Сдать проект, собрать себя

Не было ничего более противоестественного, чем Вэй Усянь, стоящий посреди безупречно убранного двора на белом щебне. — Терпеть не могу щебёнку, — сказал тот, уже спокойный, удовлетворённый, ухмыляющийся. — Мгм? Волнение, до сих пор едва заметное, постепенно надвигалось. — Представь, сколько я потом буду выковыривать её из протекторов? — И демонстративно помахал ногой. Вдруг сделался серьёзным и произнёс: — Солнце, я не полезу в вашу беседу. Хочу, но не полезу. Но я тут. Да? Лань Ванцзи кивнул и твёрдым шагом направился к главному павильону. Три ступени, раздвижные двери. Обязательно разуться. Вэй Усянь. У него носки были в цвет рубашки, и, сняв обувь, он ничуть не испортил тщательно выстроенный образ. Оглядывался, и Лань Ванцзи — вместе с ним, словно никогда не видел этого тёмного деревянного интерьера, этих узких окон. — Дядя ждёт в гостиной, — без сомнений сказал Лань Ванцзи. Предсказуемо, тот был слишком зол, чтобы выйти навстречу. Более того, он надел костюм. Поднялся, стоило им войти, и посмотрел Лань Ванцзи в глаза, не удостоив Вэй Усяня даже взгляда. — Дядя. — Лань Ванцзи поклонился. — Позволь представить… — Я знаю всё, что меня интересует, не утруждай себя и меня. Вспыхнули мочки ушей — от возмущения. У стола, демонстративно, стояло два стула. Дядя подозревал, что Лань Ванцзи приедет не один, и настойчиво показывал, что третьего здесь не ждут. Сердце подскочило и забилось в горле. Дядя умел быть жёстким. Ох, как до него далеко. Только ставки слишком высоки. — Усянь, это мой дядя, господин Лань Цижэнь. — Да, я много слышал о господине Лане, — ответил Вэй Усянь. Дядя сощурил глаза и велел: — Сядь. Не «сядьте». Есть такая стратегия — исключение из переговоров, классическое разделение и изоляция. Примешь навязанные условия — проиграешь. Что ж, стул у окна в другой части гостиной вполне подошёл. Лань Ванцзи молча принёс его, поставил к столу и жестом предложил Вэй Усяню сесть. Никаких пояснений или комментариев. Любое слово — крючок. На дядю не подействует фирменный тяжёлый взгляд, он сам умел ломать людей. Никогда в жизни Лань Ванцзи не думал увидеть его в роли своего противника. Смотреть в его лицо и готовиться к удару, а не ждать советов или мягкого внушения. Кто первым нарушит затянувшуюся паузу — тот поставит себя в невыгодное положение. Лань Ванцзи это знал, дядя это знал. Тем не менее, одному из них пришлось бы заговорить. И, как ни странно, дядя взял на себя эту роль. Сказал спокойно, даже устало: — Ты меня глубоко разочаровал. Лань Ванцзи промолчал. Да. Безусловно. Давно и наверняка. Он не был тем человеком, которого дядя хотел вырастить. Не считая работы, в его жизни не было ничего предписанного домашними правилами. Он выбирался в бесцельный отпуск, проводил вечера с друзьями, понемногу учился смеяться, исправно посещал психотерапевта, пил в небольших дозах алкоголь, ел мясо, любил кофе, смотрел фильмы и играл в видеоигры. Не говоря уже о том, что с высокой регулярностью занимался сексом с мужчиной, с которым ещё и не состоял в браке. Это должно было разочаровывать. Но доктор Су нередко повторяла — только сам человек отвечает за свои чувства. Эта концепция небыстро, но всё же укладывалась в голове. Говоря грубее: разочарование дяди — это его дело. — Мне жаль. Правда. Он предпочёл бы знать, что тот, кто его вырастил как родного сына, гордится им. Хотя бы радуется за него. — Столько лет я берёг тебя от порока и безумия. Но ты всё равно поддался им. Я не стану тебя ругать. Это не