминальными структурами, что само по себе показалось Гермионе странным: слишком респектабельный фасад для схемы подобного масштаба. - Возможно, они сами не до конца понимают, для чего используются их услуги, - предположил Крам, когда они шли по узкой улочке к нужному зданию. - Номинальные директора существуют именно для того, чтобы не задавать вопросов. - Или понимают прекрасно и просто берут хорошую плату за молчание, - возразила Гермиона. Контора оказалась маленькой, тесной, пропахшей старой бумагой и типографской краской - контраст с масштабом схемы, которую они пытались распутать, был почти комичным. За стойкой сидела немолодая секретарша, с подозрением оглядевшая их обоих поверх очков в тонкой оправе. - Мы бы хотели поговорить с господином Ионеску, - сказала Гермиона, называя имя, которое они выяснили из документов торгового реестра. - По вопросу оформления благотворительного фонда. Секретарша смерила их долгим, изучающим взглядом, явно пытаясь понять, стоит ли за этим запросом что-то более серьёзное, чем обычная клиентская консультация. - Господин Ионеску не принимает без предварительной записи, - сказала она наконец. - Мы готовы подождать, - вежливо, но твёрдо сказала Гермиона. Секретарша ещё раз смерила их взглядом, потом, видимо, решив, что отказ создаст больше проблем, чем согласие, коротко кивнула и скрылась за дверью внутреннего кабинета. Ионеску вышел к ним спустя добрых пятнадцать минут - невысокий, полный мужчина средних лет, с тем особым выражением лица профессионального бюрократа, которое умело сочетало вежливость с абсолютной непроницаемостью. - Чем могу быть полезен? - спросил он, приглашая их сесть в маленькой приёмной, заваленной папками с документами. - Мы интересуемся благотворительным фондом «Взаимопомощь ветеранам магических конфликтов», зарегистрированным в 2002 году, - сказала Гермиона, наблюдая за его реакцией с той же внимательностью, с какой изучала финансовые отчёты последних недель. Что-то мелькнуло в глазах Ионеску - короткая, почти незаметная тень, тут же сменившаяся профессиональной невозмутимостью. - Я оформил множество подобных фондов за годы практики, - сказал он ровным голосом. - Боюсь, я не в состоянии припомнить детали каждого конкретного случая без обращения к архивным записям. - Вы также значитесь директором в этом фонде, - уточнил Крам, впервые вступая в разговор. - И ещё в двух похожих организациях, зарегистрированных в последующие годы. Ионеску сложил руки на коленях, поза его стала чуть более скованной, хотя выражение лица оставалось прежним, безукоризненно вежливым. - Номинальное директорство - обычная юридическая практика, - сказал он. - Она позволяет учредителям сохранять анонимность по вполне законным причинам - защита от нежелательного внимания, налоговое планирование, личная безопасность в чувствительных сферах деятельности. - Кто настоящие учредители этого конкретного фонда? - спросила Гермиона прямо. Ионеску посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и Гермиона впервые заметила, как его пальцы, до этого спокойно лежавшие на коленях, чуть сжались. - Условия моей практики предполагают строгую конфиденциальность в отношении клиентов, - сказал он наконец. - Даже если бы я помнил детали данного конкретного случая, я не имел бы права их раскрывать без соответствующего судебного постановления. - Речь идёт о расследовании обстоятельств смерти старшего аврора, - сказал Крам, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучали жёсткие, официальные нотки, знакомые Гермионе по первым дням их знакомства в Бухаресте. - Отказ от сотрудничества может быть расценен как препятствование правосудию. Ионеску побледнел едва заметно, но голос его остался ровным. - Я, разумеется, готов оказать любое законное содействие следствию, - сказал он осторожно. - Но повторюсь: я искренне не располагаю информацией сверх той, что уже содержится в официальных документах реестра. Гермиона поняла - по едва уловимому напряжению в его позе, по слишком аккуратно взвешенным словам - что он лжёт, но лжёт профессионально, годами отточенной, почти безупречной ложью человека, привыкшего защищать чужие секреты как собственные. - Хорошо, - сказала она, поднимаясь. - Благодарим за уделённое время. Они вышли из конторы в холодные сумерки клужской улицы, и Гермиона, застёгивая пальто, чувствовала, как разочарование от очередного тупика смешивается с чем-то ещё - упрямой, растущей решимостью не отступать. - Здесь, нужен другой подход. - сказала Гермиона, когда они отдалились от здания на достаточное расстояние - Какой? Она задумалась, глядя на тёмное, затянутое тучами небо над черепичными крышами старого города. - Возможно, стоит поискать не через него, а вокруг него, - сказала она наконец. - Найти клиентов, которые пользовались его услугами и позже, по каким-то причинам, разочаровались в его конфиденциальности. Людей, которым он не смог помочь, несмотря на все свои профессиональные принципы. - Разумно, - согласился Крам. - Но это займёт время. - У нас есть время, - сказала Гермиона с тихой, упрямой решимостью в голосе. - Возможно, не так много, как хотелось бы, но пока оно есть. Обратная дорога в Бухарест заняла несколько часов, и большую часть пути они провели молча, каждый погружённый в собственные мысли о том, как продолжить расследование, зашедшее в очередной, хотя и не окончательный, тупик. Уже глубокой ночью, когда машина въехала в пределы города, Крам вдруг заговорил, нарушая долгое молчание: - Тебе не приходило в голову, что чем ближе мы подбираемся к правде, тем больше это будет напоминать не одно преступление, а систему, встроенную в саму структуру власти? Гермиона повернулась к нему, удивлённая непривычной философской ноткой в его голосе. - Приходило, - сказала она тихо. - Систему нельзя просто арестовать, - сказал Крам. - Систему нужно разобрать по кусочкам, и на её месте всегда может вырасти что-то похожее, если не устранить саму возможность её существования. Гермиона молчала, обдумывая его слова, и вдруг поняла, что за прошедшие недели совместной работы Крам стал для неё не просто соратником по расследованию, а кем-то, чьё мнение она начала ценить не только за профессиональную компетентность, но и за глубину мышления, за то, как он умел видеть за отдельными фактами более широкую, более тревожную картину. - Спасибо, что поехал со мной сегодня, - сказала она, когда машина остановилась у знакомого подъезда. - И не только сегодня. Крам посмотрел на неё в полумраке салона, и что-то в его взгляде смягчилось, стало менее профессионально-сдержанным, более человеческим. - Не за что благодарить, - сказал он тихо. - Я делаю это не только по долгу службы. Он не стал развивать мысль дальше, а Гермиона не стала настаивать на объяснении - некоторые вещи, она уже понимала, лучше оставлять невысказанными до тех пор, пока не придёт время для них созреть окончательно. Она вышла из машины, поднялась по знакомой лестнице в квартиру, полную бумаг и полураскрытых тайн, и, уже засыпая, поймала себя на мысли, что список необъяснённых фактов, который она вела последние недели, начал куда чаще прерываться другим списком - список маленьких, незначительных деталей о человеке, который методично, шаг за шагом, без громких слов и признаний, становился для неё чем-то большим, чем просто напарник по расследованию. Тонкий шрам на скуле. Привычка хранить старые списки просто на всякий случай. Короткое, почти незаметное смягчение в голосе, когда речь заходила не о деле. Она не знала пока, что делать с этим списком, - но, в отличие от списка необъяснённых симптомов собственного тела, этот список не пугал её. Он просто был там, тёплый и растущий, среди всего остального холодного, аналитического шума, заполнявшего теперь каждый её день. Как минимум, у неё появился шанс вернуть старого друга, общение с которым так резко прервалось. Наутро, едва проснувшись, Гермиона вернулась к работе с прежней методичностью, но что-то в её внутреннем состоянии изменилось - не резко, а тем же постепенным, едва уловимым образом, каким когда-то