doomed with no escape

      1.              Юн Чон У              Утром, когда я спускался по лестнице по пути в школу, одна из женщин остановила меня у дверей своей квартиры. Её седеющие волосы были накручены на ярко-розовые и зелёные бигуди — те самые, что продавались в аптеке по пять штук за три доллара. Её рука коснулась моей школьной формы.              — Чон У-а, почему ты не пришёл вчера вечером?              — Извините, я уснул… Я приду сегодня.              — Ладно. Тебе повезло, что он не пришёл, а то я бы лишилась клиента. — Она похлопала по одной из бигуди, проверяя, хорошо ли те закреплены, и продолжила: — Если не придёшь сегодня, я отдам твою комнату одной из девочек.              — Пожалуйста, не надо. Я приду сегодня, обещаю.              — Не придумывай больше никаких отговорок. — Она вернулась в свою квартиру. Я остался снаружи — солнце грело мне спину, вдоль дорожки тянулись горшки с растениями, а ржаво-зелёная труба указывала путь, пока я снова начал спускаться по лестнице.              Со Мун Чжо проводил меня домой. После того как он ушёл, я слышал, как он стоял за моей дверью — совсем недолго, — тихо дыша. Словно ждал чего-то. Я не стал снова открывать дверь, и он ушёл — его ботинки постукивали по бетонному полу. Всё, что он делал, было нежным, но это не звучало естественно — будто ему приходилось сдерживать себя, чтобы быть нежным. Я думал о том, как он смотрел на меня сверху вниз, прислонившись к стене, скрестив руки, а пепел с его сигареты падал на пол.              Утром было ещё прохладно. В небе угадывался смутный силуэт полумесяца; я вышел из лестничного пролёта и увидел Мун Чжо, стоящего у входа в здание. Он курил, и табачное облачко вилось у его губ. На нём была та же одежда, что и вчера, но без белого халата; рубашка заправлена в тёмные брюки, рука — в карман. Его портфель стоял рядом, прислонённый к стене. Когда он заметил, что я иду к нему, он потушил сигарету большим и указательным пальцами и поманил меня.              — Доброе утро, милый. — Он приподнял бровь, окидывая меня взглядом, пока я стоял в нескольких шагах. Вчера вечером я был отвлечён праздником и странными замечаниями Мун Чжо; теперь я мог уловить, что от него слабо пахло благовониями — приторно-сладко, почти полностью перебивая запах табака. Он только что с кем-то разговаривал по телефону. — Ты идёшь в школу?              — Да.              — Пойдём вместе. — Он поднял портфель. Когда он наклонился вперёд, мой взгляд столкнулся с его тёмными глазами — чернота зрачков делала белки ещё заметнее. Луна за его спиной исчезла, растворившись в небытии. Он был похож на громадную статую, кожа на его шее была бледной и холодной. Я шёл рядом с белоснежным демоном. Демон с любопытством смотрел на меня, когда мы завернули за угол.              — Ты только что мылся?              — Нет, — ответил я, смущённо потирая затылок. В первые летние дни в Сеуле было не слишком жарко, просто влажнее обычного. Сигарета Мун Чжо курилась молча.              — Может, дело в квартире. — Ручка портфеля Мун Чжо коснулась тыльной стороны моей ладони. Было ещё рано; на улицах почти никого не было. По тротуару валялись разрозненные бумажные кульки и пластиковая упаковка. Мужчина устанавливал свой ларёк на обочине дороги. Здания по обе стороны от нас казались менее внушительными, чем прошлой ночью, отбрасывая более лёгкие тени, и в конце переулка я увидел голубое небо.              — Господин Мун Чжо, — спросил я очень тихо, — если вы такой богатый, зачем вам жить в такой квартире?              — О, кто сказал, что я богатый? — Мун Чжо улыбнулся. Его рука оторвалась от сигареты и опустилась мне на волосы; я подумал, не попали ли туда заодно и несколько пепелин. Запах табака окутал меня, вписывая в образ взрослого человека. Мне было всего семнадцать. Мой отец ушёл давно, и я отчаянно желал, чтобы Мун Чжо задержал руку на моих волосах ещё чуть-чуть, чуть согнувшись ко мне, улыбаясь.              — Никто. Просто соседи. Я просто… не думал, что вы из тех, кто станет жить в таком месте.              Мы вышли на главную улицу. Маленький мальчик запускал воздушного змея на пустынной дороге, а владелец ларька уже начинал готовить свой утренний хлеб. Мои чёрные туфли хрустели по липким обёрткам от конфет. Мун Чжо шагал неуклонно, а свободной рукой очень легко взял меня за запястье, сжав его между большим и указательным пальцами, и сказал:              — Что ж, мне здесь нравится.              Я не знал, что ему ответить. Здесь никому не нравилось настолько, чтобы хотеть остаться. Мун Чжо взял меня за запястье и повёл по улице — всего на полшага впереди, достаточно близко, чтобы между нами почти не оставалось расстояния. Пока мы шли к станции, в воздухе стоял пепельный утренний туман, луна пряталась за темнеющим облаком, а моё сердце билось так быстро, что я не мог нормально дышать. Тёмная рубашка Мун Чжо чуть раздувалась там, где была заправлена в брюки.              — У тебя есть дела после школы, милый?              — А, да, у меня ночная работа.              — Ты только что вернулся с работы прошлой ночью? — Мун Чжо выдохнул длинную струю дыма. Его тон казался беспечным, звучал так, будто ему всё равно, и я почувствовал себя достаточно спокойно, чтобы ответить.              — Нет, я… мне не пришлось работать прошлой ночью. Они были закрыты.              — Тоже моешь посуду, милый? — В его голосе прозвучал смех. Я не мог понять, добрый он или нет. Мун Чжо впился в меня своим тёмным взглядом, когда я не ответил, а потом легонько потянул за запястье: — Ничего страшного. Ты, должно быть, тоже очень хорошая посудомойка.              — Вы запомнили, что я сказал, — слова вырвались у меня на одном дыхании.              — Я всегда буду помнить, что ты сказал, милый. — Потом он не добавил больше ни слова, а просто провёл меня на вокзал и ждал у автомата, пока я оплачивал проездной. Он приподнял бровь, когда я сел с ним в один поезд. Всю дорогу мы не проронили ни слова, но он держал меня за руку почти успокаивающе — большим пальцем поглаживая вены на моём запястье, — и я прятал эту руку за его большим тёмным портфелем. Мне хотелось спросить, взял ли он снова свой скальпель, спрятанный глубоко внутри, с ржаво-коричневыми каплями крови, всё ещё не смытыми с лезвия.              На моей станции Мун Чжо сказал:              — До свидания, милый.              Когда я обернулся, поезд уже ушёл, но Мун Чжо всё ещё смотрел на меня своими тёмными глазами. А за его спиной луна укоризненно взирала на меня: «Ты солгал».              2.              Я сказал учительнице: «У моей мамы нет денег на репетитора».              — Вот это сюрприз! — Она быстро спохватилась, виновато кивнула мне и продолжила: — Тогда она, должно быть, очень тобой гордится. Не стоит доставлять ей лишних хлопот. Ты же её сын.              — Я стараюсь не доставлять, — ответил я. Я подумал о матери — её силуэт на фоне утреннего солнца на кухне, она готовила бутерброд: два толстых ломтя хлеба, чтобы скрыть скудную начинку между ними. Она поцеловала меня в макушку на прощание и никогда не брала меня за руку. Я подумал о Мун Чжо — он стоял за дверьми поезда и мягко смотрел на меня. — Она очень занята в последнее время.              — Да, — ответила учительница. Она знала, что моя мать работает на двух работах. Она не знала, в чём заключалась вторая. — Продолжай в том же духе, хорошо? Она будет гордиться ещё больше, когда ты поступишь в один из лучших университетов. Ты ведь не планируешь уезжать за границу?              — Не думаю, что смогу.              — Если ещё немного постараться, мы можем добиться для тебя стипендии. — Моя классная руководительница задумчиво уставилась на мой табель, отмечая про себя одни пятёрки, отличное поведение, выведенное внизу, и комментарий учителя, что мне нужно почаще высказывать своё мнение. — Хотя стипендии, сам знаешь, не только об оценках.              — Что ж, тут нечего сказать, кроме того, что я рада за тебя. — Ей, наверное, было не радостно. Ей, наверное, было бы приятнее, если бы её любимый ученик — пловец, который провалил математику, но всё равно метил на спортивную стипендию, так что это не имело значения, — получил такие же оценки, как я. Я подумал все эти гадкие мысли, пожал её руку и повернулся, чтобы выйти из учительской. Мне нужны были не просто пятёрки. Мне нужно было вырваться из своей жизни и поступить в хороший университет, далеко-далеко от дома.              Для этого нужны были деньги.              Когда я уже собрался уходить, учительница внезапно окликнула меня из-за спины:              — Чон У-а. Подожди минутку.              Я обернулся с любопытством. Она сидела за своим столом, но теперь её брови нахмурились ещё сильнее, чем прежде. Руки были сложены одна на другую.              — Я заметила, что от тебя пахнет… будто ты курил. Ты ведь знаешь, что это плохое поведение, да? Ты курил?              Мун Чжо.              Я сказал:              — Нет. — Незаметно я попытался принюхаться к воздуху вокруг себя. Я не мог определить, что от меня пахнет табаком. Учительница бесстрастно смотрела на меня со своего стула — на её лице боролись едва скрытая озабоченность и полное безразличие. В конце концов я неловко продолжил: — Я стоял рядом с тем, кто курил на вокзале. — Он ещё держал меня за запястье и называл «милый».              — Ну тогда понятно. — Она выглядела очень облегчённой. — В следующий раз держись подальше от таких людей, а то заработаешь рак лёгких. Ладно, можешь идти.              — Спасибо, — сказал я и поклонился.              3.              Когда я нагнулся и прижался носом к своему запястью, я всё ещё мог уловить густой табачный запах, а с ним и странный сладковатый аромат благовоний. Словно Мун Чжо всё ещё был рядом, держал меня за запястье и пытался прикурить сигарету в сырости сеульского лета.              4.              Я лавировал сквозь вечернюю толпу по пути домой, думая о матери. Она сказала, что сегодня работает. Я старался брать ночные смены только тогда, когда её не было дома, но если она оказывалась дома, я притворялся, что рано ложусь спать, а потом выпрыгивал из окна на соседнюю черепичную крышу. Я так долго этим занимался, что больше уже не ушибался при прыжке.              Наверное, она чувствует то же отчаяние, что и я сейчас. Я увидел своё отражение, мерцающее в лужах на улице: белую школьную рубашку, пожелтевшую от уличных фонарей. Луна в ночном небе походила на светящуюся рану. В конце этой улицы стояло маленькое здание, забившееся в угол — всего три этажа. Дешёвый отель. На первом этаже располагалась маленькая, засаленная лапшичная. Второй этаж был весь в красных огнях.              Когда я поднялся по деревянной лестнице на второй этаж, женщина, которая останавливала меня утром перед своей квартирой, оглянулась из-за стойки и поманила меня:              — Ты опоздал, Чон У-а.              — Извините. Она уже долго ждёт? — Мне никогда не приходилось переодеваться из школьной формы, когда я принимал свою клиентку. Она ни разу не жаловалась на это женщине.              — Нет, клиентка ещё не пришла. — Таинственная клиентка за месяцы постепенно истончилась в простое «она». Я понятия не имел, кто она; я никогда её не видел. Я бросил взгляд вдоль коридора с дверями и понял, что все они освещены. Звуки пронзительного смеха и сдавленные выдохи доносились до холла. Только моя дверь была приоткрыта — тёмная и пугающая.              Словно женщина знала, что я не хочу здесь находиться, она легонько подтолкнула меня за руку, а потом указательным пальцем ослабила мой школьный галстук. Она снова сказала:              — Тебе повезло, что твоя клиентка не пришла прошлой ночью. Она бы ушла, если бы узнала, что тебя нет. Знаешь, сколько бы тебе это стоило, глупый мальчишка?              — Извините. Больше не повторится. — Я работал почти каждую ночь и в последнее время не пропустил ни одной, а значит, меня уже считали постоянным, хотя я обслуживал только одну клиентку. Женщина цокнула на меня.              Она принесла мне стакан воды:              — Пей. Если хочешь есть, я разбужу тебя после того, как клиентка уйдёт, и ты сможешь спуститься на миску лапши.              — Нет, я не хочу есть. — Вода была приторно-сладкой на вкус; я понял, что она добавила туда сахара, пока я не смотрел. Она всегда так делала, когда я болел, а когда я был здоров — делала это как извинение. Свет в коридоре мигал, одинокая лампочка раскачивалась из стороны в сторону в летнем ночном ветерке. Внезапно мне захотелось сказать:              — Вообще-то, вы же всё знаете о моей клиентке, правда? Вы знаете, кто она?              Женщина рассмеялась.              — Не могу же я тебе сказать, верно?              Она завязала мне глаза повязкой.              — Я не знаю твою клиентку, малыш.              5.              Со Мун Чжо              Я выкурил три сигареты, стоя под деревянной лестницей, прежде чем подняться. Я всегда выверял время идеально. Одна сигарета уходила на то, чтобы спуститься по лестнице из моей квартиры, две — чтобы дождаться, пока он появится, три — чтобы дойти от дома до вокзала. Это была скорее насильно навязанная рутина, чем привычка. Сигареты отмеряли мне время, тогда как большинство людей пользовались часами.              Красный свет заливал пол, когда я вышел из лестничного пролёта. Женщина за стойкой подняла голову, затем поспешно выскользнула из-за своего места — пролив ярко-красный лак для ногтей прямо на стол — и подошла ко мне. Я посмотрел вниз на её крашенные, жёсткие от лака каштановые волосы, на кончики пальцев с лаком цвета крови, и она сказала шёпотом:              — Он спит, доктор Со.              Луна висела в небе в задумчивом настроении. Чон У тяжело спал в комнате, отведённой ему, — в самом конце коридора, красное покрывало с сигаретными ожогами под его тонкими ногами. Я кивнул женщине. Где-то за спиной надрывался телевизор, транслируя какую-то мыльную оперу. Весь этаж пропах пудрой и сексом.              Женщина сказала:              — Доктор Со, если вы будете так много курить, вы очень скоро заработаете рак лёгких.              Она замолчала в ту же секунду, как я посмотрел на неё. Впрочем, у меня не было настроения её пугать; я пошёл по коридору, портфель раскачивался в такт шагам у ноги. Стоны доносились со всех четырёх сторон. Только комната в конце коридора молчала.              Я толкнул дверь. В комнате было только одно окно, выходившее на пустынную улицу за зданием, наполовину занавешенное багровыми шторами. Даже пол от них казался тёмно-винным. Я затушил сигарету и бросил её в пепельницу — Чон У крепко спал на кровати, кусочек его костяно-белой лодыжки остался неприкрытым одеялом.              Он не проснулся бы этой ночью, даже если бы я его трахал.              Я развязал галстук и аккуратно разложил его поверх его закрытых глаз. Я принёс моему милому подарок сегодня. Весь день он упирался мне в тазовую кость — постоянное напоминание о подарке, — и я вытащил маленькую коробочку из заднего кармана. Внутри лежал тонкий серебряный браслет. Я застегнул его вокруг его тонкого запястья.              Я наклонился над ним, вглядываясь в его спящее лицо — Чон У всегда так хорошо принимал лекарство, так послушно, пил его как ягнёнок, ожидающий заклания. Я попросил хозяйку подсыпать туда немного сахара, чтобы он перебил вкус снотворного. Его губы были слегка приоткрыты. Когда я прижал палец к этому промежутку, его рот послушно раскрылся, и кончик моего указательного пальца коснулся его языка.              Возможно, он всё ещё не привык к табачному привкусу на моих пальцах: он слегка поперхнулся — красивые красные губы сомкнулись вокруг второй фаланги, — но быстро успокоился. Я собрал его в своих объятиях — хрупкую стеклянную фигурку и чёрные туфли, которые он каждые выходные мыл на балконе нашей многоквартирной дома. Я следил, чтобы ни один его стон не выскользнул из моего рта, пока я целовал его. Всё, что принадлежало ему, принадлежало мне. Даже одежда на его теле была куплена на мои деньги.              