твоя вина. Причина в тяжёлом наследии и в недостаточно сильной воле. Я закалял её, но этого не хватило. Ты поддался соблазну разврата. Не отвечать на заведомо провокационные реплики. Дядя сам этому учил, а Лань Ванцзи был хорошим учеником. Больно. Очень больно. Но эту боль нужно было отложить на потом, укрыть за пеленой спокойствия. Вдруг взгляд дяди потеплел на пару градусов. — Ванцзи, ты оступился. Молодость, горячая кровь, гены, которые передались тебе от моего несчастного брата — вот объяснение. Я знаю тебя с рождения. Ты не дурной человек, в тебе нет низости. Напротив, я, наверное, слишком оберегал тебя. Ты вышел в мир слишком чистым и не устоял против грязи. О, я знаю… — Легчайшая улыбка. Дядя погладил бородку. — Я знаю, что ты сейчас будешь говорить. Что это настоящие чувства, любовь, смысл твоей жизни. Поверь, каждый юноша на твоём месте сказал бы так же. Дальше ты будешь расхваливать достоинства… — Он снова едва взглянул на Вэй Усяня. — Объекта своих чувств. Откуда я это знаю? Из опыта. — Я ценю ваш опыт, дядя. Однако я не собирался говорить об этом. Вэй Усянь сидел совершенно неподвижно, даже ничего не крутил в пальцах. Только губы побелели. Лань Ванцзи тоже не двигался. Дядя поглаживал бородку. Невозможно извиниться за подобное. Лань Ванцзи не собирался даже пробовать. Дядя вызвал его — пускай сам решает, что говорить дальше. — В таком случае, о чём? Слегка пожал плечами. — Или ты ждёшь, пока я начну ругаться? Отправлю тебя думать о своём поведении? Я хотел бы это сделать, поверь. Но не буду. Ты глубоко разочаровал меня, нанёс тяжёлое оскорбление многим поколениям нашей семьи и подставил под удар репутацию компании. Я уже не говорю о том, что ты запятнал себя тем, о чём отвратительно даже говорить. Гармоничными счастливыми отношениями с любимым человеком. — Твоя ответственность, Ванцзи, это исправить ситуацию. Постараться компенсировать нанесённый урон. Ты понимаешь меня? — Пауза. — Если ты испытываешь проблемы с речью, помолчи и соберись с мыслями. А потом чётко ответь мне, что ты должен сделать. — Не испытываю. Усилиями Вэй Усяня, Эмили и доктора Су он с трудом мог вспомнить, когда в последний раз не в силах был заговорить. — Пока я не уверен, что понимаю ход ваших мыслей, дядя. — Вот как. — Даже намёк на улыбку исчез. — В таком случае, я буду предельно конкретен. Ты должен вернуться домой и полностью прекратить… эту мерзость. Вспомнить, что ты принадлежишь к уважаемой семье. Вспомнить о собственном достоинстве, наконец. — Нет. Там, в глубине узких небольших глаз, впервые блеснуло нечто живое, неконтролируемое. Может, возмущение. — Ты был упрям уже в три года. Кажется, в двадцать пять ничего не изменилось. Хорошо, я спущу и эту вольность из любви к тебе. Во все времена у тебя был всего один недостаток, Ванцзи. Непомерное упрямство. Ты сейчас смотришь на меня, хмуришь брови, думаешь, что взрослый и всё решил. А я вижу малыша, который с тем же лицом отказывается есть кашу. Внутри что-то сдавило. Наверное, это было очевидно. Любой бы сказал, что это очевидно, только Лань Ванцзи не замечал. Для дяди он вовсе не был взрослым. Его учёба, проекты, успехи в работе — не более чем пирамидка, построенная ребёнком. Очень упрямым ребёнком. «Что за глупое упрямство!» Скорее всего, его ругали за это и раньше, но запомнился как первый тот самый раз, когда он снова пришёл в мамину пустую комнату. «Это бессмысленно. Мама сюда не вернётся, она умерла. Мы уже говорили об этом. Хватит упрямиться». Звучало как полная ерунда. Мама