Игра в ложь

      Она заказывала ложь в баре так, как иные скучающие просят в ресторанах выдержанное бургундское — не поднимая глаз на официанта, с тем царственным полупрезрением, которое даётся лишь тем, кто уже перепробовал всё и знает цену каждому слову. Этот город, этот бар, эти стены, выкрашенные в цвет засохшей венозной крови, — всё это декорации. А она в них — главная, и единственная, и страшная. Когда она говорит: «Скажи, что скучала», я чувствую, как грудь сжимает боль.       Мы сидим. Стоим. Плывём. Стеклянная стойка, за которой мы растворились, тает под нами, или мы слишком пьяны. Бар этот липкий, и тени в нём падают только от нас самих — чёрные, маслянистые, они сползают по стенам, оставляя на коже липкий, почти осязаемый след. Она бледная, вырезанная из времени, с венами на руках, которые проступают, как реки на старой, потёртой карте. Я смотрю на эти реки, и мне кажется, что если я проведу по ним пальцем, то почувствую течение. Неделю назад эти руки держали меня за бёдра так, что синяки проступили жёлтыми лепестками. Я храню эти лепестки, как засушенный гербарий, каждое утро проверяю, не побледнели ли, не стёрлись.       Она замечает мой взгляд, и на её лице, как на плёнке, проявляется улыбка. Это длится долго, бесконечно долго, секунду растягивается для меня в вечность. Я знаю её морщинки. Я знаю, что когда она лжёт, у глаз собирается паутина. Вот та, что идёт к виску веером, — «я хочу тебя до смерти». Та, что глубже, — «ты мне не безразлична». А самая красивая — та, что прячется в самом уголке, почти невидимая, — означает: «никто никогда не целовал меня так, как ты, и это меня пугает, потому что я не знаю, как без тебя жить».       — Скучала, — говорю я, и мой голос падает в этот вязкий воздух. — Каждую ночь. Каждую минуту. Так, что сердце в груди останавливалось, а потом билось так, будто хотело выпрыгнуть и лечь к твоим ногам.       Я тянусь в её объятия, заглядываю в глаза и выкладываю перед ней эту ткань, расшитую словами, и она смотрит на неё с улыбкой, которая говорит: «Красиво. Но я знаю, что под ней пустой стол, пыль и наши с тобой грязные руки». И в этой её улыбке — всё удовольствие. В том, чтобы знать и не верить. В том, чтобы смотреть в глаза и читать там: «Я знаю, что ты врёшь, и это меня заводит сильнее, чем любая правда, милая».       Она протягивает ладонь. Жест этот старый, как мир — ладонь вверх, открытая, но не просящая, а требующая. Я кладу свою руку, и чувствую, как её холодные пальцы смыкаются на моём запястье, перекрывая пульс. В этом баре всегда холодно. Холодно настолько, что тепло моего тела кажется почти неприличным, почти живым, неправильным в этом склепе, где пахнет дёшевым табаком, горелым сахаром и ею. От её шеи всегда пахнет по-разному. Сегодня — жасмин, вчера был сандал, позавчера — чёрный перец. Она меняет запахи, как платья, как маски, как имена. И я запоминаю каждый, потому что это единственное, что меняется в ней по-настоящему. Всё остальное — эта вечная, тоскливая, прекрасная неподвижность.       — Докажи, — шепчет она, и её дыхание обжигает мочку моего уха. Губы не касаются — замирают в миллиметре, и в этом зазоре воздух становится таким горячим, что, кажется, сейчас расплавится мои серьги. Я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Не от нежности — от того первобытного ужаса, который испытываешь перед пропастью и которым я наслаждаюсь. «Докажи» — бездна, в которую она меня толкает, заставляя падать, и моя задача — не разбиться. «Сыграй так, чтобы я поверила, чтобы я забыла, что это просто театр» — читается в её туманном взгляде.       И я начинаю.       Я провожу пальцами по её щеке — медленно, нарочито, как слепой, который изучает лицо любимого, чтобы запомнить навсегда. Её кожа пахнет жасмином и едва уловимым потом, и мне это в ней нравится. Я вдыхаю этот запах, и мои пальцы теперь пахнут так же, прижимаю их к своим губам. Я смотрю ей в глаза — потому что в глаза лгать изысканнее всего, там ложь становится густой, вязкой, как кровь, и обретает текстуру мокрого, тяжёлого бархата.       — Сегодня утром, — начинаю я, и голос мой становится ниже, почти шёпотом, в котором слышится надрыв, — я представляла, как ты стоишь у окна. В той рубашке, которую я ненавижу. Свет падал на твою шею, и я видела, как твоя грудь поднимала от вздохов, как менялись складки и тени на ткани. Мне показалось, что я слышу, как бьётся твоё сердце. Я подошла, обняла тебя сзади и подумала: «Господи, почему я не могу просто остаться? Почему я должна уходить, если весь мир помещается в этой комнате?»       