исчезала из её жизни способность чувствовать. Только теперь процесс шёл в обратную сторону. Она разложила на столе схему трёх фондов, три даты регистрации, три карьерных события в жизни Кингсли Шеклболта, и рядом - короткий список идей, как подступиться к молчаливому нотариусу из Клужа с другой стороны. Пункт первый: найти бывших клиентов Ионеску, разочарованных в его конфиденциальности. Пункт второй: проверить, не всплывало ли имя нотариуса в других, не связанных на первый взгляд делах, - возможно, через архивы, к которым у Крама был доступ через аврорат. Пункт третий, добавленный чуть позже, после недолгого раздумья: узнать, не финансировал ли какой-либо из трёх фондов конкретные проекты, оставившие бумажный след, - гранты, пожертвования, публичные мероприятия, которые могли бы связать абстрактную схему с чем-то куда более осязаемым. Она как раз заканчивала записывать третий пункт, когда за окном послышался знакомый шелест крыльев - почтовая сова, доставившая короткую записку от Крама, написанную его убористым, торопливым почерком: «Нашёл кое-что про второй фонд. Приеду через час». Гермиона отложила перо, глядя на записку с тем же смешанным чувством тревоги и предвкушения, которое давно стало для неё привычным спутником каждого нового поворота в расследовании. Час до его приезда она провела, методично пересматривая все три схемы фондов ещё раз, будто надеясь, что при десятом прочтении откроется что-то новое, и, глядя на аккуратные, ровные строчки собственного почерка, поняла, с нетерпением ждёт не столько разгадки очередной тайны, сколько самого момента, когда снова услышит знакомые шаги на лестнице. Крам приехал даже раньше обещанного часа, с тем особым выражением лица, которое она уже научилась распознавать как знак настоящей находки, не торжество, а скорее сосредоточенная, почти суровая серьёзность человека, понимающего вес того, что он несёт. - Второй фонд, - сказал он, едва переступив порог, не тратя времени на приветствия. - Тот, что был связан с расследованием о нецелевом использовании средств. - Что удалось найти? Он достал из сумки тонкую папку, явно скопированную второпях - страницы лежали неровно, некоторые слегка помятые. - Я поднял старые сводки аврората за тот период, - сказал он, раскладывая бумаги на столе. - Расследование о нецелевом использовании средств завели после анонимного сигнала от одного из сотрудников фонда. Дело вела младший следователь, некая Ана Войку. Гермиона замерла, услышав фамилию. - Войку, - повторила она медленно. - Это имя мне знакомо. - Тебе не должно быть знакомо, - сказал Крам, чуть нахмурившись. - Дело закрыто, не публиковалось. - Оно было в списке, который я составляла ещё в самом начале, - сказала Гермиона, доставая свой первый бухарестский блокнот и лихорадочно листая страницы в поисках нужной записи. - Среди имён, всплывавших в связи со структурой, которую упоминал Флетт в своих записях. Я тогда не смогла найти контекст и отложила это как непроверенную зацепку. Она нашла нужную страницу - там, аккуратным её собственным почерком, значилось: «Войку - возможно, курирует финансовые потоки? Проверить отдельно». - Три недели назад ты уже держала в руках нить, которая теперь возвращается с другой стороны, - заметил Крам, вглядываясь в старую запись. - Значит, Войку - не просто имя из структуры Флетта, - медленно проговорила Гермиона, чувствуя, как знакомое ощущение снова разгорается где-то за глазами. - Она попыталась расследовать один из этих фондов задолго до того, как мы вообще начали копать. - И расследование заглохло, - напомнил Крам. - Так же, как заглохло дело 2003 года. Так же, как заглохло всё остальное, что подбиралось слишком близко. - Что случилось с самой Войку? - спросила Гермиона, чувствуя, как в груди поднимается тревога иного рода - не за себя, а за незнакомую женщину, чьё имя теперь связывало сразу несколько нитей расследования. Крам полистал папку, нашёл нужную страницу. - Перевод в другой отдел, - сказал он, и в голосе его прозвучала знакомая нотка, с