Немой диалог

      Так интимно. Чонгук держит свою ладонь на его груди, ощущая стук сердца. Тэхён прикрывает глаза, наслаждаясь непреднамеренной интимностью момента.       — Ты так сильно волнуешься? — спрашивает Чонгук немного невнятно, наблюдая за тем, как вздымается грудь от дыхания. Тэхён поднимает его лицо пальцами за подбородок, заставляя посмотреть на себя:       — Нет, просто ты очень близко, — шепчет. Чонгук разбирает по губам только «близко», но этого слова хватает, чтобы засмущаться. От Тэхёна ещё вкусно пахнет: пеной для бритья и кондиционером для белья. Этот свежий аромат окутывает его словно ватное облако.       Чонгук пытается отойти, но Тэхён притягивает его за талию обратно, заключая в крепкие объятия. Он зарывается носом в чужие волосы, вдыхает с них цветочные нотки шампуня и расслабляется.       В этот момент Чонгук произносит ему на ухо пару запретных слов, которые Тэхён никогда не рассчитывал услышать. А как к этому пришло? Это уже совсем другая история.       Начавшаяся, пожалуй, с неожиданной встречи.

* * * * * *

      — Хуйня всё ёбаная.       С этими гневными словами Ким Тэхён, главный представитель устрашающей молодежи, пинает декоративную ёлку в магазине. Её падение сопровождается мелодичным бряканьем рождественских игрушек. Попытка выместить злость на миг умиротворяет его дух. Но лишь на миг.       Персонал магазина тут же обращает внимание на шум, но Тэхён умнее — он уже стоит на улице не одной ногой, а двумя, утопая в холодном хрустящем снегу. Укутанный в шарф, он спешит в неизвестность.       Ведь куда бежать, если впереди лишь пустота?       Ему нигде не рады. Вот иногда счастливые люди сидят и думают: а как так можно, чтобы тебе никто не радовался? Тэхён сам не знает ответа на этот вопрос, он просто подтверждает, что это точно возможно. На своём примере.       Никто. Никогда. Ему. Не рад.       Просто так сложилось. И Тэхёна можно было бы обвинить в том, что он сам виноват в сложившейся ситуации. И он бы даже не стал спорить. Но он и никогда не делал намеренно так, чтобы его избегали.       Но, внешний вид и дряной язык всё-таки сделали своё дело. И решать эту проблему не хочется. Потому что это ведь то же самое, что и «поменять себя». То есть сложно.       Мир вокруг часто радует других. И люди не понимают, что та обыденность, которая у них есть, является счастьем. Многие видят «счастье» в материальном, но оно гораздо проще: любимые люди, друзья, существование, наполненное смыслом, цель.       Само желание денег или деньги, например, это не совсем счастье. Счастье, что о них можно мечтать, их можно пытаться зарабатывать. Сам процесс, поскольку он ведёт к результату. И процесс этот возможен только пока ты жив. А быть живым — это счастье. Без шанса жить любая цель была бы невозможной.       Люди забывают об этом, начиная выживать ради чего-то. А не жить.       Также у людей часто фальшивое понимание о том, что такое счастье в принципе. В их голове есть идеальная картинка, которая чисто гипотетически сможет где-то далеко в будущем сделать их счастливыми, но что насчёт «сейчас»? Людям нужно думать о том, что «сейчас». Потому что гонясь за будущим, все упускают настоящее. Пустое настоящее становится прошлым. И в прошлом, уже на закате жизни, всё помнится пустым.       Этим пустым настоящим.       Настоящее надо наполнять. И тогда в будущем будет хотя бы то, что можно вспомнить.       Тэхёну особо не о чем вспоминать. И не о ком. Совершенно одинок.       Когда-то он мог бы винить себя за это одиночество, но теперь у него не хватает сил на самокритику. Ему даже не приходит в голову умалять свою ценность до уровня достойного жалости. Внешность, слова — всё это стало некой маской, не дающей ему шансов на искренние отношения.       Как только другие видят его, то ощущают холод, нелюдимость и небезопасность. Конечно, чего только стоит его разрисованное символическими татуировками тело… как же жалко.       Тэхён думает, что разочарован в окружающей его реальности. Потому в задумчивости достаёт из кармана куртки замёрзшую руку, смотря на чернильные рисунки, украшающие её.       Он испортил ту непорочную часть себя, у которой руки были главным инструментом общения. Имел ли он право разочаровываться так сильно, чтобы оставлять тех, кто не может выразить мысли словами?       Ему стыдно, что он бросил благородное дело. Но не стыдно, из-за чего именно он это сделал.       Мир слишком несправедливый. Почему, помогая другим, он был изолирован от общества, оторван от секретов корпоративной культуры и забыт под гнётом дискриминации и смешков со стороны «обычных».       Это мерзко.       Что в итоге? Никакой престижной профессии, внешность, как у маргинала, плохой доход и полный мрак на личном фронте.       А в двадцать пять этим «поменять себя» уже как будто поздно заниматься, да?       Поздно думать, что вместо будильника в холодной квартире мог бы звонить телефон с ласковым приветствием любимого человека в трубке. Поздно думать, что его бы встречал на пороге любимый питомец и тёрся бы об ноги, говоря таким образом о своей привязанности. Поздно думать, что поздно думать.       Тэхёну не до одиночества. И не до мыслей о нём. Что делает его ещё более одиноким в потоке одинаковых, но вместе с тем и разных людей.       Хуйня ёбаная — это его жизнь. Семьи нет. Друзей нет. Коллег нет. Сплошное разочарование вселенского масштаба. Быть одиноким не по-философски, не красиво по-меланхоличному. Быть одиноким — это серьёзная проблема. Тэхён периодически забывает, как разговаривать, потому что ему использование голосовых связок попросту не требуется.       С кем разговаривать? Со сломавшимся пылесосом? Можно, конечно, но Тэхёну не очень интересно с ним разговаривать.       Не с кем использовать голос. Хотя раньше, даже не используя его, он мог чувствовать себя…       Как это называется? Живым? Наполненным?       А сейчас, даже во время секса, голос молчит. Стоны не по его части, он может только тихо вздыхать и выдыхать воздух сквозь сжатые зубы.       Всё хуйня. Ёбаная.       Он тоже. Хуйня. Ёбаная.       Хуй…       — Простите…       Ня…       Тэхён поднимает из-под ног взгляд на молодого человека, который посмел в него врезаться в разгар отвратительного настроения.       — Чё надо блять?       «Молодой человек» действительно оказывается молодым. Забавно. Судя по мягким чертам, большим карим глазам, словно у ребёнка, к нему было даже больше применимо «парень». И вот, бедный парень от грубости столбенеет, заполошно начав бегать глазами по лицу того, у кого хотел попросить прощения и, вместе с тем, помощи.       Тэхён, конечно же, не знал, что его хотят попросить о помощи. А если бы знал, изменился бы его тон?       И, несмотря на невежливый ответ с его стороны, он, выпрямившись, встаёт в выжидательную позу, чтобы узнать, что от него нужно.       — Извините, — сдаётся парень, задрав голову, стремясь спрятать смущение за холодными снежинками, усыпавшими его чёлку.       Тэхён отрывает взгляд от его волос, блестящих в рождественских огнях зимними кристалликами, закатывает глаза и, с презрительным цоканием, задаёт вопрос:       — Чего тебе, в конце концов?       — Я… простите, — парень, словно пойманный в паутину стеснения, едва не заикается. — Хотел уточнить, как к шоколаднице… идти… — голос звучит очень тихо и практически теряется в потоке зимнего ветра.       — Как добраться? — переспрашивает, голос его звучит с нажимом. — Идти к шоколаднице?       Парень кивает. На его щеках проступает румянец, но нельзя точно сказать, только ли от мороза он. Что-то в его теле и мимике всё же выдаёт стеснение.       Тэхён, осознав свою агрессию, вдруг теряет реноме злого персонажа. И, заметив, что стоит к парню чуть ли не впритык, делает шаг назад, позволяя тому дышать свободнее и открывая за спиной сетку пёстрых магазинов.       — Ну, смотри, — отворачивается, показывая рукой в сторону. — Вон там канцелярия, где я ёбнул ногой по ёлке. Справа по улице будет…       — Извините, вы не могли бы говорить, смотря на меня?       Тэхён замолкает. Взгляд парня, вперившийся в него в ту же секунду — пронзительный, искренний, он ловит в тот же миг, теряя на секунду дар речи.       От наглости ли или от переизбытка чувств, что накрыли его мурашками по спине?       На секунду между ними возникает будто невидимая нить, создающая первую неловкость от нахождения рядом и приятную вибрацию от чего-то интимного и робкого в глубине души.       Конечно, речь не о влюблённостях. И не о чувствах. А о чём-то знакомом, чем веет сквозь выдыхаемые клубы пара в воздух. Но что же это может быть?       Тэхён вздыхает, ловит себя на мысли, что в этом простом взгляде скрыто что-то важное, что-то, что он сам давно потерял. Скверное настроение за этим ощущением забывается мгновенно, а потому получается продолжить спокойнее:       — Говорю, направо по улице тебе, — бурчит, но выплёвывает слова достаточно чётко для понимания. — Рядом с ёлкой на главной площади, по левую сторону дороги, будет шоколадница. Понял?       Парень кивает, в его глазах всё ещё пленительное сочетание тоски и той неуловимой знакомости. Но, что заставляет Тэхёна очнуться: парень внезапно поворачивает не в ту сторону.       