Струйка слюны скатилась по его подбородку. Луна шептала что-то за кроваво-красной шторой, пока я медленно расстёгивал его рубашку. Стены в комнате были тонкими, и я всё ещё слышал глухие звуки секса из соседних номеров. Я никогда раньше не трахал своего милого — не потому, что не хочу, а потому что предпочёл бы видеть его трезвым и бодрствующим в первый раз, когда войду в него. Его школьная рубашка сбилась вокруг талии, словно сброшенная одежда, кожа обтягивала рёбра, и когда я снова уложил его на кровать, я увидел, как тени от костей ложатся на его живот.              Я знаю, что могу целовать его только когда луна стоит высоко в небе, а все остальные уже уснули. Я знаю, что могу делать это только настолько нежно, насколько способен себя сдерживать, чтобы мой милый не слишком испугался утром.              Я прижался щекой к внутренней стороне его запястья — кровь пульсировала под моими венами.              — Милый.              Чон У всё ещё спал, длинные ресницы веером лежали на веках, губы всё ещё припухшие от поцелуя минуту назад. Браслет холодил мою кожу — прохладный и тёмный в потускневшем свете. Я чувствовал, как его имя вырезают на кончике моего сердца — медленно, самой острой иглой, какую только можно найти, а боль расползалась от груди, охватывая всё тело. Его грудь мягко вздымалась и опускалась — сон овладел всеми его способностями. Я не придавал значения собственной боли, боясь, что он сделает со мной то же самое.              Я не торопился. Время было на моей стороне — но только по ночам.              Его лицо освещал пожелтевший бумажный абажур на прикроватной тумбочке. Я нажал пальцами на его щитовидный хрящ, чувствуя, как он дрожит в моих руках. Возможно, в своих снах он видел меня просто какой-то расплывчатой женщиной средних лет. Интересно, чувствовал ли он, как я прижимаюсь к нему — мою твёрдость к его мягкому бедру? Интересно, понимал ли он когда-нибудь, что в некоторые ночи я заставлял его держать меня, пока я не кончал?              Между моими пальцами застрял пепел; он слетел на кожу его горла — чёрные крупинки на пугающе бледной белизне. Чон У был напряжён: его пальцы вцепились в мою рубашку, даже когда я снова и снова целовал его, успокаивая. Он был возбуждён внутри своих форменных чёрных брюк.              Я расстегнул их, но следил, чтобы ни одна часть его нижней половины не коснулась простыни. Мне хотелось трахнуть его, заставить его принять меня между ног. Его ресницы дрожали, пока я ласкал его сквозь трусы, растянутые от долгой носки, а когда я снова поцеловал его, он выгнул грудь навстречу мне, пальцы вцепились в подкладку моей рубашки.              Спящий Чон У кончил с тихим всхлипом в моих руках, зацелованный до удушья, и я медленно вытащил руку, чтобы снова прижать палец к его губам.              Я поцеловал его ключицу, прокусил кожу на шее, и Чон У подавился моими пальцами, горькая белая жидкость мало-помалу стекала в его горло. Его сон, должно быть, стал кошмарным: он вцепился мне в шею, тихо всхлипывая, каждая слезинка — хрупкая на его щеке.              Я слышал в комнате только собственное тяжелое дыхание, заглушавшее все остальные звуки, и размеренное дыхание Чон У рядом с ухом. Вся его ключица и шея были покрыты багровыми и лиловыми пятнами. Я снова поцеловал его; он что-то пробормотал мне в губы.              — Милый.              Я усмехнулся про себя — скрытно и с удовольствием — и кончил ему на бёдра, жидкость капала на его тёмные брюки. Чон У всхлипнул, уткнувшись мне в плечо, щёки мокрые от нехорошего сна, и я сжал его в объятиях крепче, повернув подбородок к простыне, чтобы поцеловать линию его челюсти. Его рука нащупала мою под одеялом — больно переплела пальцы, без всякого понимания того, что она делает.              Спокойной ночи, милый.