которой он всегда произносил подобные формулировки. - Формально - повышение. По факту - из оперативной работы в кабинетную должность, подальше от текущих дел. - Она жива? - Насколько я могу судить по последним записям кадровой службы - да, - сказал Крам. - До сих пор числится в министерстве, хотя и на незаметной должности. Гермиона посмотрела на него, чувствуя, как в голове уже начинает выстраиваться следующий шаг расследования, куда более рискованный, чем всё, что они предпринимали до сих пор. - Мне нужно поговорить с ней, - сказала она. - Это может быть опасно для неё самой, - предупредил Крам. - Если она однажды уже поплатилась должностью за излишнее любопытство, появление вдовы Флетта с теми же вопросами может создать ей серьёзные проблемы. - Тогда нужно действовать так, чтобы это выглядело случайной встречей, - сказала Гермиона, чувствуя, как в ней просыпается тот самый расчётливый, стратегический ум, который она столько лет использовала для куда менее значимых задач. - Не официальный визит. Что-то более естественное. Крам задумался, глядя на разложенные бумаги. - У меня есть идея, - сказал он наконец. - Но она потребует времени на подготовку. - Сколько? - Несколько дней, - сказал он. - Но если сработает, вместо короткого разговора - мы получим в союзники человека, который сам когда-то шёл по этому же следу и помнит, где именно споткнулся. Гермиона кивнула, чувствуя, как усталость этого долгого дня смешивается с тем особым, почти забытым чувством предвкушения, которое приходит, когда расследование наконец начинает двигаться в правильном направлении после череды тупиков. - Тогда у нас есть несколько дней на подготовку, - сказала она, убирая со стола не относящиеся к делу бумаги, освобождая место для нового, ещё не написанного плана. - И, кажется, впервые за долгое время я вижу, куда именно ведёт эта нить. Крам посмотрел на неё - усталую, взъерошенную, с чернильным пятном на пальцах и той особой ясностью во взгляде, которая появлялась у неё в моменты настоящего профессионального азарта, - и что-то в его собственном выражении лица смягчилось, приобрело оттенок, который Гермиона пока не решалась назвать напрямую даже в собственных мыслях. - К Войку, - сказал он тихо, будто скрепляя это имя печатью общего решения. - К Войку, - повторила она. За окном дождь наконец сменился редким, робким снегом, и Гермиона, глядя на медленно кружащиеся в свете фонаря снежинки, подумала о том, что список необъяснённых фактов, который она вела последние недели, снова пополнился новым именем - но теперь это имя не пугало её тупиком, а обещало дверь, ведущую куда-то дальше вглубь схемы, которая теперь связывала воедино гибель Рона, флаконы из Констанцы, три благотворительных фонда и женщину-следователя, чья карьера когда-то оборвалась ровно там, где начиналось всё то, что они с Крамом теперь пытались распутать заново. Следующие два дня ушли на подготовку. Крам выяснил, что Ана Войку теперь возглавляла крошечный, почти декоративный отдел международного документооборота - должность, придуманная, судя по всему, специально для того, чтобы держать человека при деле, но подальше от всего, что могло представлять реальный интерес. По четвергам она обедала в одной и той же маленькой столовой неподалёку от министерства, всегда одна, всегда за одним и тем же угловым столиком. - Естественная встреча, - сказал Крам, раскладывая на столе примитивный набросок плана - расположение столиков, время, вход и выход. - Ты окажешься там случайно, как турист, ищущий, где пообедать. Ничего, что могло бы связать тебя с расследованием в глазах случайного наблюдателя. - А ты? - Останусь снаружи, - сказал он. - Моё лицо слишком узнаваемо в определённых кругах. Если нас увидят вместе рядом с Войку, это скомпрометирует её мгновенно. Гермиона кивнула, признавая разумность плана, хотя мысль о том, чтобы снова действовать в одиночку, пусть и в куда более безопасной обстановке людной столовой, отозвалась в ней лёгким, но узнаваемым эхом тревоги после истории с