И в груди вдруг просыпается нечто неожиданное — желание остановить его. Казалось бы — забей хуй и иди своей дорогой, прекрасный мальчик с большими глазами справится сам и его направят другие прохожие, но…       — Эй! — окликает он.       Парень реагирует не сразу, но всё же останавливается и оборачивается, когда чувствует взгляд, прожигающий затылок.       — Если не услышал, переспросить можно, — говорит Тэхён, уже мягче, чем полминуты назад.       — Простите, — извиняется тихо, практически шелестит, подобно ветру по снегу.       Тэхён поджимает губы. Наглядный пример того, как можно потерять себя в безразличии, в обыденности, не заметив, что у кого-то есть потребность в реальной помощи. Парень, видно, просто привык к тому, что помощи ни от кого ждать не стоит. Смирился. Вот и стал таким зажатым. Он похож на скомканный листок бумаги, на котором ранее был написан любовный стих, посвящённый кому-то.       А теперь он просто помят, валяется в мусорке, вечно мямлит, прося помощи. Но это не главное. Содержание же прежнее.       Красивое.       Хоть непонятно, что с этой мыслью делать. «А не похуй ли?» — хочется подумать Тэхёну, но, отчего-то, не думается.       — «Простите», — ворчит в итоге, передразнивая и прерывая поток своих мыслей. — Хуй сосните. Пошли, покажу, как идти. Имя? — тащит в нужную сторону, держа за куртку.       — Чонгук.       — Ясно.       Оставшаяся дорога протекает в тишине. Чонгук сдержанно идёт позади, мысленно благодаря и побаиваясь временного знакомого, который своим видом успел напугать его до ужаса.       Тэхён всегда вызывал плохое первое впечатление: чёрные татуировки, виднеющиеся на красных от мороза костяшках, волосы винного густого цвета, напоминающие кровь и пробуждающие тревожное ощущение опасности. Ещё и средней длины, хватающей на маленький хвостик позади…       «Он почти пират. Только с бордовыми волосами».       Об этом думает Чонгук, плетясь за незнакомцем.       «Как мужская версия Ариэль, только в ипостаси злодея?» — вновь очередная глупая мысль.       В какой-то момент в глаза всё же бросается вывеска «Шоколадница», выведенная каллиграфическим почерком. От неё веет теплом и уютом.       Не то что от некоторых.       — Всё? — поворачивается Тэхён к Чонгуку, запихивая в рот помятую сигарету: достал ту из кармана куртки. Быстро чиркает пару раз зажигалкой и закуривает.       Чонгук отходит на пару шагов назад.       — Спасибо, я… пойду, — мямлит вновь.       Снежинки на его куртке грустно подтаивают, оставляя за собой мокрые плаксивые разводы.       «Весь образ этого парня какой-то унылый», — думается Тэхёну.       — Иди, — произносит и смотрит при этом Тэхён внимательно, и Чонгук, почему-то, не уходит, а продолжает наблюдать за чужим ртом, надеясь увидеть, что губы складываются в форме каких-то слов.       — А вы… с наступающим, кстати, — поздравляет Чонгук негромко. Тэхён усмехается, выдыхая дым в воздух. Кивает.       — И тебя. Пиздуй.       Возникает пауза. Они будто замирают во времени, а внешний мир продолжает жить: играет заезженный «джингл беллс», слышно, как звенят колокольчики на входе отдалённых магазинов, хрустит снег под ногами прохожих, чувствуется, как тают снежинки на коже и украшают шапки незнакомцев…       — Хотите поесть шоколада со мной? — они сходят с паузы. — Я заплачу, как извинение.       Тэхён пожимает плечами. Думает, что хуже день уже не станет, поэтому кидает окурок в снег, притаптывая ногой.       — Как тебя зовут, напомни?       — Чонгук.       — Ну, пошли, Чонгук.       Они действительно заходят в шоколадницу. Вот просто так. По стечению обстоятельств. Один пригласил из вежливости, надеясь в душе на отказ, второй, воспользовавшись чужой вежливостью, бессовестно согласился. Потому что терять больше нечего. Зато можно приобретать путём наглости. Здорово? Здорово.       — А вас как? — словно вспоминает Чонгук. Конечно, вспоминает, ведь ему совсем не было интересно узнать чужое имя. Но из вежливости… нужно.       — Тэхён. Мне чизкейк, — роняет неосторожно, оставляя Чонгука у кассы. Сам идёт к одному из пустых столиков, скидывая куртку на сидение подле себя.       За парнем наблюдает издалека, подперев рукой подбородок.       Чонгук неловкий. Это читается в каждом его движении: скованном, топорном и неуверенном. Он кажется немного потерянным в суете, потому Тэхён всё-таки встаёт с места.       — Ты что берёшь? — спрашивает он у Чонгука со спины, напугав его тем, что положил руку на плечо. Тот предсказуемо вздрагивает.       — Что? — переспрашивает.       — Что берёшь? — более чётко произносит Тэхён.       — Горячий шоколад…       — С маршмэллоу?       — С мар… с мар… что?       — Зефирки?       — Да, с ними.       Тэхён кивает, опираясь о кассу внезапно слишком нагло. Девушке, работающей за ней, мило подмигивает, начиная делать заказ:       — Нам с этим парнем чизкейк и горячий шоколад с маршмэллоу.       — Ожидайте в течение десяти минут.       И вот так Тэхён с Чонгуком садятся за столик, погружаясь в выжидательное молчание. В какой-то момент к столику подходит официантка и приносит заказ, но Чонгук не реагирует на неё. Тэхён смотрит выжидательно пару секунд, а потом ненавязчиво указывает парню за спину. Тот, обернувшись через плечо, приподнимает удивлённо брови, а затем, указав пальцем себе на ухо, произносит чуть громче, чем того требует ситуация:       — Простите, я вас не услышал. Повернитесь, пожалуйста, ко мне, когда говорите.       Девушка, истолковав слова Чонгука не совсем верно, грубо и громко, как часто делают люди, кричит ему:       — В-а-ш з-а-к-а-з!       Чонгук морщится и, взглянув официантке прямо в глаза, отвечает:       — Не надо так кричать. Ваш голос искажается, и я перестаю понимать слова. Просто говорите четко.       После этой не очень приятной сцены воцаряется тишина. Чонгук переключается на свой горячий шоколад, а Тэхён, прищурившись, открывает рот, чтобы нарушить это молчание:       — Как давно?       — Простите, я не понял вопроса, — Чонгук мило хмурит брови.       — Как давно у тебя проблемы со слухом?       Оу.       Чонгук открывает рот, чтобы что-то сказать, а потом захлопывает. А потом снова открывает:       — Лет с девяти… я, эм, попал в аварию и мой слух был повреждён. Вы давно поняли?       — Иногда тихо, а иногда неуместно громко разговариваешь, смотришь на губы во время разговора и пугаешься, если прикасаются со спины. И иногда машинально подключаешь руки, чтобы объясниться. Достаточно убедительные наблюдения, согласись?       — Сразу поняли, получается?       — На моменте, когда ты повернул не в ту сторону, хотя я сказал, что нужно идти направо. Особенно убедился после того, как ты обернулся, сразу же вперившись глазами в мои губы.       Чонгук от смущения краснеет, опуская голову вниз. Тэхён больше и не пытается вытягивать из него информацию, а просто наблюдает за тем, как парень наслаждается напитком.       После того, как выяснилось, что Чонгук — слабослышащий, Тэхён моментально остыл и пропитался к нему вот этим приятным чувством эмпатии и сочувствия. У него так было всегда, стоило узнать о чужом недостатке в виде того же, например, повреждённого слуха.       Но обычно он эти чувства не транслирует. Многим не нравится сочувствие, но Тэхён думает, что это только потому, что они путают его вместе с жалостью. Жалость — это когда за тебя грустно, потому что ты жалкий, что имеет более негативный окрас. Сочувствие же — естественное проявление человечности по отношению к кому-то, говорящее о том, что перед тобой человек, у которого есть сердце.       В сочувствии нет ничего зазорного. Когда ты становишься взрослее, то приобретаешь способность принимать эту эмоцию с благодарностью, даже если тебе не очень нравится ощущать себя слабым.       Истинная эмоциональная зрелость приходит именно в таких мелочах. Особенно если ты одинок.       — А вы… кто-то из ваших родственников имеет плохой слух? — внезапно завязывает диалог Чонгук, и Тэхён даже удивляется, уводя взгляд от пейзажа за окном.       — Нет. Просто мечтал в детстве прожить благородную жизнь: спонсировать детские дома, помогать людям, которым сложнее интегрироваться в общество по тем или иным причинам, быть посмертным донором органов, быть донором крови, спермы и всего такого прочего, а также взять ребёнка ближе к тридцати из приюта. Но, к сожалению, я слишком разочаровался в этом мире, поэтому ничего уже из этого не хочу.       Чонгук задумчиво отпивает какао. А потом говорит:       — Получается, вы просто решили себя как-то связать с… ну, с нами? — намекает на людей, как он — то есть, которые плохо слышат или не слышат вовсе. — И кем вы работаете?       Тэхён смеётся, отвечая:       — Грузчиком.       — Оу, — не сдерживается Чонгук. — То есть, я не имел в виду, что это плохая работа, просто ожидал другого ответа.       — Раньше был переводчиком с жестового языка, — пожимает плечами. Потом смотрит в глаза парню перед собой и думает, нормально ли будет поделиться с ним своей болью? А почему бы, собственно, и нет. — Ну, знаешь, выступал в зале заседания, иногда мотался по съёмочным площадкам, помогая или актёрам, или персоналу с пониманием некоторых задач, снимался для перевода передач или мультфильмов для специальных каналов и так далее. За это время я насмотрелся на такую несправедливость по отношению к людям с «недостатками», — обрисовывает кавычки, — что мне было противно выходить на работу. А после этого начались проблемы с межличностными отношениями, потому что никто не понимал, в чём вообще заключается моя работа, представляешь? Я возненавидел своё ремесло. И просто ушёл.       