ведь не могла не вернуться. Это как в тот раз на прогулке, когда он потерялся. Мамы некоторое время не было, но она же пришла! Или дома: иногда ищешь её — а её нет. Надо было остановить поток воспоминаний, но он не мог этого сделать. Слишком много всего. Внезапно он почувствовал тёплое прикосновение. Машинально переплёл пальцы с пальцами Вэй Усяня и слегка улыбнулся. А чего терять? — Я здесь, солнце. Да, здесь, и это главное. С ним не может быть страшно. Дядя услышал и увидел всё. И на их сцепленные руки посмотрел прямо. Снова огладил бородку и заметил задумчиво: — Вероятно, я не осознавал, насколько тебе бывало одиноко, Ванцзи. Утоли моё любопытство, как давно началось твоё… увлечение? — На моём третьем курсе. — Полагаю, поездка в Лондон, которую твой друг так беззастенчиво выпросил за тебя, способствовала развитию ситуации. Что ж, мне неприятно знать, что ты обманул моё доверие. Тем не менее, я могу понять. Да, ты всегда был одиноким. В отличие от Сичэня, тебе никогда не удавалось найти товарищей. Вероятно, дело было в твоей речевой проблеме. Палец прошёлся по ладони — крошечный жест поддержки. — Тебя быстро увлекли яркие краски. Ты увидел воплощение всего, от чего я старался тебя уберечь, и кинулся навстречу. Я ожидал от тебя больше зрелости, но напрасно. Ты схватился за погремушку. Злость. Вспыхнула ощутимая злость, особенно от того, как дрогнула рука в руке. «Погремушка». Три года Лань Ванцзи потратил на то, чтобы донести до твердолобой головы самого дорогого в жизни человека, что это не временно, не случайность, не увлечение, а однозначный, окончательный и не подлежащий обсуждению выбор. И ему совершенно не нравилось, что кто-то, даже собственный дядя, ставит под угрозу результаты его долгой работы. — Раньше это место занимал Сичэнь, разумеется. Ты всегда был к нему болезненно привязан. Как я ни пытался этого исправить, ты заливался слезами, стоило ему уйти. Твой брат куда более сдержанный, но сложно не назвать его харизматичным. Лишившись опоры в его лице, ты выбрал что-то относительно схожее. Злости становилось всё больше. Если бы он потерял самоконтроль, то обязательно спросил бы: «Дядя, подскажите, что общего между Вэй Усянем и Лань Сичэнем? Хотя бы одно сходство». Но он сдерживался. — Ты смотришь и думаешь, как убедить меня, что ваши отношения имеют смысл. Я смотрю и вижу перед собой запутавшегося мальчишку, который засмотрелся на фейерверк и забыл обо всех делах. Каково тебе будет, когда фейерверк наскучит? Нелепость и чушь. — От шести месяцев до полутора лет, — сказал он, поднимая взгляд над дядиной головой, благо, рост позволял это делать с комфортом. — Что ты имеешь в виду? Это называется «сяньшоу ли», атакующий ход, при котором противник вынужден защищаться крайне невыгодным ему образом, терять очки или позицию. Показать свою некомпетентность даже в мелком вопросе и переспросить — это пожертвовать позицией. — От шести месяцев до полутора лет, по мнению учёных, длится «фейерверк». Заметное повышение уровня окситоцина при влюблённости. На фоне него — снижение тревожности и блокировка критического восприятия партнёра. С моего третьего курса прошло больше времени. Обыкновенный научный, если не сказать научно-популярный факт. Дядя сложил руки на груди и спросил недовольно: — Давно ли ты считаешь уместным поучать меня? Вероятно, ты забыл также и все уроки о сыновнем долге и об уважении к старшим? — Моей целью не было проявить неуважение, дядя. Это правда. — Разве? Пренебрегать семьей, компанией, поворачиваться