Решения, которые мы принимаем

Улица по наклонной спускалась прямо к морю. Ходить по ней в эту сторону — одно удовольствие. Море издалека казалось живописной лужей, но, если подойти ближе, появлялись оттенки. В хорошую погоду оно было синим, ярче неба, в ветреную по нему разбегались белые барашки — это волны пенили воду. В плохую море темнело, как грозовая туча. Утреннее море, когда солнце еще не поднялось достаточно высоко, чтобы начать палить, было самым красивым. Может быть, если бы Леви стоял достаточно твердо хотя бы на земле, он бы стал рыбаком — выходил каждое утро, еще до рассвета туда на лодке. Наблюдал, как солнце медленно поднимается и раскрашивает воду и небо, словно по волшебству. Леви каждый день видел эту картину из окна за первой кружкой чая. — Доброе утро, мистер Смит! На рынке в порту его уже хорошо знали. Расправившись со своим чаем, он собирался и выходил из дома. Спускался вниз по улице, вымощенной камнями и оказывался на берегу моря, где раскинулся порт. И рынок. На рынке, помимо прочего, продавали рыбу. По утрам самую свежую. Рыбаки, выходившие из дома до рассвета, успевали вернуться с уловом к тому времени, когда Леви доходил от дома до рынка. Раньше бы он смог преодолеть это расстояние минут за пятнадцать-двадцать, но теперь ноги едва слушались, с правым коленом и вовсе приходилось воевать — если неправильно сделать шаг, его пронизывала жгучая боль, от которой невозможно было избавиться. Он тащился по улице, как улитка, с этой проклятой тростью. И все-таки это было лучше, чем усаживаться в кресло на колесах. Пережеванное колено срослось неправильно. Во многом потому, что, когда все закончилось, Леви был не единственным, кому была нужна помощь, а врачей и условий не осталось никаких. «Повезло, мужик, что у тебя все еще есть нога», — сказал ему человек, взявший на себя роль доктора, и Леви с ним согласился. Без ноги с кресла он бы не вставал вовсе. Кресло для него нашли дети. Понаблюдав, как он мучается с костылями, не подходившими для его роста, Габи развила бурную деятельность, кому-то писала, с кем-то ругалась. В итоге кресло привезли на поезде — с юга все еще ходили поезда, привозили и увозили людей и снабжение. Леви поворчал для порядка, но подарок — а это был именно он — принял. В то время ходить самостоятельно он почти не мог, и кресло стало спасением. Теперь он ходил каждое утро. Казалось, если не ходить, ноги совсем откажут. Душная, влажная жара висела в воздухе круглосуточно, но по крайней мере солнце еще пряталось за домами. И людей было мало. Лучшее время для неловких прогулок. Леви не хотел, чтобы его узнавали. Чтобы о нем вообще хоть кто-нибудь слышал. Лишнего внимания и обсуждений ему на всю жизнь с лихвой хватило и на Парадизе. И он не хотел, чтобы его связывали с фамилией — той, без которой он прекрасно жил большую часть жизни. Поэтому, когда приехал в этот город, представился Смитом. Леви Смитом. Документов у всех приезжающих на юг все равно не было, как назовешься, так и будут звать. Хотя, строго говоря, Леви и был Смитом — в то далекое время, когда ему довелось получать первые в жизни документы, об Аккерманах он ничего не слышал, а фамилия была нужна. Ему вписали фамилию командира отряда, в котором он служил — распространенная практика в армии, как выяснилось потом. Смит или Аккерман у Леви не получилось остаться никому не известным. Соседи, продавцы на рынке, некоторые рыбаки, посетители лавки, друзья детей… Леви оброс знакомыми, как обрастают мхом старые здания. С ним здоровались, с ним пытались обсудить погоду, несмотря на хмурый вид. Его знали и, кажется, даже… любили? — Мистер Смит, я уж думала не придете! Как обычно? Крепко сбитая черная женщина с