Тэхён задирает рукава куртки, показывая татуировки на руках:       — Мои руки должны были быть чистыми, чтобы ничего не отвлекало от понимания жестов, которые я показываю. Ты же знаешь, что сурдопереводчикам в основном рекомендуется носить тёмные цвета, а лучше всегда чёрный, чтобы он контрастировал с цветом кожи?       Чонгук кивает.       — Вот таким способом, — проводит пальцем по татуировкам на правой руке. — Я отказался от своей профессии, которая когда-то мне нравилась.       — Какая грустная история, — подытоживает Чонгук, сникая. — Судя по вашим рассказам, вы действительно хотели вести достойный образ жизни. Неужели реальность так ранила вас?       Тэхён улыбается дежурной улыбкой. Он ничего не отвечает на заданный вопрос и уходит в себя, пытаясь ответить на него мысленно. Да, ранила. Когда он делал пожертвования в детские дома, многие из них уходили не в поддержку детям, а в карманы владельцев этих заведений.       Если он приносил какие-то дорогие вещи и технику, чтобы обеспечить детям комфорт, спустя неделю-две они бесследно исчезали. Сколько бы Тэхён ни пытался спонсировать, рассчитывая на честность, натыкался лишь на людскую жадность.       Теперь он посещает детские дома исключительно для того, чтобы провести время с ребятами, которым также одиноко, как и ему. Они больше ценят твоё личное время, нежели деньги. И это делает их прекрасными.       Тэхёну бы хотелось, чтобы в будущем они выросли такими же людьми, но скорее всего у кого-то обида за свою жизнь перетянет чашу весов на путь обычного человека, что гонится за материальным, не смотря на других людей и их чувства.       — Давайте будем общаться жестами? — внезапно предлагает Чонгук. — Мне некомфортно разговаривать, потому что я невольно могу использовать не ту интонацию.       Тэхён отмахивается, завредничав:       — Не-а, не хочу.       Чонгук вздыхает, но внезапно усмехается. Даже думает, что Тэхён в его глазах теперь не такой уж страшный. Точнее сказать, вообще не страшный, напротив, симпатичный. Бордовые пряди отросших небрежно волос так хорошо подчёркивают чужое лицо, что Чонгуку хочется к ним прикоснуться, но такую наглость он бы себе, конечно, не позволил.       Особенно с незнакомцем.       — А какой у тебя слуховой аппарат? Или импланты используешь? — переводит Тэхён тему, чувствуя удовлетворение только от того, что ощущает себя в знакомой издавна среде. Всё-таки многие люди с нарушениями слуха довольно милы, хотя дети частенько имеют трудный характер в силу гиперопеки со стороны родителей.       — Внутриушный. Из-за того, что он не так бросается в глаза, меня часто принимают за обычного человека. Это сильно упрощает жизнь, хотя меня бесят люди, которые думают, что если я ношу слуховой аппарат, то автоматически слышу всё, что происходит вокруг.       — Если честно, до того, как я начал учить жестовый язык, у меня тоже было подобное заблуждение. Я всё не мог понять, как работают эти аппараты, и почему-то думал, что сигналы идут напрямую в мозг и ты типа всё слышишь. Хотя на деле динамик просто усиливает звуки окружающей среды, забавно, да?       — Да. Ты просто начинаешь чуть громче слышать сигналы «извне», но это не делает меня «слышащим». Мозг, долгое время находящийся в тишине, разучивается фильтровать звуки на «лишние» и «нужные», всё становится отвратной какофонией. А ещё, многие не понимают, что если ты с рождения глухой, то учишься слышать речь с нуля, как иностранный язык, который превращается в кашу при прослушивании, потому что не можешь выловить ни одного знакомого сигнала или маркера. И вместо слов распознаёшь только «бла-бла-ла-ла-ла».       — В начале своей карьеры я работал в школе для слабослышащих. Было довольно странно учить детей произносить звуки, так как им постоянно нужно было прощупывать вибрации моего горла, чтобы повторить их и выдать похожий звук, запомнив это ощущение. Поэтому я не люблю, когда меня душат во время секса — я вспоминаю детей и школу, и мне становится стыдно, — Тэхён, поделившись этим, не улыбается, чтобы обозначить, что сказанное не было шуткой.       Поэтому Чонгук невольно опускает взгляд в стол, засмущавшись. Как можно так легко говорить подобное?..       — У вас была очень доминантная девушка…       — Девушка? — Тэхён выгибает бровь, рассмеявшись. Чонгук не улавливает звук его смеха, но словно в замедленной съёмке наблюдает за чужой красивой улыбкой. Такие ровные зубы и аккуратные губы… — Мне мужики нравятся, Чонгук. Как ты думаешь, какая это по счёту причина, чтобы ненавидеть себя?       Чонгук совершенно пропускает вторую часть, зависнув ещё на первой с «мужиками».       — Вы гей?.. — спрашивает осторожно, словно прощупывая почву. Тэхён напрягается, потому что видит в чужой мимике что-то схожее с… интригой? Или это интерес?       — Вроде не единорог, так что гей будет поближе.       Чонгук тихо усмехается, и после этого между ними воцаряется тишина. Каждый уходит в свои мысли. Становится по-странному уютно, словно уже всё и обсудили, а большего не нужно.       Вечерние огни города мягко освещают уютный ресторан. Кажется, произошло потепление, и вместо снега с неба посыпался слякотный дождь. Тэхён нахмурил брови, наблюдая за каплями на стекле.       И так ботинки все промокли, а сейчас ещё и по грязи до дома шлёпать…       Внезапно свет становится приглушённым, и ресторан наполняется мягкой музыкой. Тэхён поворачивается в сторону зала, и Чонгук делает то же самое машинально, но не понимая причины смены освещения.       — По вечерам тут, похоже, проводят живые концерты, — проясняет, и Чонгук, прочитав его слова по губам, кивает.       Атмосфера становится ещё более уютной и… что-то вот поддевает во всём этом Тэхёна изнутри. Он облизывает Чонгука глазами, погрузившись в размышления: тот отреагировал на информацию о его ориентации слишком нейтрально и даже с неким интересом, а также не сбежал от него при первой возможности.       Сейчас всё происходящее напоминает свидание. Тэхён подпирает голову рукой. Затем делает пару постукиваний пальцем по столу, привлекая вибрациями внимание Чонгука к себе. Тот отрывает взгляд от чизкейка, хлопнув мило ресницами.       В этот момент Тэхён аккуратно, хоть и бесцеремонно, накрывает своей ладонью чужую, облизывая губы. А затем показывает резко одной рукой всего один жест: «Переспим?»       Чонгук вздрагивает, вытаскивая свою руку из-под чужой. И краснеет… наверное, по его реакции стало слишком очевидно, что парни ему тоже как бы небезразличны, но… он мало того, что глухой. Так ещё и гей. Это настолько сужает область поиска партнёра, что найти кого-то практически нереально.       Чонгук и не пытался, если честно, он просто спокойно жил с мыслью, что у него никогда никого не будет. Да и об отношениях по этой причине он не думал, но…       Буквально сейчас перед ним сидел человек, который мало того, что разговаривал на жестовом языке, так ещё и парней любил… что это, рождественская судьба? Сюрприз вселенной? Чонгук краснел всё больше с каждой новой мыслью, но, взяв себя в руки, ответил:       «Извращенец».       Тэхён улыбнулся, неловко почесав затылок. Его отросшие бордовые волосы забавно качнулись в такт движениям его головы, и Чонгук завис на лёгких прядях, казалось, мягких волос.       Нет, ну он же не может в самом деле согласиться вот прямо сейчас переспать с незнакомцем? Да ещё каким! Какой-то странный и непонятный хам, который… вкусно пах, красиво выглядел и…       По мужикам был!       Чонгук, вопреки всем правилам морали, боролся со своими ангелами и демонами наравне. И демоны почему-то выигрывали, потому что в глубине души он далеко не был невинным и очень любил порно с красивыми мужчинами… но окружающим знать о его фетишах было необязательно!       А тут появился, понимаете ли, какой-то гей-сурдопереводчик и…       Чонгук в итоге, опуская все формальности, складывает пальцы в следующий вопрос:       «Ты правда хочешь секса со мной?»       Последующее «да» его добивает, и он опускает голову, зардеясь. Не смотря на Тэхёна, он продолжает закапывать себя глубже, сдаваясь давным-давно сокрытым желаниям:       «Я девственник».       И выглядывает из-под чёлки, проверяя реакцию Тэхёна. Тот складывает губы в следующих провоцирующих буквах:       — П-о-х-у-й.       Чонгук, теряя всякую гордость, нашкрябывает на листочке свой номер телефона и, не допив сладкое и безумно вкусное какао, вылетает из заведения пулей, оставляя Тэхёна одного.       Тот смотрит на цифры, проводя задумчиво пальцем по губам.       Это что же, с ним действительно готовы переспать? Тэхён качает головой, думая, что со стороны Чонгука это был слишком необдуманный и импульсивный поступок.       В плане, ладно, он-то ему ничего не сделает, просто решил подразнить и немного спугнуть, поскольку устал сидеть в его компании, но…       Кто ж знал.       Тэхён вбивает его номер под ником: «Девственник: не пугать».       А то Тэхён любил пугать людей.