спиной ко всему, чему тебя учили, ты называешь уважением? Горделиво бросать мне в лицо бессмысленные факты — уважение? «Принеси прут», — обычно следовало за словами, сказанными таким тоном. И хотя этого не повторилось бы, левая рука дёрнулась. Вэй Усянь накрыл её второй ладонью. Спорить он не стал. Никаких оправданий. В любом случае, всему тому, что он сделал, оправданий нет. Прощения тоже. — Что ж, я вижу, всё, что тебе дали, стоит для тебя меньше, чем нездоровая прихоть. Горько это осознавать. Укололо. «Всё, что я тебе дал». Лань Ванцзи не существовало бы на свете без дяди, его суровой школы, мудрых наставлений, без нечастых, но глубоких бесед с ним. Дядя пожертвовал всем ради них с Сичэнем. Но разве это значит, что необходима ответная жертва? — Я благодарен за всё, что вы сделали для меня, дядя. Я глубоко уважаю вас и… — А говорил ли он это хоть раз? Ещё и так, глядя в лицо? — И люблю как отца. Вероятно, не существовало слов, которые сильнее выбили бы дядю из колеи и больше изумили. Он поперхнулся вдохом, замер. — Но не живу под вашим контролем. Если бы это было возможно в нашей стране, Вэй Усянь стал бы моим мужем уже давно. Это не изменится. Очень надолго воцарилась тишина, только неслитное дыхание троих человек, шум ветра за окном и отдалённый лай собак. Лань Ванцзи вслушивался привычно. Дядя резко встал, отошёл, скрестил руки на груди. Лань Ванцзи тоже поднялся и качнул головой. Вэй Усянь понял намёк и остался сидеть. Ему не стоило вмешиваться сейчас. — Я понял твою позицию, Ванцзи, — сухо проговорил дядя. — Ты взрослый человек и сам решаешь, как и с кем жить. Не опираясь на нормы морали или правила семьи. Заявляя мне это в лицо, ты уверен, что не столкнёшься с последствиями? Лань Ванцзи снова поднял брови. Как раз был убеждён в обратном. — И не стоит упрямо молчать! На что ты рассчитываешь? Лань Ванцзи промолчал. Не упрямо, а разумно. Он потом осознает, что рассорился с одним из двух оставшихся кровных родственников. Но пока шли переговоры, а в них не до нежностей и не до вежливости. На глупые и риторические вопросы отвечать нельзя. Это слабость. — Возможно, ты до конца не осознаёшь, что сейчас вся твоя жизнь строится вокруг того, что старшие заботятся о тебе. Я, твой брат — мы делаем твою жизнь комфортной и безопасной. У тебя есть место в компании, твоё будущее определено. У тебя есть квартира, свободные деньги. За тебя всегда вступятся. — Осознаю. Разумеется. Хотя дядя во многом и ошибался. Они жили в квартире Вэй Усяня, Лань Ванцзи никогда не тратил ни юаня сверх суммы, которую получал бы на своей должности, а что до места в компании — все метрики показывали, что он на голову эффективнее любого из коллег. — Чем ты займёшься, если утратишь это? А он утратит? — Работой. — Политика компании консервативна. Ты можешь потерять должность. Лань Ванцзи нахмурился. Эту карту он доставать не желал, грубо, примитивно и унизительно для участников. — Два оффера. Бессрочные. Компания-конкурент и, конечно, «Пристань Лотоса», куда господин Цзян его упорно переманивал, обещая золотые горы. — Ты решил, к кому уйдёшь? Горько. Он сглотнул и отвернулся, взглянул на старую расписанную вазу. Династия Мин, конечно, не семейный артефакт, просто подарок деловых партнёров. Когда-то семья Лань была не только обеспеченной, но также могущественной и многочисленной. Что осталось? Средний бизнес. Сумасшедший глава семьи в лечебнице, измотанный дядя и они с братом. Брат — поломанный ничуть не меньше, с этими своими мягкими полуулыбками и