29585 дней Победы

Ночь эта выдалась теплая на счастье. Было тихо, вдалеке слышались обстрелы. В землянке сидело трое: Савелий, Константин-старшина и раненый связист Олег. На маленькой покосившейся табуреточке стояла киросиновая лампа, а рядом Савелий писал письмо. Константин покуривал папиросу, поглядывал на сопящего связиста, разложенного на мешках и земле. — Темная ночь... Только пули свистят по степи, Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают... — Савелий тихо, протяжно завыл. — Товарищ Давыдов, вы чего это распелис? — Константин недовольно зыркнул на паренька. — Да вот, товарищ майор, письмо пишу Зиночке. Вспомнил. Савелий глянул в дырку в окопе на черное поле. За окном бушевала гроза, громыхали молнии. Тонкой струйкой стекала вода, мокла земля. Они втроем сидели немного поодаль от остальной роты, бинтовавшей кто что. Половина спала, остальные тихо пепекидывались тоскливыми фразами. Все устали после боя. — А что за Зиночка, товарищ Давыдов? — поинтересовался Константин. — Жена моя, товарищ майор. Любимая жена. — Савелий мечтательно посмотрел в пустоту. Потом вынул из кармана фотографию девушки в красивом платье в горошек и с ласточкой из красивых синих камушков на голове. — Жена моя, с доченькой меня ждут. — отдал фотографию Константину. По прохудившейся жестяной крыше стучал часто ливень. Связист перестал постанывать и принялся похраповать, убаюканный пением. Керосиновая лампочка мелко подрагивала. Руки были в язвах, до сего грязные, но Савелий обмыл их под дождевой водой. — А дочку вашу как зовут, товарищ Давыдов? — Анечка, товарищ майор. Это самая красивая в моей жизни Анечка. Ей уже три месяца, представляете? Такая она у меня маленькая... Вот бы увидеть ее наконец... Да когда ж эта война треклятая кончится? Все идет, а не кончится... Помолчал немного, а потом вновь запел прохрипшим голосом: — В темную ночь, ты, любимая, знаю, не спишь, и у детской кроватки тайком ты слезу утираешь... Было начало двадцать первого июня, чуть меньше года со дня начала войны. Дух роты был ни к черту, но Савелий не унывал: ему совершенно недавно пришло письмо от жены. Воевал он ради нее с дочкой. Каждый день вспоминал Зину с Анечкой, каждый день вспоминал их, с первого фронтового своего дня. Письма писал, получал в ответ. Жил ради них, бил фашистов - ой, сколько он их перебил! И все не ради кого-то там, а ради Зиночки и Анечки! И только для них. Он жил ими, терпел ранения, бомбежки, обстрелы. Знал, что встретится с ней! Что обцелует ее лицо, обнимет крепко и увидит, наконец, дочку свою любимую. Ох, как он любил свою дочку! Не видел ни разу, однако читал про нее письма, и любил уже про нее все, каждую букву ее имени любил на бумаге. Те письма, что были про нее, хотя бы строчка, были его любимые. Зиночка как-то прислала фотографию ее с дочкой на руках - он хранил ее у груди. И только за эту уже фотографию Савелий был готов голыми руками задушить хоть всю Германию с их фашистами, самого Гитлера, лишь бы встретиться с Зиной и увидеть Анечку. — Как я люблю глубину твоих ласковых глаз, как я хочу к ним прижаться сейчас губами! Савелий сложил в треуголку исписаный лист, подписал его как подобает и упрятал в нагрудный карман. Подсел поближе к старшине и поглядел на портрет любимой. — Красивая у вас жена, товарищ Давыдов. — Да-а-а... я красивее девушки в мире не видел! — Берегите ее, товарищ. Она у вас, видно, золотая. Ждет вас? — Ждет, конечно. Говорит, спать без моих писем не может. Она мне иногда передачки шлет, сладости. Так я по ней скучаю... Душу рвет. — Хорошая женщина... — Константин продолжал потягивать папиросу, глухо глядя в дырку в окопе. — Она замечательная, товарищ майор. Ох, уж как я ее люблю... вы знаете, таких девушек одна-две - и обчелся. А я вот какую встретил... Савелий почесал нос и вновь протянул: — Темная ночь, разделяет, любимая, нас, и тревожная, черная степь пролегла между нами. На этот раз с ним пел и Контантин. Связист уже откровенно храпел во сне. Савелий укрыл его своим плащом, измазанным в грязи и крови. — А вы любите кого, товарищ майор? — Я холост. Некого мне любить. — сухо ответил тот. — Как же так? А ради кого же воевать тогда? — Савелий откровенно удивился. — Я за родину фашистов бью. Не за кого мне больше. Только земля моя у меня и осталась. Повисло молчание. Константин продолжил покуривать сигару. Савелий, изрядно поседевший и состарившийся, хотя ему и тридцати лет не было, продолжал мычать песню. — Верю в тебя, в дорогую подругу мою, эта вера от пули меня- Громыхнул взрыв. Савелий