* * * * * *

      Пальцы зависли над клавиатурой. Ёбаный стыд. Зачем Чонгук ему вообще дал этот номер? Это лишает Тэхёна возможности и дальше сидеть в своём одиночестве, ненавидя весь мир. Но нет же — увидел большие глаза, пропитался ненужным сочувствием, а теперь ещё и записал контакт как «Девственник: не пугать».       Тэхён пялился на экран, чувствуя себя последним мудаком. Может, не таким грязным и противным (по сравнению с кем?), но мудаком.       Он швырнул телефон на край узкой кровати и уставился в потолок. Квартира встречала его привычной тишиной. Пустое пространство поглощало в своё молчание, и оно не казалось таким дружелюбным. Скорее, напоминало загребущую лапу монстра, которая вылезает из-под кроватной тени, пытаясь затащить тебя к себе. Можно было включить телик, но там всё равно бы шло какое-то рождественское дерьмо. Можно было подрочить, но вместо этого он думал о том, как несчастный парень наверняка добрался до дома, проклиная себя за минутную слабость.       Чонгук, наверное, был с себя в шоке. Тэхён с него тоже.       «Я девственник».       Тэхён хмыкнул в темноту. Бедный слабослышащий мальчик, у которого и так жизнь не сахар, решил довериться первому встречному хаму. Охуенный план, Чонгук. Просто охуенный. И самое паршивое — Тэхён ведь понимал, почему он согласился. В мире слишком много плохих людей. Поэтому одинокий переводчик, который в прошлой жизни подавал надежды, показался, наверное, не самым кошмарным вариантом. К тому же, экзотика. Гей-сурдопереводчик с татуировками, матерящийся как сапожник и выглядящий как пират, вышедший на пенсию.       Господи, да это же готовый персонаж для чьего-то влажного фанфика.       В раздумьях наступил следующий день. Утро началось с мерзкого писка будильника и ещё более мерзкого похмелья, хотя Тэхён вчера не пил. Он просто чувствовал себя разбитым после нескольких часов самокопания и беспокойного сна. Поэтому, как типичный взрослый, отыгрывающий роль дединсайда, Тэхён заварил горький кофе, хлебнул, поперхнулся, сморщился, а затем вылил непительное месиво в раковину. Выкуренная сигарета на крошечном балконе была гораздо вкуснее и привлекательнее. Тэхён взглянул в экран телефона, смахнув пепел вниз. На улице был лютый дубак, но он это игнорировал.       Никаких сообщений. Вчера он отправил на номер Чонгука смайлик, но не надеялся на ответ. Его и не последовало.       Ну конечно. А чего он ждал? Что Чонгук, преодолев приступ паники, напишет ему игривое «Привет, извращенец»? Тэхён затянулся, выпустив дым в серое декабрьское небо. Снег вчерашний превратился в грязную кашу под колёсами редких машин. Всё возвращалось на круги своя. Тоска. Пустота. Хуйня ёбаная.       Но где-то глубоко внутри засело неприятное чувство неопределённости. Оно шумело и отвлекало, как заноза, которую всадил в палец, но с которой решил разобраться только по приезде домой. И эта заноза напоминала о себе каждый раз, когда Тэхён тушил окурок о жестяную банку или наливал вторую кружку растворимого. Чонгук ведь не сбежал просто так — он номер свой оставил. Так что формально, с его стороны, такой ответ не был отказом. Больше походило на приглашение, завёрнутое в динамику «тяни-толкай».       «Блять», — подумал Тэхён в два часа дня, сидя на каком-то дебильном складе среди коробок. Его напарник, мужик лет сорока с вечно красным лицом то ли из-за проблем с ЖКТ, то ли вечного похмелья, что-то бубнил про новогодние поставки, а Тэхён пропускал его бубнёж мимо ушей, раздумывая о том, как правильно начать разговор. Какое сообщение не спугнёт паникующего девственника с проблемным слухом? Ну, окей, предположим, что по смайлику было неясно, кто написал, поэтому ответ остался проигноренным. Так и что напечатать-то?       «Привет, это тот самый мудак»? Нет, слишком самокритично.       «Как добрался?» Слишком по-отечески.       «Горячий шоколад был вкусный, но ты ещё вкуснее»? Пиздец. Это уже домогательство.       В итоге он набрал простое, лишённое всякой оригинальности:       «Это Тэхён. Сори, что вчера свёл дискуссию к сексу. Просто настроение было дерьмо, и я перегнул».       Он смотрел на отправленное сообщение и чувствовал себя полным идиотом. Раньше он никогда не извинялся за свою грубость и тем более за то, что он кому-то беспардонно предлагал перепихнуться. Ну а что, с него убудет? Тем, кому он предлагает, всегда нормальные, потому отказываются, а те, кто предлагает уже ему по собственному желанию, как правило какие-то спидозники или вич-нулевые (в лучшем случае). Он и в атмосферке-то такой себе обитает, поэтому мальчик-одуванчик уже где-то на уровня два выше Земли, если даже не выше Рая. По меркам Тэхёна. Сам он скинут в подземелье.       Но и всё равно что-то в этих беззащитных глазах заставило его пересмотреть своё поведение. Раньше ж ведь он нормальным был, цивилизованным… типа.       Ответ пришёл только через три часа. Тэхён успел за это время перетаскать несколько десятков коробок, поругаться с начальником смены и трижды пожалеть, что вообще написал. Но когда экран засветился, он с нарочитой ленностью снял блокировку и вчитался в буквы:       «Привет. Ничего страшного. Спасибо, что написал».       Сухо и вежливо, в стиле Чонгука. Но главное, что он ответил, а не заблокировал, не послал нахуй и даже не накатал заяву за домогательство. Тэхён выдохнул, почувствовав неожиданное облегчение. А потом пришло второе сообщение:       «Если честно, я не думал, что ты напишешь. Думал, ты просто меня разыграл».       Тэхён нахмурился и быстро набрал ответ:       «Я похож на человека, который будет тратить время на такие розыгрыши?»       «Не знаю. Я плохо разбираюсь в людях. Но у тебя очень злое лицо».       Тэхён усмехнулся в экран. Злое лицо. Ну да, он часто это слышал. От этого захотелось доказать обратное. Или, наоборот, подтвердить репутацию, но в другом, более интригующем ключе. В таком, извращенско-мудаческом ключе. Но. Он себя остановил от соблазна, снизойдя до тривиальной идеи просто пригласить парня на свидание. Пальцы забегали по экрану, и через секунду ушло сообщение, после которого пути назад уже не было:       «У меня не злое лицо. Я просто устал. Хочешь увидеть меня в хорошем настроении? Го сходим в ту же шоколадницу? Завтра в семь например. Только на этот раз ты никуда не сбежишь».       Последнее предложение выглядело даже немного как угроза, но а что? Отходить от своего амплуа злодея, что ли? Тэхён отправил это и откинулся на спинку стула. В комнате было темно, только свет от телефона освещал его лицо. Он ждал ответа. Ну, немного был заинтригован, да — есть грешок. Он так давно не общался с нормальными людьми, что разучился это делать.       Сейчас его накрывало чувство, схожее с тем, когда человек из деревни приезжает в город, и там вместо мини-маркета какой-нибудь гипер-маркет с кучей полок и товаров, которых он никогда не видел. Любой растеряется от изобилия, а, главное, почувствует восторг.       Тэхён не прям был в восторге, но Чонгук, по сравнению с его нынешним окружением, ощущался богатым супермаркетом. Наверняка в его «пузыре» спокойные дни с ровесниками, у него скорее всего хорошая семья. По крайней мере, так ощущается. Иногда для Тэхёна становится слишком очевидно, когда человек из нормального круга и из нормальной семьи — у некоторых это написано на лбу.       Хороших слов про «пузырь» Тэхёна не сказать, потому что его окружение — это мужчины среднего возраста, пьющие день через день не от лучшей жизни, либо холостые, либо в разводе, либо изменяющие. Все разговоры с ними всегда сводятся к политике и к тому, как тяжела жизнь.       Эта сторона повседневности Тэхёна пахнет сигаретами и пивом. Он и сам, кажется, ими пахнет. А Чонгук просто хороший паренёк, вероятно не представляющий повседневность такой серой и безнадёжной.       От этих мыслей отвлекает пришедшее сообщение. Ответ Чонгука улыбнул:       «Хорошо. Но без рук. И без жестов про… ну ты понял».       — Значит, первое свидание с глухим девственником, — произнес Тэхён вслух в пустоту своей квартиры. — Не самое худшее рождество в моей жизни.       И, удивительное дело, в его голосе не было ни капли сарказма. Он действительно так подумал. Потому что впервые за долгое, очень долгое время ему было интересно, что же будет дальше. Вон интрига какая! О серьёзном он, конечно, не рассуждал, но завести нового знакомого всё равно было даже как-то приятно, что ли?       Свидание было назначено на семь, но уже в шесть сорок пять Тэхён топтался у входа в «Шоколадницу», кутаясь в неизменный чёрный шарф и чувствуя себя полным дебилом. Он даже попытался собрать свои бордовые патлы в более-менее приличный хвост, чтобы не выглядеть как чудовище Франкенштейна после воскрешения. Получилось не очень, но он хотя бы попытался. В руках он нервно крутил небольшую коробочку, перевязанную лентой. Он не планировал дарить подарок, просто когда проходил мимо кондитерской, увидел в витрине шоколадного оленя и понял, что это охуеть какая глупая судьба. Почему судьба вдруг? Потому что Тэхён наконец-таки понял, что ж его так цепануло в глазах Чонгука.       Он был похож на Бэмби из диснеевской сказки. На неокрепшего доброго оленёнка. Поэтому, выдумав достаточно весомое оправдание своему поступку, Тэхён этого оленёнка и купил в качестве подарка.       Чонгук появился ровно в семь, выглядя так же, как и вчера: большой пуховик, шарф до самого носа и эти огромные, всегда немного испуганные глаза, которые ещё в первую встречу заметили Тэхёна издалека и тут же уставились на него. Парень подошёл, и первые несколько секунд они просто стояли и смотрели друг на друга. Тэхён понял, что молчание затянулось, и, не придумав ничего умнее, просто сунул коробочку Чонгуку в руки.       — Это тебе. Ты похож на оленя, — сказал он, чётко артикулируя, чтобы Чонгук мог прочитать по губам.       Потом до него дошло, что он сказал, и Чонгук, нахмурив брови, не решился переспрашивать, какое слово было последним — не разобрал. Или не верил, что разобрал правильно. Тэхён, поняв это, прикрыл глаза, усмехнувшись. Вау, ещё и с комплиментами у него проблемы.       Он же то самое мужло, получается, которое делает комплименты в духе: «Ну ты не самый толстый из всех, кого я знал» или «У тебя аппетитные свиные ножки».       Тэхён вяло и обречённо провёл ладонью по лицу. Сегодня он какой-то редкостный долбоёб. Хотя, это его пожизненное состояние.       Чонгук взял коробочку, открыл и увидел шоколадного оленя. А потом засмеялся, когда понял, что именно ему сказали пару минут назад. Смех его был приглушённым, «внутренним», словно звук застрял в горле, но таким чистым и неподдельным, что Тэхён невольно улыбнулся. Чёрт. Вот это красиво.       «Похож на тебя», — сложил Чонгук пальцами незамысловатый ответ на жестовом языке, указав на рога оленя и на прическу Тэхёна.       — Ах ты, мелкий засранец, — беззлобно выдохнул Тэхён, но губы сами собой расплывались в улыбке. Что ж, если ему отомстят таким образом за неудачно подобранные слова, то он не против.       В этот раз в шоколаднице они заняли тот же столик у окна. Атмосфера была совершенно иной: ушла нервная дрожь и исчезло ощущение опасности. Чонгук, успокоенный тем, что на него не набрасываются с непристойными предложениями, стал более раскрепощённым, и даже рассказал, как вчера бежал до самого дома и думал, что Тэхён какой-то маргинал, который обладает техниками соблазнения или расположения к себе. Иначе как бы он так легко повёлся?       Нельзя легко вестись на незнакомцев.       — Почему ты вообще решил, что я буду над тобой шутить? — спросил Тэхён, помешивая свой американо, пока Чонгук с видимым наслаждением пил уже второй горячий шоколад.       И от вопроса на мгновение замялся, но потом начал рассказывать, из-за эмоций чередуя слова с жестами. В школе над ним не то чтобы издевались, скорее просто предпочитали не замечать, потому что он ходил не в специализированную школу, а в обычную государственную, так как потерял слух не с рождения. Другим детям было слишком сложно с ним общаться, поэтому им проще было исключить странного «глухого» мальчика из круга общения.       А потом, когда появились первые романтические интересы, одноклассник, который ему нравился, внезапно предложил ему «встречаться». И позже это оказалось жестокой шуткой, потому что кому-то показалось забавным поиздеваться над его чувствами. С тех пор у Чонгука осталась лёгкая травма, из-за которой иногда ему кажется, что люди предлагают романтику или интимный аспект, чтобы поиздеваться над ним и воспользоваться его наивностью.       Тэхён слушал, поджав губы. Вот она, та самая людская гниль, которая вытравила из него самого все благородные порывы. Ему захотелось найти того школьника и вбить его головой в декоративную ёлку.       — Тот пацан был мудаком, — сказал Тэхён, когда Чонгук закончил. — Я, конечно, тоже тот ещё подарок, но я никогда не опускаюсь до вранья.       «Я понял», — показал Чонгук. А потом, поколебавшись, добавил жестом, который заставил Тэхёна поперхнуться кофе: «Ты мне кажешься грустным, а не злым».       Их взгляды встретились. За окном снова пошёл мягкий, пушистый снег, окутывая город рождественским настроением. Тэхён почувствовал, как где-то внутри тепло начало медленно, робко растекаться по телу.       Чтобы разбить это невыносимо интимное напряжение, он перевёл тему в безопасное русло, и они проговорили обо всём и ни о чём ещё час. Вернее, Тэхён говорил, а Чонгук слушал глазами, руками иногда задавая вопросы. Тэхён рассказал о детских домах, о том, как до сих пор туда ездит просто поиграть с детьми, как тяжело было бросить профессию, которая была его призванием, но как ещё тяжелее было оставаться.       «Может, тебе стоит вернуться?» — спросил Чонгук.       Тэхён мотнул головой, усмехнувшись.       — Слишком поздно. Руки уже не те.       Он продемонстрировал свои разрисованные чернилами пальцы.       «Глупости. Если ты можешь помочь хотя бы одному человеку, разве это бессмысленно?»       Тэхён махнул рукой. Он не хотел снова углубляться в эту тему, хотя немой вопрос Чонгука, составленный жестами, заставил его на секунду задуматься о собственной трусости. Бесит.       — Ладно, Юнг, — выдохнул Тэхён. — Один-ноль в твою пользу. Пошли, я тебя провожу.       Они вышли на улицу. Снежинки падали Чонгуку на волосы, и Тэхён снова поймал себя на мысли, что это выглядит невероятно красиво.       Уже у самого метро Чонгук внезапно остановился и повернулся к Тэхёну. Затем снял перчатку, и его теплые пальцы осторожно коснулись чужого запястья, прямо там, где заканчивался рукав куртки и начинались чёрные татуировки.       — Спасибо за вечер. Напиши мне чуть позже.       Чонгук опустил глаза и быстро, пока его смелость не испарилась, скрылся в дверях метро, оставив Тэхёна одного в кружащемся снегу. Тот стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как призрачное тепло от прикосновения всё ещё жжёт кожу. Что это? Магия момента? Он задумчиво перевёл взгляд на свою руку и сжал её в кулак. Прикосновение, отчего-то, показалось интимным, личным, но это было даже как-то по-детски.       С другой стороны, иногда именно такие касания остаются в памяти надолго вместо пошлых поцелуев и постельных утех.       Тэхён достал из кармана телефон, нашёл диалог с «Девственник: не пугать» и стёр ник, набрав новое имя: «Чонгук». Простенько, но миленько. Само имя Чонгука было достаточно милым, потому не требовало дополнительных смайликов. Хотя, можно было бы поискать эмоджи оленя, но Тэхёну, если честно, лень.       И так нормально.       Улыбнувшись, Тэхён медленно побрёл домой, впервые задумавшись, что погода, оказывается, не такая уж и плохая зимой. Да, холодно, но этот белый шарм рождественской сказки почему-то окутал его сегодня, в этот вечер. Хотелось, пусть и ненадолго, но насладиться моментом.

