Во имя Господа

— Ах, отец! — маняще сладко протянул юный парень лет семнадцати, извивающийся под телом мужчины среднего возраста. — Мой милый Дмитрий! — с жутким тёмным взглядом промолвил Пётр I и, подняв одну ногу своего сына на плечи, продолжил толчки, поддерживая жёсткий темп. Дмитрий же то ли от боли, то ли от неожиданности всхлипнул, но это только возбудило его отца, и темп стал ещё быстрее. Всё верно. В данное время мы видим совокупление родного отца и сына. Добровольно ли? О да. Романовы были великолепными императорами, да, их реформы весьма хорошо улучшали страну, но об их «проклятии» было известно самым приближённым людям. Романовы были людьми, которых нормальные люди постыдились бы выводить в мир, а то и на тот свет, пока «зверь в их крови» не проснулся. Все люди в их семье — от детей до стариков — были слишком «легко увлекающимися» людьми. Если они увидят что-то или кого-то, кто привлечёт их внимание, то они вцепятся в них, как клещи, и не отцепятся, даже если умрут. Что уж говорить: проклятие Романовых перепало им от Рюриковичей. Как же появилось это проклятие? С тех самых, из-за которых Русь появилась изначально. Рюриковичи. Издревле известно, что Рюриковичи были династией, крепко державшей в руках всю власть. И они не смогли смириться, что из-за нескольких случаев они были лишены власти, и теперь власть передаётся их дальним потомкам с другой фамилией. Романовым. Первым императором стал Михаил Фёдорович Романов, правивший тридцать два года. Правил бы ещё дольше, но только не когда проклятие стало действовать ещё хлеще. Император не понимал и не желал понимать, почему он хочет убивать всех, почему желал своего сына, почему ревновал одного из них ко всем. Это его напугало. До дрожи. И он стал бояться приближаться к людям. Он становился всё нелюдимее и нелюдимее. А слухи во дворе — всё бредовее и бредовее. Кто-то пустил слух, что император начал болеть и его конец жизни приближается. Многие люди поверили в это — ведь другого объяснения нет, — и этот слух закрепился. А Михаил Фёдорович, услышав это, задумался. Ведь действительно. Он же может запросто убить себя и не навредить никому. Особенно ему. Алексею. Сердце задрожало в исступлении при мысли о его сыне, о его любимом. Но. Михаил Фёдорович боялся, что если он не убьёт себя, то потеряет контроль и навредит сыну, всем, и тогда в стране будет худо всем. Вскоре в империи разнеслась весть о смерти великого императора. Якобы из-за болезни. Но никто не допускал мысли, что их император совершил грех, убив себя, — ведь приближённые, опасаясь смуты, скрыли это. Пётр I тоже гнал мысль о том, что проклятие в его крови проснётся. Он не хотел знать и думать, на ком он зациклится, как его остальные предки. Не хотел осквернять кого-то. Но… Человек предполагает, а Бог располагает, верно? В один день, когда ему исполнилось 32, в нём проснулось проклятие. И его целью стал его старший сын — Дмитрий. Его предок — первый император — убил себя, пытаясь спасти своего сына от самого себя, и ему удалось. Но он? Проклятие гуще крови, и это проклятие шепчет ему непрерывно, без устали: «Завладей им, возьми его, запри его, чтоб его никто не видел, не слышал и не разговаривал с ним». Стоит ли говорить, что Пётр ни секунды не сомневался и не корил себя: мол, это его сын и всё такое. Он — Романов, и этим всё сказано. Его сын Дмитрий проживал в дальних покоях, и сейчас, когда его одержимость проснулась, он был благодарен за эту нелюдимость сына, ведь он не хотел, чтобы люди знали, как он самозабвенно берёт своего сына. Направляясь туда в тёмный час, Пётр нисколечко не сомневался, но очень спешил. Он спешил поскорее завладеть сыном, заставить его отдаться ему. Но. Он остановился на секунду и вспомнил одно любопытное воспоминание. Пару недель назад, когда проклятие Петра ещё не проснулось, его сын сказал ему кое-что любопытное, когда был пьян, но не слишком. — Ах, отец, я жду не дождусь, когда твоё проклятие проснётся и ты возжелаешь меня. Стоит ли говорить, что когда он вспомнил про это, то он чуть ли не за считанные секунды оказался у покоев сына? Стоит. Он постучал для приличия и, не дожидаясь ответа, распахнул двери и вошёл в помещение. Дмитрий, его прекрасный Дмитрий, сидел в кресле с изогнутыми ножками. Был одет в ночнушку европейского кроя, которая открывала большой участок голой кожи. Это неприлично. Это грешно — так выглядеть. Дмитрий же, отвлёкшись от своего занятия, рассеянными мечтательными глазами посмотрел на вошедшего отца, у которого был знакомый взгляд. Тот самый взгляд, какой бывает у меня, когда я думаю об отце. — Отец? — на пробу позвал он, решив проверить. Его отец, словно разбуженный его голосом, встряхнул головой и пошёл к нему, не спуская с него взгляд. Дмитрий же, не решаясь терять шанс, на пробу оголил свои плечи и заметил, как взгляд отца стал ещё темнее, ещё гуще. «Я наконец-то совершу долгожданный грех. Грех совокупления отца с сыном. Я паду вместе с ним в пасть бездны». Когда его отец подошёл к нему, Дмитрий, не теряя времени, снял верхнюю часть ночнушки и остался по пояс голым. — Ты тоже? — хриплый голос отца прорезал тишину. — М? Конечно да, отец, — медовым голосом ответил Дмитрий. — Оно проснулось во мне, когда мне исполнилось семнадцать, недавно. Но я верил, что это проклятие проснётся и в тебе, отец. Я долго ждал тебя. Пётр же схватил в охапку сына и в конце концов не выдержал и впился в губы сына жадным поцелуем, кусая губы, не выдерживая искры между ними. Затем он бросил его в кровать и тут же навис над ним, продолжая поцелуй, продолжая лишать воздуха. Сняв последние остатки одежды с сына и себя заодно, он не стал тратить время на долгую прелюдию. Знал, что оба хотят одного и того же: стать единым и целым. Плюнув на свои пальцы, он стал растягивать анус, и когда пальцев стало три, он убрал пальцы, достал большой, толстый член и единым движением вошёл в податливое тело. Дмитрий же, находясь под телом своего отца, издал стон боли, но так же упрямо держался за спину мужчины. Но этот стон разбудил его из блаженного тумана, в котором он находился. И Пётр стал двигаться быстро, грубо, не обращая внимание ни на что больше, кроме податливого тела под ним. Его сын, теряя связь с реальностью от накатившего блаженства, крепко вцепился в крепкое тело над собой, выгибаясь навстречу и не пытаясь скрыть запредельный восторг. Последние секунды превратились в сплошную вспышку чистого, безумного кайфа. Кожа к коже, сбитое, обжигающее дыхание в губы — и сокрушительный толчок низверг их в бездну наслаждения. Они кончили одновременно, с хриплыми стонами сжимая друг друга так крепко, словно пытались физически врасти в чужие тела. Когда Рюриковичи наслали проклятие на них, Романовых, даю слово, они не думали о том, что их потомки будут просто наслаждаться, слепо отдаваясь этой лавине ощущений и предаваясь удовольствиям, проклятию, без малейшего угрызения совести.