Тишина между нами. Пусть длится дольше, от того сказанное обретает форму. Где-то в углу кто-то смеётся — глухо, как из-под воды, — и звук тонет в бордовых стенах, не долетая до нас. Она не двигается. Её пальцы сжимаются на моём запястье с такой силой, что я чувствую, как под ногтями впиваются в кожу, оставляя свои алые полумесяцы. Боль эта сладкая, она разливается по телу, как яд.       — Красиво, — выдыхает она, и в этом слове — всё: и восхищение моей работой, и презрение к тому, что под ней, и тот бездонный, животный голод, который не утолить ничем, кроме продолжения. Её ладонь скользит по моему бедру, и я чувствую, как подол платья ползёт вверх. — Ещё.       Я закрываю глаза на секунду. Впускаю в себя темноту. В голове уже рождается фраза — тягучая, как карамель, ядовитая специально для неё. Я открываю глаза. В этом свете её зрачки расширены так, что радужка стала тонкой, едва заметной нитью. Я знаю: она тоже пьяна. Не виски — в наших бокалах давно растаял лёд, и золотистая жидкость стала горькой водой. Она пьяна возможностью на миг, на одно дыхание, почти поверить.       — Я хочу тебя, — говорю я, и вкладываю в эти слова всё: хрипоту после долгого молчания, ту дрожь в ресницах, которую я репетировала перед зеркалом, пока вода в ванне остывала, и надрыв, который она никогда бы мне не простила, будь он настоящим. — Я хочу тебя до тошноты. До ломоты в костях. До того, что внутри становится пусто и холодно, как будто кто-то распахнул все двери в моей душе и выпустил всё тепло, которое я копила для других. Осталось место только для тебя. Для той, кто никогда не остаётся. Для той, кто уходит даже тогда, когда лежит рядом.       Я касаюсь губами её запястья — внутренней стороны, где кожа тоньше всего, где пульс бьётся, как испуганная птица. Я целую это место с такой нежностью, с таким отчаянием, будто прощаюсь навсегда, и оставляю на коже влажный след помады.       — Я люблю тебя.       И эти слова падают в пространство, как тяжёлые камни в колодец. Холодно. Выверено. Безупречно. Именно то, что она заказала.       Она моргает. Раз. Два. На третьем её ресницы, накрашенные тушью, кажутся мне влажными. Я вижу в этот миг микроскопическую трещину, когда она почти позволяет себе утонуть. Почти.       — Я почти поверила, — шепчет она, и её губы касаются моих. Я отвечаю, притягивая её ближе.       — Я старалась, — отвечаю, и в уголках моего рта проступает горькая, холодная победа улыбкой.       — Хорошо, — говорит она, и её голос оседает на моих губах. — Сегодня заплачу больше.       В первую нашу встречу мне было страшно. Мерзко. Грязно. Потом страх стал моим топливом, без него ложь становилась плоской, как выцветший лист, на котором ничего не написано; теперь же только удовольствие, предвкушение, зависимость. И я каждый раз беру её деньги. И продолжаю. Она отпускает моё запястье, и там, где были её пальцы, остаётся белое пятно — кровь отхлынула, а потом медленно возвращается, окрашивая кожу в розовое, в красное. Я считаю эти три удара сердца — раз, два, три, — и тянусь уже за её рукой, переплетая пальцы.       — У тебя синяки на бёдрах ещё не прошли? — спрашивает она, и голос её становится ниже, почти мурлыкающим. Она проводит пальцами по моей ноге, касаясь остаточных жёлтых пятен.       — Нет, — и в этом «нет» — вся моя гордость. — Я их берегу. Как ты бережёшь мои сообщения, которые удаляешь, забывая даже прочитать.       Она смеётся — коротко, с выдохом, без тепла. Отворачивается к стойке, подзывает бармена. Её профиль острый, выточенный, он похож на рисунок человека, который никогда не видел живых людей, только их тени в подземных переходах, в нём нет ничего тёплого, ничего человеческого — только эстетика усталости, доведённая до абсолютного совершенства. Я люблю это в ней. Ненавижу это в ней. Не могу без этого жить.       — Ещё два, — говорит она бармену, не глядя на него. Она смотрит на меня через отражение в зеркальной стойке. В этом отражении я вижу её глаза и свою собственную улыбку — трещину на льду.       Виски — янтарное жидкое солнце — переливается в бокалах. Я беру свой, грею в ладонях, чувствуя, как холодное стекло сопротивляется теплу. Она начинает первая. Первый глоток.       — А знаешь, — произносит она, и голос её становится мягче, почти шёпотом, — иногда я просыпаюсь ночью. И чувствую запах твоих волос. Тот самый… дешёвый кокос? Мне кажется, что ты лежишь рядом, дышишь мне в затылок. А потом я открываю глаза и вижу пустую подушку, и мне становится так тошно, что хочется завыть в неё.       Я замираю. Бокал в моей руке запотевает, капли воды стекают по пальцам, оставляя мокрые дорожки. Это правда? Это ложь? Я слышу правду в её голосе, она сказала это нарочно, чтобы посмотреть, как я среагирую, выдержу ли я, когда ложь в какой-то момент кончится, и среди сотни слов найдётся пара настоящих? Или нет? Я сглатываю ком в горле, смотрю ей в глаза, не нахожу подсказки в смешливом взгляде.       Но я выдерживаю. Смотрю на неё уверенее.       — Врёшь, — говорю я, и моя улыбка, та самая трещина на льду, становится шире, почти до боли, и сжимаю её руку. — Я не пользуюсь кокосовым шампунем. И ты никогда не просыпаешься по ночам. Ты спишь, как убитая, я знаю.       Она смотрит на меня сквозь янтарную жидкость. Долго.       — А ты не знаешь, — тихо отвечает она, и голос её дрожит, как струна. — Ты вообще ничего обо мне не знаешь.       Я делаю глоток, стараюсь выровнять дыхание. Правда? Виски обжигает горло, разливается пламенем в желудке. Она тоже пьёт, капля стекает из уголка губ, она вытирает её пальцем. Это маленькое, почти непристойное движение, это напоминание о том, что она живая, — оно возбуждает меня сильнее любого прикосновения. Я тянусь к её шее, целую в то место, где бьётся пульс, и чувствую, как под моими губами бежит её кровь, целую, кусаю, хочу не верить ей. Второй глоток.       — Я продолжу, — говорю я, вставая. Если это новые правила, то я не позволю ей меня обыграть.       Я обхожу её, прижимаюсь к спине, провожу руками по её плечам, чувствуя, как она напрягается под моими пальцами. Я прикасаюсь губами к её уху.       — Я никогда тебя не любила. И не полюблю. Никогда. Но когда ты трогаешь меня, мир перестаёт быть настоящим. Он становится сном, в котором у меня нет имени, нет прошлого, нет будущего. Только твои руки и эта минута. Я хочу, чтобы этот сон длился вечность. Или хотя бы эту ночь. А потом мы проснёмся и сделаем вид, что ничего не было. И это будет самое прекрасное, что случалось со мной за всю мою жалкую, затхлую, испорченную тобой жизнь.       Она выдыхает — глубоко, хрипло, так, будто её сжали в тиски и отпустили. Её пальцы впиваются в мой затылок, сжимают волосы у корней. Больно. До слёз, до искр из глаз.       — Матрёшка, — выдыхает она, и её губы впиваются в мою шею. Не целуют — давят, вдавливаются в кожу, оставляя влажный, холодный след, который к утру превратится в тёмный, багровый синяк. — Слой за слоем. Думаешь, я поверю, что ты не врёшь?       — Однажды ты поверишь, — шепчу я, и мои ресницы касаются её виска, там, где под кожей пульсирует синяя жилка, — и победа будет моей.       — Тогда думаешь, что я не вру, когда говорю, что мне всё равно?       — Знаю.       — И мы обе знаем, что завтра ты уйдёшь, и я не позвоню, и ты не напишешь, а через неделю я снова закажу этот разговор, и ты снова продашь мне самую красивую, самую дорогую, самую смертельную ложь, которую я когда-либо покупала?       Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть её глаза. В них ни тени сожаления. Только холодный, любопытный, почти сладострастный интерес. Она улыбается той улыбкой, которая стоила мне трёх лет психотерапии, двух разбитых сердец — моих или чужих — уже не помню, — и бессонницы по ночам. Она накидывает на плечи пальто, тянет меня на себя, берёт под локоть.       — Пошли, — ведёт она меня к выходу. — Я хочу заказать ещё кое-что.       — Что? — выдыхаю я, и мой голос срывается на шёпот.       Выходим на улицу — в холод, в грязь шумного ночьного города; в отражениях окон мы смотримся правильно в неоновом свете. Я вдыхаю запах мокрого асфальта, бензина и гнилых листьев, и он кажется мне самым честным запахом: «Будет дождь. Будет холодно. Пора идти домой». Идём в её чёрную квартиру. Снимать слои друг с друга. С себя. И это будет больно. Очень больно. И это будет красиво. До слёз, до крика, до того, что слова потеряют смысл.       И это никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не будет правдой.       — Подожди, позволь мне поправить твоё пальто.       Она молчит три секунды. Считает про себя — я вижу это по лёгкому движению губ. А потом произносит, и голос её тих:       — Хочу, чтобы завтра утром, когда ты уйдёшь, я чувствовала твой запах на своей подушке. Ненавижу его. Ненавижу тебя. Ненавижу, как мне хорошо, когда ты врёшь.