повязанным, мудрено закрученным красным платком на голове широко ему улыбнулась белыми зубами. Леви постоянно покупал рыбу именно у нее. — Доброе утро, Ифе. Да, пожалуйста. Пока Ифе заворачивала рыбу в бумагу, Леви огляделся. Для этого времени рынок был переполнен. И слишком много белых. Нет, в этом городке, на родине Оньянкопона, жили белые — переехавшие после колонизации марлийцы с семьями, сбежавшие от смерти выжившие после Гула Земли. Но в этот час в этом месте встретить их было сложно. Да и местных все равно оставалось больше. Заметив его любопытство, Ифе пояснила: — Ночью пришел корабль. Не слышали пушку? Из пушки стреляли каждый раз, когда в порту кто-то останавливался. Раньше, до того, как Леви здесь поселился, до того, как Эрен уничтожил мир, этого не делали, потому что корабли приходили и уходили каждый день слишком часто. Теперь это стало событием. — Нет, — вчера вечером Леви был вынужден выпить лауданум. Нога совсем с ума сводила. — Откуда? — С севера. — Там же ничего нет. Ифе снова сверкнула улыбкой. — Не было три года назад. Говорят, теперь на месте Либерио растет новый город. И быстро растет. Марлийцы, что твои муравьи, все отстроили из земли и палок. — Из земли? — скептично переспросил Леви. — А то! Леви знал, что в ту сторону убрался Райнер. Долго уговаривал Габи поехать с ним, но она наотрез отказалась. «На кого я оставлю капитана?» — говорила она. Леви хмурился и ворчал, но в душе был рад, что малявка проявила упрямство. У малышни — у Габи и у Фалько — после Гула Земли не осталось родителей. Были воины, но Пик, Энни, которую они даже толком не знали, даже Райнер совсем не то же самое, что мама с папой. Леви видел, как они были убиты горем. Он знал, что они чувствовали. Когда-то давно, когда он, как ему тогда казалось, потерял все, ему помогли люди, которые оказались рядом. Настырная забота Ханджи, мягкое внимание Моблита, обволакивающее участие Эрвина. Его первые друзья на поверхности. Теперь их тоже нет, но память о них осталась. Леви казалось, что малышне требуется то, что когда-то требовалось ему, и он попытался это дать по мере своих возможностей. Хотя нянчиться с ними он не собирался, да и не умел, и скоро они доказали — ответственный взрослый из него так себе. — Как там дети? Давно их не видно. — В порядке. — Ох, совсем забыла! — Ифе всплеснула руками. Нагнулась, что-то достала из своей сумки. Протянула Леви. — Держите. Данай передала. Данай, дочь Ифе, ровесница Габи, дружила с ней. Раньше они работали вместе, но с недавних пор Габи только помогала Леви в лавке, а дружба осталась. Леви взял протянутый мешочек, заглянул внутрь. Жареные бананы. Леви до сих пор не привык к этим странным фруктам и в свежем виде, а уж жареными и вовсе их не понимал. — Ну зачем? — Берите, берите! То, что детям надо! И малышке обязательно дайте! Леви покачал головой, но угощение взял. Поблагодарил Ифе, на что та лишь отмахнулась. Малышка-то, несомненно обрадуется, но надо будет проследить, чтобы не съела все разом. Из-за нее они все сюда и перебрались. Леви и раньше имел дело с подростками, знал, что те зажимаются по углам и лижутся без конца, из года в год приходилось гонять их по всему замку штаба, чтобы не наделали новых солдат, но с Габи и Фалько что-то пошло не так. Наверное, дело было в том, что он впервые узнал их еще совсем детьми и просто не заметил, как они выросли. Проглядел все, что можно, у себя под носом. Когда он нашел Габи в слезах и вынудил рассказать, что случилось, новость о ее беременности выбила его из колеи. Габи была в ужасе, поэтому он собрался, принял самый уверенный вид и сказал какую-то чушь вроде: «Воспитаем». И мысленно решил, что открутит Фалько голову или что-нибудь