* * * * * *

      Вечер, который всё изменил, наступил через месяц после их первого свидания. Понятное дело, что были ещё свидания: они с Чонгуком выбирались из дома раз или два в неделю, насобирав приличное количество воспоминаний за краткий срок.       В одно из таких свиданий Тэхён привёл Чонгука на закрытый концерт своего знакомого — тот играл на виолончели в маленьком, почти пустом зале. Чонгук сначала отнёсся скептически. Зачем ему концерт? Нет, конечно, глухие люди тоже ходят на концерты, чтобы отрываться под вибрации, но Чонгук не считал, что ему такое нравится.       Но Тэхён настоял.       Они сели в первом ряду, прямо напротив сцены. А потом, когда заиграла виолончель, Тэхён взял руку Чонгука и положил её на спинку стула перед ними. А вторую — на своё собственное горло. Без пошлости не обошлось — Тэхён высунул язык, имитируя удушение и показывая жестом «сексуально», но быстро успокоился.       И Чонгук почувствовал вибрации чужого горла, которые резонировали в такт с виолончелью. Низкие ноты проходили через дерево пола, через металл стула, через кости руки — прямо в грудную клетку. Они вибрировали где-то в животе, поднимаясь к горлу, и окутывали всё тело. А высокие ноты он ловил через горло Тэхёна — тот начал подпевать, и его голосовые связки вибрировали под пальцами Чонгука. Что-то похожее Чонгук ощущал, когда проводил пальцами по струнам гитары — то же тонкое и мягкое дребезжание.       Чонгук закрыл глаза, чтобы лучше осязать музыку. Вибрирующий воздух и дрожащее дерево, в такт которому содрогалось горло Тэхёна под пальцами, складывались в какую-то странную, телесную симфонию, в которой цепляла ритмичность. Разгадывать ритм мелодии Чонгуку на удивление понравилось, и он непроизвольно начал складывать губы в такт самых выделяющихся нот.       Когда концерт закончился, он открыл глаза и понял, что улыбается. Пусть он и не смотрел концерт, осязать ритмичные волны оказалось отчасти даже весело, пусть он и не представлял, какие мелодии игрались. Тэхён выглядел с зажатым его рукой горлом очень самодовольным.       «Дальше будешь душить? Я не против», — показал он, но Чонгук вместо ответа закатил глаза, а потом просто взял лицо Тэхёна в ладони и поцеловал его. Вот так спесь с людей и сбивается обычно — их же средствами. И Тэхён исключением не стал, растерявшись, потому что поцеловали его прямо там, в полупустом зале, при свете софитов.       Так и случился первый более-менее интимный контакт между ними.       А ещё, на прошлой неделе они попали под дождь. Зима в Корее такая — нестабильная. Резко потеплело, и с подтаявшим снегом хлынул и «снежный» дождь. Такой, когда летела ещё снежинка, но в полёте стала водой. Тогда они забежали в первое попавшееся кафе, мокрые насквозь. Тэхён был настолько не рад промокнуть, что со стороны выглядел, как обоссанная подзаборная псина с мордой старого мопса.       Чонгук, пытаясь отдышаться, снял слуховой аппарат. В нём что-то намокло, и он боялся, что устройство испортится. Все звуки резко смолкли, и он даже выдохнул с облегчением — наконец-то тишина. Он очень уставал от слухового аппарата, потому что звуки казались лишней фоновой нагрузкой. Наверное, нейроны, которые отвечали за обработку внешних шумов, все уже поотваливались.       Они сели у окна. Дождь барабанил по стеклу, и Тэхён, глядя на струи воды, вдруг повернулся к Чонгуку и начал что-то говорить. Чонгук не смог читать по губам, потому что Тэхён говорил быстро и эмоционально, а он устал и из-за этого не успевал обрабатывать. На самом деле даже больше не хотел — лень было. Поэтому он покачал головой и показал: «Не понимаю. Аппарат снял».       Тэхён замолк и прищурился, а затем, обыграв облизывание стекла так, словно облизывал что-то другое (член, например), и немного поиграв на нервах Чонгука в пошлом перформансе, дыхнул на запотевшее от дождя окно и неспеша пальцем начал выводить на нём буквы, чтобы успевалось читаться.       «Т-ы с-а-м-о-е л-у-ч-ш-е-е ч-т-о с-о м-н-о-й с-л-у-ч-и-л-о-с-ь».       Чонгук смотрел, как буквы расплываются по стеклу, смешиваясь с дождевыми каплями снаружи, и… тихо смеялся. Потому что Тэхён так забавно оккупировал стекло. Конечно, вся фраза бы не поместилась, поэтому он стирал белое облако, выводя последующие буквы. Сейчас на окне осталось только подтёкшее «случилось».       Внутри разлилось что-то горячее, и неважно, что Тэхён с усердием портил момент, пропихивая язык между разведёнными пальцами своей руки. Чонгук уже привык к тому, что этот парень становится пошлым там, где не нужно, и это почти не смущало.       Почти.       Такими темпами прошёл месяц осторожных (иногда не очень осторожных) сообщений, прогулок по заснеженному (иногда мокрому) городу и долгих разговоров в той самой шоколаднице. За это время Тэхён узнал, что Чонгук работает иллюстратором детских книг, что он обожает ванильное мороженое даже в минусовую температуру и предпочитает горячий шоколад горькому кофе. А Чонгук узнал, что Тэхён на самом деле умеет быть нежным, просто очень старательно это скрывает за слоями грубости и сигаретного дыма.       В вечер перед моментом «Х» они смотрели какой-то глупый рождественский фильм в квартире Тэхёна. На экране мелькали красные и зелёные огни, а за окном тихо падал снег. Чонгук сидел на диване, поджав под себя ноги и укутавшись в плед. Он периодически косился на Тэхёна, который сидел в другом конце дивана, соблюдая почтительное расстояние.       И это расстояние сводило Чонгука с ума.       За всё это время Тэхён ни разу не позволил себе ничего лишнего в плане тактильных касаний. Конечно, он атаковал психологически, но фактических намёков на постель не было ни одного. Он был сама осторожность, и это, как ни странно, бесило Чонгука ещё больше. Зачем дразнить, если ничего не предлагаешь? Для чего было предлагать в начале, если потом залёг на дно? Не дело это.       Поэтому Чонгук не выдержал и, протянув руку, осторожно коснулся плеча Тэхёна, чтобы привлечь его внимание. Тот повернулся, вопросительно подняв бровь.       «Секс будет?», — показал Чонгук. Его пальцы слегка подрагивали от волнения, но взгляд был спокойным, словно про погоду спросил. Возможно, перенял привычку быть излишне откровенным там, где этого не требуется, от Тэхёна.       Нет, ну а что? Он взрослый уже. Стесняться чуть-чуть можно, но нового опыта тоже хочется.       А Тэхён и замер на его вопросе. Глаза скользнули по лицу Чонгука в попытках найти следы сомнения или страха, но их там предсказуемо не оказалось. Что ж…       — Ты уверен?       «Я ждал больше месяца. И не хочу ждать ещё больше».       Тэхён задумчиво зажевал губу. На фоне продолжал идти наивный фильм про рождественское чудо, и он рассуждал, насколько подходящая сейчас атмосфера для секса. Да вроде норм?       Поэтому он медленно, давая Чонгуку время передумать, придвинулся ближе. Но Чонгук, кажется, передумывать не хотел, поэтому доверчиво прикрыл глаза. Тэхён ему невольно умильнулся, а через секунду сам же смутился реакции. У него давно не было отношений, в которых превалировал бы невинный, простой элемент, поэтому он не хотел торопиться. Вернее, не с Чонгуком, потому что отношения с ним были далеки от перепихона на один раз.       Тэхён поднёс руку к лицу Чонгука и осторожно, почти невесомо, провёл большим пальцем по его скуле, спрашивая разрешения. Тот немного вытянул губы, что было похоже на неявное согласие. А сейчас надо спрашивать явное согласие? Тэхён нахмурил брови, думая, что взаимоотношения с людьми — слишком сложно. Он хотел быть учтивым, но вместе с тем не понимал, как проявлять интерес без напора и вежливо. Он никогда не был обходительным, а Чонгук, устав ждать, сам подался к нему вперёд, коснувшись губами.       Поцелуй был робким и почти невинным. Сухие губы Тэхёна столкнулись с чужими мягкими, от которых тянуло каким-то сладким персиком. Бальзам это был или что, но оказалось неожиданно вкусно. Тэхён даже отстранился, состроив сложное лицо. Чонгук, недовольно приоткрыв веки, эмоционально кинул жест, типа: «Ну что опять?».       — Губы сладкие, — пояснил свою заминку, склонив голову набок. — Это какой-то съедобный бальзам?       Чонгук в ответ кивнул и неожиданно громко пояснил:       — Детская косметика. Я читал, что поцелуй с ней может стать неожиданным открытием.       Тэхён очень хотел вставить шутку про педофилию, но решил промолчать и просто улыбнуться. Чонгук был милым — теперь он видел и осознавал это по-настоящему. Не то чтобы до этого он подмечал это не по-настоящему, просто здесь и сейчас прям… Тэхёну на душе было мило.       — Очаровательно, — пробормотал он, но Чонгук не увидел за рукой, что прикрыла губы, и не уловил звука. Тэхён, боле не медля, снова потянулся к чужому лицу, а затем завалил Чонгука на пол, подложив под его лопатки ладонь, чтобы было удобнее. И вновь поцеловал, сразу проскользнув языком в распахнувшийся от неожиданности рот. Персиковый бальзам прилип сладостью к кончику языка, и эту сладость Тэхён пропихивал в чужой рот глубже, будто бы пытаясь накормить.       Чонгук внезапно, сам того не заметив, задрожал всем телом.       — Тише, тише, — произнёс Тэхён одними губами, отстранившись на секунду, чтобы оценить обстановку. Чонгук тяжело дышал, потерявшись в чувствах, и, казалось, для него не было прежде ни одного подобного настолько возбуждающего опыта.       Да, вероятно, так и было. Захотелось стать ещё нежнее, чтобы подарить бесценные ощущения, которые невозможно было бы стереть из памяти.       Тэхён переплёл свои пальцы с пальцами Чонгука и потянул его за собой в спальню. Крошечная комната озарилась первыми закатными лучами, и уличный фонарь за окном цедил сквозь жалюзи полоски света, которых едва хватало, чтобы разглядеть узкую кровать. Жалюзи в спальне выглядели для Чонгука чем-то непривычным, поскольку обычно комнаты обустраивают мягче — окна обрамляют шторами, полы коврами… во всяком случае, так было у него.       Поэтому жалюзи в спальне выглядели немного аляповато, но в этом была какая-то особая атмосфера жёсткости, подходящая Тэхёну. Тот, к слову, остановился у самого края матраса и обернулся.       «Свет?» — сорвался с пальцев короткий жест.       Чонгук мотнул головой. Без света он оказался бы дезориентированным, потому что не смог бы уловить жестов. Да и в целом лишился бы своего основного канала обработки — зрения. А что, если не визуальный стимул, возбудит его? Не считая касаний, но он всё равно как минимум был ограничен в возбуждении от голоса или слов, так что ограничивать ещё один источник возбуждения было бы странно.       А так он мог уловить глазами чужую мимику, реакцию, дрожь. Иногда это поистине заводило, как после поцелуя — увидеть разомлевшего Тэхёна приятно.       Спустя какое-то время тишины Чонгук потянулся к уху, привычным движением вытащил крошечный аппарат и не глядя положил его на тумбочку.       Тэхён зацепил это движение краем глаза и изогнул бровь, беззвучно спрашивая, мол, «почему?» На самом деле он знал и понимал, но всё равно хотелось спросить.       «Шумы мешают», — объяснил Чонгук руками. — «Хочу только чувствовать и видеть».       Тэхён облизнулся, возбудившись от осознания того, как картина в постели выглядела бы для Чонгука. Он буквально выключал весь мир и убирал всё, кроме Тэхёна, оставляя себя в полной, кромешной тишине, где единственным источником чего бы то ни было становилось его тело, его, касания, его тепло и запах. Это пиздец как заводило.       — Я буду осторожным, — чётко проговорил Тэхён, но Чонгук, даже будучи сосредоточенным на его губах полностью, не смог прочесть. Без слухового аппарата он не мог выловить ни одного звука, который подсказал бы, как расшифровать сложившиеся звуки, и естественно он не мог понимать всё, даже если неплохо читал по губам.       Это так не работает. Многие, отчего-то, представляют, что глухие люди обладают какой-то сверхспособностью, которая позволяет безошибочно читать слова по чужой артикуляции, но на деле это лишь вспомогательная вещь на пути к пониманию сути, которая действует в кооперации со звуками из слухового аппарата.       В специализированных школах детей учат смотреть на губы, соотнося их движение, например, с жестами, а дальше — со звуками. Многие вообще не хотят читать по губам, потому что не общаются словами. Звуки для глухих — это буквально отдельный язык. Чонгук справлялся лучше только благодаря тому, что он получил травму в девять лет, уже умея слышать и разговаривать, пусть и с годами способность фильтровать шумы угасла.       Так что сейчас Чонгук отключил себя от мира, доверившись Тэхёну, даже если не понимал его. В этом было что-то откровенное, интимное — вот так вверять себя другому, будучи беспомощным, не слыша инструкций и не имея возможности понять, что что-то идёт не так, если ему не показать буквально на пальцах. Поэтому свет был необходим не столько для возбуждения, сколько хотя бы банально для безопасности и уверенности, что всё идёт хорошо.       Одежда сползла вниз беззвучным пером. Сперва свитер Чонгука улетел на пол, а следом и футболка Тэхёна поползла вверх, присоединившись позже к свитеру на полу. Обнажились все татуировки, растекающиеся по рукам и груди. Это было завораживающее зрелище, поэтому Чонгук протянул руку и кончиками пальцев обвёл один из узоров на плече. Там были какие-то фантастические цветы, залитые цветом, оттого смотрелись интересно и… сексуально, пожалуй.       Чонгук никогда не видел людей с таким количеством тату, поэтому создавался лёгкий диссонанс. Было непривычно видеть заполненную рисунками кожу, но в этой непривычности и было своё очарование, которое движело Чонгуком проводить в любопытстве пальцами по контурам вновь и вновь.       «Красиво», — сложил он жест, слегка отстранившись. Тэхён, встряхнув бордовыми прядями, что рассыпались по лицу, выбившись из хвоста, только лишь хмыкнул, слабо улыбнувшись. И показал в ответ:       «Ты красивее», — не забыл в тон пальцам сложить в нужные слова и губы — на всякий случай. Хотя, кажется, Чонгук мог понять его мысль без слов и жестов вообще — по взгляду. Тэхён выглядел возбуждённым, голодным, и в карих глазах притаился зловещий чарующий огонёк. Он тяжело дышал, и Чонгук невербально понимал, что у того сердце не на месте из-за желания близости.       Они опустились на кровать. Тэхён навис, упершись локтями в матрас, чтобы не раздавить Чонгука ненароком. Смотрел сверху на это лицо — на влажные, припухшие от поцелуев губы, на румянец, поползший к ушам, — и чувствовал, как его собственный пульс колотится где-то у основания горла. Нет, это уже какое-то преступление, если честно — вот таким откровенным быть и выглядеть… вот так.       Зацелованно, сладко, нежно. Тэхён очень хотел сорваться, но держался из последних сил, вдыхая и выдыхая через нос, чтобы чуть-чуть успокоиться и сказать последнюю важную вещь:       «Если захочешь остановиться, толкни меня сюда два раза», — он показал себе на плечо, и Чонгук кивнул. А потом вдруг замер и выдал жест:       «А ты?»       — Что — я?       «Как ты скажешь, что тебе хочется остановиться?»       Тэхён подвис. Он? Захочет остановиться? Сейчас? В таком состоянии? При каких обстоятельствах это, чёрт возьми, вообще возможно? Да даже если бы он увидел сейчас за окном ядерный гриб, то не остановился — так ему хотелось сейчас трахаться.       Хотя, нет. В контексте Чонгука это было грубым словом. Он просто до сжатой челюсти хотел его, но сейчас его желания были ниже желаний Чонгука. Чонгук сейчас — основная фигура. Его удовольствие, его ощущения — это самое важное, как бы там Тэхён чего ни желал. Поэтому, при всём уважении, даже если бы, гипотетически, Тэхён захотел остановить процесс, он бы проигнорировал это чувство, если бы Чонгук хотел обратного.       Сегодня день Чонгука, и его первый раз. Уж как-нибудь свои хотелки можно будет утолить позже, разрешив себе побыть эгоистом. Сейчас — ни в коем случае. Он уже достаточно за жизнь побывал мудаком, хоть перед кем-то надо реабилитироваться.       Кажется, Чонгук счёл по его лицу искреннее замешательство, и смутился. Тэхён, вместо того, чтобы ответить на этот глупенький, но искренний вопрос, уткнулся лбом в чужое плечо. В этой его наивной заботе было столько всего, на самом деле. Даже приятно, что о нём и о его ощущениях переживают тоже, но это глупенько. Не переживать, в плане, а спрашивать подобное.       С учётом того, как стояк пробивал ткань трусов — подавно.       — Ты просто невозможный, — прошептал он в горячую кожу, не думая о том, слышат его или нет. Но Чонгук, кажется, всё понял без звука, пробравшись пальцами в бордовые волосы на затылке и погладив, успокаивая.       Тэхён выдохнул и начал неторопливо двигаться: целовать шею, ключицы, плечи, считывая малейшие реакции. И его нереально крыло от того, насколько откровенно было чужое тело, как оно отзывалось, какие звуки издавало.       Чонгук не стонал.       Вместо привычных, предсказуемых «ах» и «м-м-м» из него выходило что-то совершенно другое. Когда губы Тэхёна зацепили чувствительное место за ухом, чужое тело выгнулось вверх, а из горла вырвался низкий, вибрирующий звук — ни то выдох, ни то гудение. Это вообще не было стоном. Чонгук, который никогда не слышал, как звучит удовольствие, создавал свой новый язык ощущений, и это было чем-то свежим, откровенным, что кружило голову.       На касание языком к ключице Чонгук отозвался резким шипящим выдохом, походящим на долгий «х», но более глубокий, идущий из диафрагмы. Пальцы скрутили простынь, а глаза зажмурились до белых мушек перед ними. Он не управлял этими звуками, они вырывались из него необработанными и неокультуренными, сами. Интересно, так звучал первобытный секс между людьми, никогда не знавшими, что это такое?       