Иримией. - Что я должна ей сказать? - спросила она. - Прямой вопрос про фонд наверняка спугнёт её мгновенно, если она хоть немного напугана тем, что случилось с её карьерой. Крам задумался, побарабанив пальцами по краю стола. - Начни издалека, - сказал он наконец. - Ты вдова аврора, расследующая обстоятельства его смерти. Это чистая правда, и в её глазах это не будет выглядеть угрозой. Упомяни флаконы, изъятия, посмотри на её реакцию. Если она действительно причастна к тому расследованию много лет назад, упоминание этой темы её выдаст - даже если она не скажет ни слова в ответ. - А если не выдаст? - Тогда попробуем другой путь, - сказал Крам. - Но я почти уверен, что получится. Люди, которых заставили замолчать против воли, редко забывают то, из-за чего их заставили замолчать. Гермиона провела остаток вечера, репетируя в голове возможные повороты разговора, мысленно, проговаривая варианты реплик и реакций, как делала когда-то перед особенно сложными экзаменами в Хогвартсе. Старая привычка, оказавшаяся неожиданно полезной спустя столько лет. Крам, глядя на то, как она рассеянно шевелит губами, беззвучно проговаривая слова, не удержался от короткого, тёплого замечания: - Ты готовишься к этому разговору так, будто сдаёшь экзамен по трансфигурации. - Привычка, - сказала она, слегка смутившись. - Я всегда так готовилась к важным вещам. Кажется, не разучилась. - Не вижу в этом ничего плохого, - сказал он мягко. - Некоторые привычки стоит сохранять, что бы ни происходило вокруг. Гермиона посмотрела на него долгим взглядом, чувствуя, как в груди разливается тепло, не имеющее никакого отношения к расследованию, к флаконам, к запутанной сети фондов и подставных директоров. Впервые за много лет кто-то говорил с ней не о том, какой она должна быть, а о том, какой она уже была, - и находил в этом не повод для критики, а нечто достойное сохранения. - Спасибо, - сказала она тихо. Крам не ответил, только слегка наклонил голову, и в этом жесте было больше, чем в любых словах, которые он мог бы подобрать. Ночь перед встречей с Войку Гермиона спала на удивление спокойно, без того навязчивого чувства тревоги, которое обычно предшествовало рискованным шагам расследования. Возможно, дело было в присутствии рядом человека, на которого она теперь могла положиться без оговорок. Возможно - в том, что список необъяснённых фактов, который она вела с самого начала, наконец начинал складываться в нечто, напоминающее не хаос, а структуру, пусть пока и неполную. Она уснула, думая не о Войку и не о фондах, а о короткой, тёплой фразе, сказанной Крамом несколько часов назад, и о том, что список маленьких, незначительных деталей о нём, который она вела параллельно с основным расследованием, теперь занимал в её мыслях куда больше места, чем она готова была признать даже самой себе. Утром, собираясь на встречу, она в последний раз пробежала глазами по разложенным на столе документам - три даты регистрации, три карьерных вехи, имя Аны Войку, обведённое в блокноте новыми чернилами поверх старой, полузабытой пометки. Список только рос, но впервые за долгое время его рост не пугал её масштабом неизвестности, а казался движением вперёд, шаг за шагом приближающим её не только к разгадке гибели Рона, но и к тому, кем она была прежде, чем чья-то тщательно продуманная схема решила сделать её тише, спокойнее, удобнее для всех, кроме неё самой. Она застегнула пальто и, бросив последний взгляд на разложенные бумаги, вышла из квартиры навстречу очередному по-зимнему серому бухарестскому утру - навстречу разговору, который, она была почти уверена, должен был сдвинуть расследование с мёртвой точки куда сильнее, чем всё, что им удавалось найти прежде. На углу улицы, у той самой лавки, где она обычно покупала чай, Крам уже ждал её, прислонившись к стене с деланой небрежностью человека, случайно оказавшегося поблизости. Он коротко кивнул ей, не произнося ни слова, и этот безмолвный жест почему-то придал ей больше уверенности, чем могла бы придать любая напутственная речь.