ещё, пониже. Вместо этого пришлось, конечно, решать другие проблемы. Нельзя было оставаться в палаточном лагере на Пустошах. Фалько, надо отдать ему должное, в отличие от многих других молодых отцов, не стал избегать ответственности. Принял самое активное участие и в переезде, и в поддержке будущей мамы, и в поиске работы на новом месте. И потом, когда они уже обосновались, Леви еще не открыл свою лавку, а Габи не могла работать из-за малышки, работал за всех троих. И вокруг Габи носился, пылинки с нее сдувая. И девочку, которую они с Габи назвали София, просто обожал. Софии теперь уже было почти два года. Она носилась по всему дому, лезла, куда не следует и постоянно орала. Леви, никогда не имевший близких дел с младенцами, первое время ее тихо ненавидел и завидовал Оньянкопону, который, привезя их в родной город, снова уехал волонтерить. У Леви такой мобильности не было. Но с другой стороны, он же обещал воспитать, а обещания он обычно сдерживал. Однако со временем к девочке он искренне привязался. Теперь не представлял жизни без нее. Больше всего ему нравились вечера, когда он устраивался в кресле в гостиной, а София притаскивала ему любимую книжку с картинками, забиралась на колени и просила почитать. Леви не отказывал, несмотря на то, что ему приходилось неудобно поворачиваться вместе с книжкой к свету единственным зрячим глазом, а София ненароком пинала его прямо в больное колено. Хромая с рыбным свертком и мешочком с бананами руках, он медленно, стараясь, впрочем, против обыкновения, нигде не задерживаться, двинулся обратно. Людей было много. Когда в порт прибывал корабль, особенно в такую рань, когда половина трактиров и лавок закрыта, рынок всегда становился людным. На Леви оглядывались. Внешность у него приметная, это точно, да и на местного он не похож, несмотря на то, что лицо загорело сильнее, чем когда-либо до этого. Ветер дул с моря, пахло водорослями и солью. Обычно Леви доходил до причалов, останавливался у ограждения и позволял себе отдохнуть, наблюдая за неугомонными волнами. Однако встречаемые им любопытные взгляды убедили его пренебречь обыкновением. Когда он уже почти убрался с рынка, встал на углу улицы, опершись на трость, чтобы перевести дух, и, не приглядываясь ни к кому, окинул рынок взглядом, его окликнул знакомый голос, который он меньше всего хотел услышать: — Леви? Леви тут же нашел взглядом позвавшего его человека и невольно сжал губы. Зик — а это был Зик — махнул ему рукой, словно встретил старого друга. Он широко, но как-то неуверенно улыбнулся и поспешил к нему. Вот уж чего-чего, а этого Леви хотел меньше всего. Он оставил Зику жизнь не для того, чтобы тот надоедал ему своим присутствием. Леви развернулся и, наплевав на больную ногу, как мог быстро, пошел прочь. Но каждый раз, когда он забывал о своем проклятом колене, оно о себе напоминало. При попытке ускорить шаг его пронзало резкой болью, а нога начинала дрожать и совсем его не держала. Так случилось и теперь, и Леви чуть было не выронил свои свертки. В глазах потемнело. Его подхватили под локоть. Удержали, словно бы делясь своей силой. От понимания того, кто это сделал, сводило зубы. Леви дернул локтем, стряхивая чужие руки. Зик не отступил. — Ну что ты, — сказал он тем же тоном, каким Габи уговаривала Софию не размазывать кашу по столу. — Ты же еле стоишь. Леви повернул голову и посмотрел на него. Он знал, какой у него взгляд. Людям хватало его одного, чтобы все осознать и передумать что-то делать. Зик лишь принял озабоченный вид. На нем был светлый легкий льняной костюм и такая же светлая шляпа с широкими полями. А вот очков, конечно, больше не было. Как и бороды. Без бороды и очков Зик помолодел, а в лице