Когда Тэхён спустился ниже поцелуями к животу, Чонгук задышал рвано, со всхлипами, но гортанно и сдавленно. Непривычные звуки перемешивались с оглушительно громким и хриплым дыханием. Чонгук, конечно, не знал, что дышит так громко, но в этом была своя изюминка, которая возбуждала.       Потому что Тэхён слышал в этом дыхании чужие желания, чужое сердцебиение и переизбыток ощущений. Переизбыток ощущений — это хорошо. Особенно в постели.       Когда чувств становилось слишком много, наступали, напротив, моменты полной тишины. Тело замирало натянутой струной, рот распахивался и казалось, вот-вот вырвется стон, но не было ни звука.       Каждое прикосновение рисовало на теле Чонгука карту всё новых и новых реакций, и спустя какое-то время прелюдии Тэхён начал различать значение этих реакций. Потому что кое-кто в постели был слишком честным. Когда у Чонгука мелко дрожали бёдра, это значило, что он задел какую-то приятную, чувствительную точку, получая подобный отклик. Если на его плечах судорожно сжимали пальцы, то просили притормозить и действовать чуть медленнее. Но любимое — это рваное, частое дыхание с горловыми всхлипами, которое говорило: «Ещё, пожалуйста, ещё».       Когда дрожь стала слишком сильной, Тэхён приподнялся, спросив жестом:       «Всё хорошо?»       Чонгук лениво моргнул. Он не хотел сейчас разговаривать. Показывать жесты. Что-либо понимать. Ему было охренеть как хорошо, поэтому выходить из этого туманного состояния было примерно ноль мотивации. Его зрачки напоминали сейчас чёрные лужи, сожравшие радужку. Волосы взмокли и растрепались, сам он выглядел расхлябанно, дышал тяжело с приоткрытым ртом, а по телу патокой растеклось напряжение, отдававшее дрожью в каждую чёртову мышцу. Он невольно издал раскатистый горловой звук из-за волны возбуждения, прибившейся к паху.       Чёрт, что от него сейчас нужно, почему всё остановилось? Сфокусировав зрение, Чонгук лениво снизошёл до жеста «продолжай», прикрыв глаза. Ему надоело, что с ним разговаривают, он просто уже даже не хотел ничего видеть. Тэхён, осознав этот очевидный посыл, прильнул поцелуем к губам и горячо простонал в них. Чонгук почувствовал лишь тёплый выдох на коже.       Тэхён готовил его так аккуратно, как только умел. Смазки брал с перебором, лишь бы не сделать больно, и каждые несколько секунд поднимал взгляд на лицо: не сжались ли челюсти, не наморщился ли лоб. Но никаких тревожных сигналов Чонгук не подавал, напротив, лишь охоче подаваясь навстречу касаниям.       Когда же Тэхён прикоснулся пальцами между ягодицами, Чонгук выдал совершенно новый звук — долгий, низкий, грудной гул «мн-н-н» с такой мощной вибрацией, что рука, лежавшая на его животе, задребезжала под воздействием волн. Такой звук удовольствия, придуманный телом, а не подслушанный где-то, был настолько эротичным, что Тэхён невольно сжал руки в кулаки, ощутив, как дёрнулся член.       Что за ёбаное блядство. Нет, какая должна быть выдержка, какая? У Тэхёна вот никакой не осталось, поэтому, растянув вход достаточно хорошо, он, еле нацепив презерватив, дрожащими руками направил головку ко входу, запрокинув голову, когда наконец-то вошёл в это откровенное тело. Так хорошо от проникновения ему не было давно.       И слава богу, в этот момент Тэхён испытал столь чистое блаженство, что ему померещилось, будто это его первый раз. Господи, если бы это был его первый раз… но он не успел испытать досаду от этой мысли, потому что Чонгук, приняв его, беззвучно подался навстречу. Возможно, в самый пик удовольствия он не издавал звуков, потому что его горло спазмировалось ровно так же, как это делали от адреналина мышцы.       Тэхён тем не менее, стиснув зубы, не поддался и замер, давая время привыкнуть. Он знает, как это бывает — при сильном возбуждении боль притупляется или не ощущается вовсе, с учётом смазки так и вообще всё сглаживалось, но важно было оставаться в уме-разуме, чтобы не травмировать партнёра, нормальному самоощущению которого не стоило так слепо доверять.       Замерев внутри, Тэхён прикрыл глаза. Тихо. Уличный фонарь рисовал полосы на стене, и их дыхание было единственным звуком в комнате. Чонгук в какой-то момент приоткрыл глаза, тоже обратив внимание на атмосферу, и, без особого осмысления, перевёл взгляд в окно, ощущая, что там красиво падал снег.       Именно ощущая. Он об этом не думал — в голове было совершенно пусто.       Согревшись в объятиях друг друга, Тэхён на пробу вильнул бёдрами. Давление стенок стало меньше. Значит, можно. Он раскачивался в чужом теле неторопливо, смакуя это ощущение скользких стенок на своём члене. Чонгук, казалось, был вообще не здесь — лишь закатывал глаза на особо глубокие толчки, издавая тихое ритмичное шипение. Темп постепенно набирал силу. Чонгук проваливался в постель, которая заглатывала его своим покачиванием и вибрацией.       В моменте секс показался убаюкивающим и медитативным, потому что, даже ускорившись, Тэхён не вдалбливал его, как какое-то животное, в матрас, а мягко направлял, руками насаживая на себя за бёдра, сводя нагрузку на Чонгука и его поясницу к минимуму.       В какой-то момент при каждом движении Чонгук начал выдыхать как-то гортанно и животно — так хорошо ему было. Он по-прежнему не знал, как звучит, просто его тело выплёскивало удовольствие единственным известным ему способом — подобными звуками.       Тэхёна разносило в щепки именно поэтому. Никакой игры и никакой показухи, никаких вылизанных идеальных стонов, только чистые эмоции, такие приятные в своей честности.       В самый острый момент Чонгук вдруг выгнулся дугой и, сжавшись, прохрипел, кончив аж до потемнения в глазах. Тэхён сорвался почти одновременно с ним, уткнувшись лицом в изгиб шеи и глухо, сдавленно простонав в горячую кожу.       Так… хорошо.       Какое-то время они лежали, приводя дыхание в порядок. Чонгук, долгое время ленясь открывать глаза, всё же разлепил их и повернул голову к Тэхёну, слабо улыбнувшись. Затем тыкнул пальцем ему в плечо, привлекая внимание, чтобы сказать:       «Мне было хорошо», — задвигались пальцы, всё ещё слегка дрожа. Потом с тенью стеснения добавил:       «Я странно шумел? Не слышал себя».       Тэхён прочитал, и из горла вырвался мягкий смешок. Он покачал головой и вместо ответа взял ладонь Чонгука в свою. Недолго помолчав, признался:       — Лучшие звуки в моей жизни, — сказал он, заглянув Чонгуку чётко в глаза. Тот и не увидел в итоге ничего, потому что не смотрел на чужие губы. Да и вряд ли бы понял.       Он просто догадывался, что Тэхён сказал что-то милое, потому успокоился.       — Ещё хочу, — едва слышно пробормотал Чонгук.       — Ещё? — Тэхён приподнялся на локте, посмотрев внимательно на чужое лицо. Чонгук не услышал его вопроса, но кивнул. Тогда к нему наклонились, чтобы оставить нежный поцелуй на лбу. — Хорошо.       Для начала, правда, ему нужно было восстановиться после эякуляции, но, казалось, Чонгук об этом совсем не думал — просто хотел ещё. Но почему-то внезапно на глаза нахлынула влага. Что такое? Чувств было слишком много?       Чонгук и сам растерялся от такой реакции организма.       Тэхён же поймал его слёзы большим пальцем, снова поцеловал в лоб и притянул ближе, закутав в одеяло. Чонгук положил голову ему на грудь, прислонившись ухом прямо к сердцу. Под щекой он ощущал движение грудной клетки от дыхания, и движение сердца в грудной клетке. Ритмичное подрагивание казалось успокаивающим, поэтому Чонгук, забыв о том, что хотел ещё, прикрыл устало глаза, ощутив, как его окутывает сонная дымка.       Тэхён усмехнулся — этого примерно и ожидал, на самом деле.       Чонгук засыпал под ровные вибрации чужого пульса, а Тэхён долго смотрел в потолок, перебирая в голове разные мысли. Его жизнь только что перестала быть хуйнёй ёбаной. Он ощутил в ней какой-то смысл и своё присутствие. Странно было об этом говорить, но за чередой серых дней терялось ощущение жизни. Он просто существовал в потоке, словно рыбка, плывущая в стае, а затем впервые обратившая внимание на пейзаж вне этого потока.       И Тэхён сейчас, вне этого потока, смотрел на пейзаж за окном, где медленно падал с неба снег. Наверное, уже через неделю опять потеплеет, и весь снег растает. В его душе вот, уже растаял, и отчего-то стало в сердце горячо.       Наверное, немой откровенный диалог с Чонгуком во время близости приоткрыл какую-то дверцу, что захлопнулась давным-давно для других, но вновь поддалась и открылась именно под его напором. Приятно. В душе стало свободнее, словно там, благодаря этой распахнувшейся дверце, образовалась вентиляция.       Чонгук, лёжа на его разрисованном плече, мирно засопел.       Такой милый.