прижал к груди фотографию Зины покрепче. Вся рота встрепенулась и мигом укрыла головы. — Рота, обстрел! Уже неизвестно было, кто прокричал. Раздался еще один взрыв. Савелий успел лишь подумать о том, как скучает по Зине и Анечке. Савелий с Зиной были женаты уже с год, а вместе были еще со школьной скамьи - дружили с первого класса, гуляли, ходили под ручку октябрятами, в пионерию вступили. В лагеря летом ездили одни и те же, в инжинерный кружок оба вступили. Зина была ударницей: всегда одета была с иголочки, отличница, спортсменка. Пела в хоре, куда потом и Савелий пошел, занималась эстрадным вокалом с класса третьего. Одним словом - девочка-золото. Ее даже в комсомолки взяли достаточно быстро. А потом, спустя их долгую-долгую дружбу на последний звонок он ей признался в своих чувствах, пригласил вместе на выпускной, танцевал, стал ухаживать. Он был очень добрым, нежным. Любил ее без памяти, целовал ее руки, бывшие все в ранках от станка на заводе. А Зина любила в ответ, трепетно, с предыханием. К груди прижимала его больного, из армии ждала, на перроне встречала. Закончили оба университеты, поженились, вместе себе дом в деревне построили, квартиру в городе. Летом приезжали в деревню отдыхать, когда были свободны от работы. А потом началась война. Савелий, как только началась война, уехал на фронт. Зинаида думала, что все не так плохо - все ведь всегда воюют, не впервой их стране - но, получив от мужа первое письмо с признанием в стремительном наступлении войск в СССР и в том, что уже половина их роты мертва, с ужасом поняла, что война будет страшной. Зина тоже хотела уйти воевать. Она не могла выносить мысли, что Савелий, что ее отец, что ее друзья там одни. Что она сидит здесь, дома, в теплой и мягкой постели, а они — там, в холодных окопах, раненые и под пулями. Зина думала, что это жутко несправедливо, что она тоже должна пойти на фронт. Пулеметчицей, летчицей, связисткой - кем угодно, лишь бы не оставлять в этом страшном одиночестве Савелия, совсем одного против фашистов. Но Зина не смогла пойти воевать. Зина оказалась беременна. Это было страшнее, чем пойти на фронт. Она не знала, как дальше быть. Никого рядом не было, все родственники - в селе, и то бабка да брат-инвалид. Зина осталась у себя в городе, пока не родит. Дальше видно будет. Их город был под постоянными обстрелами, фашисты все дальше и дальше пробирались в глубь СССР. Их завод переоборудовали в производство военной техники. Зина трудилась в поте лица на благо родины, делала винтовки и пистолеты. Работала по двенадцать часов в день, никому не жаловалась: все время думала о Савелии и о том, что ему на фронте больнее, а она потерпит. Если так она сможет ему помочь, то и славно, она будет помогать. Спустя полгода с начала войны стало известно, что и их завод эвакуируют на Урал, потому что бомбы стали попадать по производству и мешать его работе. Зина, проработав еще немного, уехала в деревню, где еще на удивление не было фашистов, к брату и бабке. В феврале на отца пришла похоронка. Отец был офицером. Он умер от септической инфекции, был ранен в живот. Его тело Зина и матушка смогли похоронить в местном кладбище в их поселке. Началом весны она родила дочь. Зинаида Проскофьевна очень любила свою Анечку. Ее малышка, ее ненаглядная дочурка. Девушка надышаться не могла ее ребенком. У Анечки было самое красивое в мире личико, самая милая улыбка и желание смотреть на все и на всех. Анечка любила лежать у себя в кроватке и ненавидела быть на руках - каждый раз плакала, кроме моментов, в которые ее кормили грудью. Зина жила своей дочерью, топила в любви к ней горе по отцу, по войне, прятала в ней свою тоску и желание собственной смерти. Писала Савелию про Анечку все, что могла: и про ее первый смех, и про то, как она росла, и про ее первую болезнь. Зина все время слала Савелию письма. Каждую неделю, а то и чаще отправляла мужу весточку и ждала с предыханием ответа. Спать не могла, пока не получит заветную треуголку. Девушка жила от письма до письма, все время проводя дома с ребенком и изредка выходя на улицу, чтобы дочка дышала свежим воздухом. Зина всегда получала ответ. Советская почта работала отлично: ответы приходили постоянно, приходили исправно и настолько быстро, насколько было возможно в условиях войны. Зинаида с трясущимися руками открывала треугольники писем прямо на пороге дома, как только почтальон-военный отдавал ей их, и тут же вручала ответ. Сегодня Зине пришла вторая в ее жизни похоронка. Зина сидела на застеленой ко сну лавке