появились знакомые черты — они с Эреном были похожи. — Какого хрена тебе надо, — спросил Леви без интонации. Зик робко улыбнулся. — Сто лет не виделись. — И еще бы столько не видеться. — Да брось! Не чужие друг другу люди. Леви приподнял бровь. Зик улыбался и не отпускал локоть Леви, продолжая поддерживать его. Леви должен был признать, что его поддержка не была лишней в эту минуту. Боль отступила, не казалось больше, что нога снова оказалась в пасти титана. — Мистер Смит, — из дома, возле которого Зик его настиг, на крыльцо вышел знакомый рыбак. Он сложил руки на широкой черной груди, без рубашки было хорошо видно, как мышцы перекатываются под гладкой кожей. — Помощь нужна? — Нет. Спасибо, Фарэй. Зик бросил взгляд на мужчину, потом на Леви, отпустил его руку, немного удивленно хмыкнул: — Мистер Смит? — Моя фамилия. Ты не знал? Леви кивнул Фарэю и снова захромал по улице. От дома к морю она спускалась вниз и идти было легко, но вот в обратную сторону… После преодоления этого подъема, Леви обычно минут пятнадцать сидел в кресле возле лавки, следя за тем, как расслабляются гудящие от напряжения ноги. Из-за неосторожности могло скрутить судорогой. Зик двинулся следом. — Хорошая идея, — сказал он, — оставить прошлое в прошлом и в новом месте стать новым человеком. Безопасность опять же. Лучше быть неизвестным элдийцем, в городе, в котором полно бывших марлийских военных, чем Аккерманом. Леви промолчал. Он опасался, что если повернется или что-нибудь скажет Зику, то просто прибьет его собственной тростью. А он не для того сохранял ублюдку жизнь. — Может, мне тоже стоит подумать над этим. С моей фамилией у людей сейчас большие проблемы. Однажды мне пришлось срочно уехать из одного места, где я обосновался, только потому, что по неосторожности я представился полным именем… — Удивительно, почему? — буркнул Леви. — Это не я сделал, — тихо и, как показалось Леви, печально возразил Зик. — Я не знал, что все так обернется. План был другим. Леви знал, что там был за план, Армин рассказывал, пока они с ребятами еще оставались рядом, а Леви тяжело и долго восстанавливался после ранений. На его взгляд, план Зика был полным дерьмом. Он промолчал. Над головой громко кричали чайки. Воздух становился жарче. Леви с омерзением ощутил, как по спине, под рубашкой, пробежала капля пота. Все хорошо в этом городе у моря, кроме жары. — Может, мне взять девичью фамилию бабушки? — продолжал Зик, как ни в чем не бывало. — Шульц. Зик Шульц. Звучит неплохо. — Какого хрена ты вообще здесь забыл? — О, я встретил Елену. Бедная девочка, кажется, в меня влюблена. К моему глубочайшему сожалению, она человек целеустремленный и упрямый, а я не могу ответить ей взаимностью. Мне пришлось уехать. Елена поражала не только своей целеустремленностью, но и своей беспринципностью. Леви не хотел бы, чтобы женщина вроде нее оказалась в него влюблена. Хотя в него влюблялись всякие. Но Зику он сочувствовать и не думал. Сейчас его заботило другое. Обычно в этом месте он останавливался перевести дух, дать ноге отдохнуть. Он не мог это сделать, когда Зик тащился следом. Но с каждым шагом становилось хуже. Леви сцепил зубы, стараясь переносить весь вес на трость. Это не особо помогало. Рука тоже начинала дрожать. Капельки пота выступили на висках. Леви не мог их смахнуть и бесился еще и от этого. Рыба еще эта вонючая. — Тебе нехорошо? — осторожно спросил Зик. Конечно, он не мог не заметить. — Съебись уже. — Подожди. Не стоит так спешить. Я бывал тут всего однажды, уже и забыл, как здесь жарко… Перевести бы дух. Я бы не отказался от лимонада. — Переводи, — Леви дернул плечом. Ему придала сил мысль, что Зик вот-вот отстанет. Он даже стал шагать увереннее. Но