позицией: с таким наследием лучше и вовсе не заводить детей. Безопаснее. Он сам — в отношениях с мужчиной, ради которого готов бросить всё. На них закончится история семьи Лань. Семьи, принадлежностью к которой он всегда гордился. — Я предпочту остаться. Я останусь, если нужен компании. И семье. Ещё несколько мгновений — выдержать прямой взгляд. И, наконец, равнодушное: — Ступай. Ни прощания, ни приглашения на чай, ни проклятий и запретов. Просто нежелание больше видеть. Они с Вэй Усянем вышли из дома, за ворота. Даже не сопротивляясь, Лань Ванцзи рухнул на пассажирское сидение. Вэй Усянь занял водительское место и тронулся, не настраивая кресло и зеркала под себя. Преимущества почти одинакового роста. Посёлок застраивался. Когда-то были сплошные пустоши, а теперь земля дороже золота. По тротуару прошли молодые родители с коляской. Какие-то фрагменты, обрывки, картинки, звуки… Он внезапно осознал, что машина не двигается, что он утыкается Вэй Усяню в грудь лицом, а тот гладит его по спине. — Тш-ш, солнце, всё хорошо, мы ушли оттуда. Как ты был крут. Ты умничка. Всё хорошо, всё позади. Тихо-тихо. Ты больше туда не пойдёшь. Тебе не придётся это делать, я тебе обещаю. Никогда больше не допущу. Ну, всё в порядке. Плевать. На всё плевать. Ты мой. Кажется, до сознания дошло только последнее предложение. Подняв голову, Лань Ванцзи попытался улыбнуться и повторил: — Я твой. Вэй Усянь принялся бережно вытирать ему слёзы. Не стыдно. С ним — не стыдно. — Ты как? — Мгм… — Ясненько. Наберём Сичэня? Спорим, они уже снова встретились втроём и бегают по потолку на нервах. — Мгм… — Окей, не наберём. Минуту, я ему напишу. Достал телефон и отправил короткое сообщение. — Готово. Давай в магазин зарулим? Мы с тобой всю воду выпили, а тебе бы попить. М? — Мгм… — А что тогда? Лань Ванцзи задумчиво откинулся на спинку. Прикрыл глаза. Это не самый подходящий момент, с одной стороны. С другой — как раз наоборот. — Усянь. — Ау? — Ты выйдешь за меня замуж? Мёртвая тишина слева. — М… Я моргнул, и у нас приняли новый закон? Так-то, конечно, да, но… — Не приняли. Дания. Либо Аргентина. При учёте действующего «шенгена» процесс займёт не более полутора месяцев. В Аргентине немного быстрее, но дольше перелёт. В Китае — соглашение об опекунстве, которое, не являясь свидетельством о браке, по сути, наделяет партнёров необходимыми правами. Среди них: получение медицинской информации, посещение в реанимации, принятие решений о прекращении поддержания жизни, представление интересов в суде, посещение в местах… Мгм? Вэй Усянь нервно и громко заржал. — Ты прекрасен, — сказал он, загибаясь от неуместного смеха. — Только ты можешь сделать предложение со списком документов. Хорошо не распечатал. Знаешь, обычно люди используют кольца… Уф… — Тебе не нужно ещё одно кольцо, — возразил Лань Ванцзи. — А я своё уже ношу. Ему было неважно, на каком пальце носить. Кольцо, сделанное руками Вэй Усяня, он считал обручальным и не снимал никогда, ни на ночь, ни в душе, ни для занятий музыкой. Часть его тела. — Ванцзи! Иди сюда. — Вэй Усянь повернулся в кресле, поджал под себя одну ногу, чтобы было удобнее тянуться, и закинул руки Лань Ванцзи на шею. Пригладил волосы. — Да, я выйду за тебя замуж. В Аргентине, Дании и Папуа Новой Гвинее. Где скажешь. В идеале — вот прямо сейчас. Завтра? Хотя бы к четвергу! — Он улыбался всё шире, и в глазах плясали огоньки. — Ванцзи… Я тебя люблю. Лань Ванцзи его не поцеловал, а прижал к себе, цепляясь за спину двумя руками. — Я тебя люблю, Вэй Усянь.