в темноте худой избы, в свете одинокой свечи, на полу валялось свыше двухсот писем. Одни были разорваны в клочья, другие — измяты, третьи — просто свалены вниз. Умирающая, почти полностью использованая свеча плакала на них капельками воска. На печи в соседней комнате тихо сопел брат. Матушка сидела напротив, на другой лавке, устеленной газетами и старой дырявой наволочкой. Савелий умер двадцать первого июля тысяча девятьсот сорок второго года. Пал смертью храброго защитника родины и красной армии. Погиб под обстрелами, от рук фашистов. Похоронка гласила, что Савелия похоронили в братской могиле под Харьковым. А спустя неделю прислали известие о гибели его семье. Верю в тебя, в дорогую подругу мою, эта вера от пули меня темной ночью хранила... Зинаида мычала вполгосола в абсолютной тишине ночного поселка. За окном тихо стрекотали сверчки, шумела трава, поскуливали собаки. Дышала матушка и брат. В эту ночь особенно насмешливо выглядела красивая, полная и яркая луна — она отсвечивала в комнатушку, ложилась мертво на тряпье, на порванное у груди платье, на прохудившиеся занавески, на впалые морщинистые щеки матушки. Все спали. Не спала Зина. Радостно мне, я спокоен в смертельном бою, знаю, встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось. Зина раскачивалась то вперед, то назад, медленно, беспокойно. Она смотрела за окно, на чернеющую вдали степь, на глухую ночь и пустой их поселок. Похоронки, кроме нее, пришли до этого еще трем женщинам. Одна из них уже повесилась. Зина на руках держала Анечку. Укачивала ее сперва сильно, бойко, будто от сего укачивания зависила жизнь самой Анечки. Теперь она лишь прижимала ее к груди иссхошимися тощими своими руками, всю обернутую в тряпки и плед. Шаталась уже механически. Анечка лежала спокойно. Она не плакала. За последние пять часов она не издала ни звука. Лишь тихонько лежала у матери на руках, но не спала и не хныкала. Никто не говорил. Вокруг все замерло в эти пять часов. Смерть не страшна, с ней встречались не раз мы в степи. Вот и теперь надо мною она кружится. Она не похоронит теперь. Не обмоет напоследок. Не оденет в любимую рубашку, не уложит руки на груди, не скажет последний раз "Люблю тебя, милый". Не увидит его боле, даже мертвого. Никогда. Жаль его. Даже не похоронят его как надо. Сквозь ее белые, выжженные на заводе, ночами с маленькой Анечкой, и смертью отца, в худой тоненькой косе волосы просвечивали луной. На затылке виднелась лысина, уродовавшую и без того согнутую, с синяками под глазами, сморщенную не по годам Зинаиду. Она укрывалась от людских глаз платочком, стыдясь того, как сильно замарала ее война, как изуродовала. Стыдилась того, что она не была достаточно стойкой. Не держала высоко головы, боялась обстрелов, не подходила к окнам, худела и болела, седела. Так стыдно было ей, до ужаса. Глаза ее были пусты и белы, выпучены до ужаса, глядящие в окошко. Лицо пусто, как луша ее. Подобно маятнику, качалась она из стороны в сторону медленно, без устали. Рук не разжимала, не отпускала. И думала ни о чем. Похоронка Савельева лежала на коленях. Матушка впервые на ее памяти курила. Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь, и поэтому, знаю, со мной ничего не случится... Зина не плакала. Она ни слезинки не проронила. Потому что клялась Савелию быть сильной. Клялась не плакать из-за войны Он говорил ей, что война эта, что поганые фашисты не стоят ее слез. Чтобы не смела плакать, если тот умрет. Зина отвечала ему, мол, пусть не врет и не думает о таком. Ничего с ним не будет. И ждать она его будет вернее любой другой жены. На иного мужчину не посмеет посмотреть. Она и не смотрела, даже в глаза. И на брата не смотрела - тот ее покалачивал иной раз. Думалось Зине о том, что будет завтра. Как она жить будет дальше. Ждать с фронта ей больше некого. Осталась у нее матушка, бабка при смерти, брат-инвалид да Анечка. Вот Анечки, пожалуй, и стоит жить. У нее глазки Савельевы - зеленые-зеленые, до ужаса красивые, такие доверчивые, понимающие... Анечка смотрела на нее, и видела Зина лишь ее Савелия. Да, пожалуй, жить теперь стоит для нее. Ждать ей больше некого. Господи, что же будет завтра... Завтра их село попадет под немецкую оккупацию. Треть деревни расстрелена. Другая - сожжена в доме культуры. Оставшихся в живых красная армия вывезет из оккупации. Родина выжжена до тла и разрушена до основания. Скот полным немногочисленным поголовьем мертв. Фашисты сидят на руинах жизни, пьют водку и по кругу насилуют местную доярку. Полыхает утреннее зарево.