этого не случилось. По какой-то причине Зик продолжал следовать за Леви, как привязанный. Леви старался не смотреть на него, но все равно краем глаза видел его светлый костюм. Зик снял шляпу и обмахивался ей, как веером. С любопытством оглядывался по сторонам. За годы жизни здесь Леви перестал замечать окружение. Привычным стало море, выложенная камнями улица, кирпичные дома, чайки, орущие с утра до ночи, яркие попугаи, болтающиеся повсюду вместо голубей, пальмы — деревья с необычными широкими ребристыми листьями. И даже люди с черной кожей и будто обожженными кудрявыми волосами. Хотя Леви до сих пор помнил, насколько чужим он чувствовал себя здесь, когда Оньянкопон только привез их сюда. В начале Леви не знал, что ему здесь делать. На Пустошах — как прозвали уничтоженные колоссальными титанами территории — они все занимались восстановлением. Даже Леви, тогда еще осваивающийся в новом убогом теле. В городе же выяснилось, что Леви ни на что не годен. В своей жизни он либо грабил, либо служил в армии, и идей, чем бы еще ему заняться, никогда не возникало. Когда-то давно Эрвин спрашивал его, чего он хочет, но в тот раз, Леви отмахнулся от него, потому что не представлял, что спокойная жизнь когда-нибудь настанет. Мысль открыть лавку появилась, когда выяснилось — местные продают и покупают только кофе. Этот горький, во всех смыслах отвратительный напиток Леви пить не мог. Ни просто так, ни с сахаром, ни с молоком, ни со сливками. Леви был нужен чай. И, к счастью, он смог договориться о том, чтобы его ему привезли. Он написал сначала Армину, а потом через него Хистории. Та не отказала своему капитану в маленькой слабости. Когда в порт пришел долгожданный корабль с Парадиза, чая на нем было столько, что Леви хватило бы до конца жизни. Тут-то и выяснилось, что живущие здесь марлийцы и выжившие после Гула беженцы тоже скучали по чаю. Дом, в котором Леви и детей поселил Оньянкопон, был бывшей цветочной лавкой, так что не составило особого труда переоборудовать его под чайную. Дела пошли в гору. Леви впервые в жизни занимался чем-то, что не требовало от него рисковать жизнью и приносило искреннее удовольствие. К тому момент, когда он поднялся по улице к лавке, ему уже начало казаться, что руки и ноги вот-вот откажут. В глазах темнело, конечности ослабли и тряслись. Он двигался на чистом упрямстве. Зик, поначалу беспрерывно рассказывающий, как дела на севере и чем он занимался все это время, замолчал и оказался как-то совсем близко, будто готов был в любое мгновение подхватить и не дать упасть. Леви бы проклял его, если бы не был так занят сохранением вертикального положения. Плетеное кресло возле входа в лавку, в котором Леви всегда отдыхал после прогулок, придало ему сил. Он добрался до него и плюхнулся, уже не пытаясь скрыть своей усталости. Бросил оба свертка на столик, возле которого стояло кресло. Осторожно, стараясь не сделать хуже, помогая себе руками, вытянул больную ногу. Что с ней будет после сегодняшнего забега? Леви уже знал, что больная нога таких ошибок не прощает. Зик замер рядом, с любопытством разглядывая дом и примыкающую к нему лавку. Леви был рад, что хотя бы на него Зик не пялился, но тем не менее, тот его раздражал. Хотя бы тем, что из-за него Леви повел себя, как мальчишка. — Значит, здесь ты живешь? — словно они лучшие друзья, спросил Зик. — Хорошее место. — Тебе какая разница? Уматывай отсюда. Леви сказал это даже без особой злости. Сил по-настоящему злиться у него не осталось. Ему казалось, что колено пульсирует, и это его заботило больше. Зик перевел взгляд на него. Он продолжал обмахиваться шляпой, волоски на висках у него слегка намокли — по крайней мере Леви не единственный тут вспотел. Хлопнула дверь, и на улицу вылетела Габи. Скорее всего, она выглянула в окно и увидела Зика — отсюда эта поспешность. Она встала рядом с креслом Леви, сложила руки на груди. На ней была легкая белая сорочка, волосы всколочены, но вид при этом она имела самый решительный. Глядя на нее такую, Леви обычно вспоминал Ханджи. Та тоже могла бы вылететь на улицу в одной сорочке. — Габи! Привет! Ты так выросла! — неподдельно обрадовался Зик. То, что Габи выросла, было правдой. Она теперь была совсем взрослая девушка, высокая и красивая. Но все в ней звенело от напряжения. — Тебе здесь не рады, — отчеканила она вместо приветствия. Габи давно не делила людей на друзей и врагов, не мыслила однобокими марлийскими понятиями. Но все еще с отроческой горячностью искала виноватых. Ее родители погибли во время Гула Земли. Ее родной город был уничтожен. Друзей убили во время того злополучного налета. Эрен, ответственный за все это, был убит, а вот его брат, которого Габи до сих пор считала предателем, нет. Габи не понимала, почему Леви в последний момент передумал и сохранил ему жизнь. Она не понимала, как это жить может быть хуже, чем умереть. И Габи, в отличие от Леви, не была жалкой инвалидкой, едва способной самостоятельно справится с подъемом по улице — она могла доходчиво выразить Зику свое недовольство. Но Зик не стал с ней спорить. Понятливо кивнул, сообщил, что планирует остаться в этом городе и, может, еще заглянет, что был рад их увидеть. Кивнул Леви и после этого удалился. Габи проводила его воинственным взглядом, пока не убедилась, что он не собирается возвращаться, и склонилась над Леви. — Ты в порядке? В ее глазах, в лице плескалось беспокойство. Леви кивнул, отмахнулся. Ему надо было только перевести дух, тогда он и будет в полном порядке. Зика еще было видно. Он казался чужим на этой улице в своем светлом костюме, со своими светлыми волосами. Высокий, статный, он шагал широко и легко. Прежде чем Эрен заставил силу титанов исчезнуть, он успел восстановиться и не был вынужден мучиться ни с костылями, ни с креслом на колесах. Была в этом жуткая несправедливость, но Леви так давно привык к несправедливостям, что сомневался в том, что все могло сложиться как-то иначе. О том, что Зик действительно остался здесь жить, Леви узнал случайно. Он был в лавке, читал газету, когда зашел постоянный посетитель, бывший марлийский офицер. Шиповник, как звал про себя его Леви, не особо вдаваясь в подробности того, что это за человек на самом деле. Леви не интересовала жизнь покупателей, даже когда те начинали ей с ним делиться. В этот день Шиповник хвастался тем, как споро пошли дела с новым секретарем. Что тот ловко управлялся с печатной машинкой, в отличие от предыдущей помощницы из местных, и в совершенстве владел марлийским. Вот что значит марлийское образование, пусть даже данное элдийскому выродку! На этом моменте Леви слегка дернул бровью, но промолчал. Его не задевали слова местных марлийцев, это было даже забавно. У тех ничего не осталось, кроме старых суждений и привычек, за которые они рьяно цеплялись. При всем при этом — Леви знал совершенно точно — тот же Шиповник был осведомлен о его элдийском происхождении и его ничего не смущало. — Поздравляю с приобретением, — сказал Леви, отдавая сверток с чаем с шиповником. Возможно, говоря это, имел в виду не только чай. — Да, да, спасибо. Погода сегодня отличная, не правда ли? Прогуляюсь, пожалуй, в порт. — Рабочий день на сегодня закончен? — Да новый секретарь сам справится. Говорю ж, отличный парень, сообразительный и служил раньшей в марлийской армии, порядки знает. — Правда? — Говорит, отличился во время войны с Ближневосточной коалицией. Хотя я о нем раньше не слышал. Зик Шульц. Не слыхали? — Нет. Зик мог работать кем и у кого угодно, но Леви неприятно кольнуло, что тот снова подался к марлийцам. Будучи совершенно здоровым, Зик мог найти любую другую работу. Грузчиком в порту, рыбаком. Но Зик, похоже, из тех, кого не исправит даже могила. Его нового визита не пришлось долго ждать. В этот раз на нем была белая рубашка с расстегнутым воротом, серые брюки. Светлые волосы завились крупными кольцами, на щеках появились розовые пятна, нос слегка шелушился — не иначе обгорел на ярком солнце. Тут и там рассыпались веснушки. Габи ставила цветы в вазе на подоконник: ярко-алые гибискусы принес утром Фалько. Леви досыпал в банки чайные сборы из запасов. Звякнул дверной колокольчик. Леви бросил взгляд на вошедшего. И невольно цыкнул. — Доброе утро! — дружелюбно поздоровался Зик. Габи замерла на мгновение, а затем вся будто загорелась. Даже ее платье стало ярче. — Что тебе здесь опять надо? — Слышал, у вас тут чайная лавка, — не смутил ее настрой Зика. Он вежливо улыбался, у Леви при взгляде на его улыбку что-то ныло внутри. — Лучшая в городе, хотя, строго говоря, нельзя называть лучшим то, у чего нет конкурентов. — Можно подумать, я не знаю, что ты пьешь только кофе. — Ну почему же! Чай тоже иногда. — Да? И какой же у тебя любимый? — Черный? Так ли это важно? Я, кстати, виделся с Райнером. Он передавал тебе привет. Как только Зик это сказал, Леви понял, что Габи уже проиграла. Райнер был частью ее прежнего мира и, как бы она ни дорожила тем, что у нее есть теперь, ради Райнера она готова была пустить в дом даже Йегера. Любого Йегера. Леви слушал их разговор, не вмешиваясь. Он уже наговорился с Зиком достаточно, на всю жизнь, в том проклятом лесу. Казалось, они проторчали там целую вечность, а не всего месяц. За это время Леви узнал Зика лучше, чем большинство сослуживцев, с которыми его сводила судьба в разведкорпусе. Разница была лишь в том, что к Зику Леви не испытывал ни жалости, ни сострадания. Он и в живых-то его оставил лишь потому, что тот хотел умереть. Когда Зик в тот день уходил из чайной, Леви знал, что теперь, после того, как Габи пустила его на порог, он еще не раз вернется. И не ошибся. Как бродячие кошки и собаки ошиваются у задних дверей трактиров, Зик стал ошиваться у чайной. Не каждый день, к счастью, но всегда, когда Леви был на месте, и Леви приходилось видеть его рожу. Зик пытался с ним поговорить пару раз, но Леви был не в настроении. Зик приходил к Габи, к Фалько. Он говорил с Фалько о Кольте. Он познакомился с Софией, даже выразил сожаления о той, другой, Софии, в честь которой назвали малышку. У Фалько, Габи и Зика было много общего: общая родина, общее прошлое, общие воспоминания. Леви не чувствовал, что вправе настаивать на том, чтобы Зика не было в их доме, потому что в конце концов это он был в нем чужим. Чем чаще приходил Зик, тем сильнее у Леви болело колено. Леви знал, что нельзя злоупотреблять лауданумом, но дней, когда без него обходиться было невозможно, становилось все меньше. Леви плохо спал, руки тряслись, как у пьяницы, а голова все время была тяжелая. В один из дней, когда Зик снова появился на пороге, а Леви накануне стоически удержался от приема лекарства, он уронил и разбил банку с любимым сбором. Та просто выскользнула у него из рук, пока Леви стоял, пытаясь сообразить, что случилось. — Что случилось? — оказалась рядом встревоженная Габи. — Ты порезался? Где-то болит? Она попыталась осмотреть его ладони, но Леви вдруг охватило раздражение, и он отдернул от нее обе руки. Габи остановилась в растерянности. Осколки бликовали на бьющем в окно солнце, сухие чаинки неряшливо разлетелись по полу. Чай было жалко, но весь этот мусор на полу бесил. Леви цыкнул. Взгляд упал на замершего у входа Зика. Леви выронил банку, когда тот открыл дверь. — Ничего не случилось. Я уберу. Следи, чтобы София не зашла и не порезалась. Он поковылял к венику и совку, спрятанным в подсобке. Каждый шаг отдавался болью в теле. Хотелось ее унять — принять лекарство. Когда мысли о лекарстве стали такими навязчивыми? Зик оказался рядом со свойственной ему настойчивостью. — Я помогу. — Съебись уже нахуй со своей помощью! — Леви не ожидал своей вспышки, но Зика, кажется, ничего не смутило. Его никогда ничего не смущало. — Леви, должна же быть от меня какая-нибудь польза, — вкрадчиво заметил он и мягко оттеснил в сторону. Будь с Леви все в порядке, он бы не позволил этому так просто случиться. Вместо этого он наблюдал, как Зик ловко сметал осколки, смешанные с чаем, в совок. Подошла Габи, попыталась узнать, что с ним не так. Взгляд у нее при этом был виноватый, как у ребенка притащившегося в дом в грязных ботинках и наследившего на ковре. Леви сдался. Со вздохом пояснил, что просто разболелась нога. Габи тут же пообещала принести лекарство и скрылась за дверью в дом. Она знала, где Леви хранит обезболивающее. Леви не смотрел в сторону Зика, хотя ощущал его взгляд на себе. Габи быстро вернулась со стеклянным бутылечком, накапала нужное количество в чашку, строго по инструкции. Зик наблюдал очень внимательно, пока наконец не сказал: — Не надо тебе это пить. Это временное спасение, а чтобы поправиться тебе нужна лечебная физкультура и физиотерапия, а не эта гадость. Горечь на языке заставила поморщиться, но Леви стойко с ней справился. — Тебе откуда знать? — спросил он чуть более благосклонно, потому что знал, что скоро почувствует себя лучше. — Мой отец и дедушка были врачами. — А ты нет. Не лезь со своими советами. Зик в ответ посмотрел грустно и упрямо, но, к счастью, не стал настаивать. Леви не хотел с ним спорить. Он поднялся со своего стула и медленно, хромая, пошел в дом, оставив Габи в лавке за главную. Пользы от него сегодня все равно больше не будет. Зик мог ничего не говорить. Леви и так знал, что любое обезболивающее — лишь временное спасение. Но пока Зик не нашел их, все было относительно неплохо. Леви мог мириться со своим больным телом. К тому же в преддверии годовщины. Уже пять лет Леви отмечал эту дату с чувством вины за пазухой — перед всеми, кто погиб, из-за того, что он плохо выполнил свою работу. Не досмотрел за Эреном. Всегда в эти дни колено начинало ныть сильнее, и Леви не хотел, чтобы боль проходила до конца — она напоминала ему о том, что случилось, и о его роли в произошедшем. День памяти и скорби — так он назывался. День, когда были убиты миллионы людей. В этот день возлагали цветы к мемориалу — такой появился в каждом городе, насколько Леви знал — мэр произносил речь в память погибших, объявлялась минута молчания. Почти в каждом доме в каждой семье на материке кто-то кого-то потерял. Это был день, объединявший всех — как скорбью по ушедшим, так и радостью выживших. То, что они выжили, люди начинали отмечать ближе к вечеру. Кто-то дома, с семьей, те, у кого никого не было, стягивались к трактирам и кабакам, выходили на улицы. Воздух наполнялся смехом и пением. И надеждой. Верой в то, что все еще будет. Леви, конечно, никуда не ходил. Он чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Его окружало слишком много мертвых, пусть их нельзя было увидеть или потрогать, Леви казалось, что они рядом. Он словно был укутан саваном смерти. Приносил ее туда, где теплилась жизнь. Поэтому он убедил Фалько и Габи, чтобы они не сидели в этот вечер дома. Пусть в своем юном возрасте они тоже пережили столько потерь, что и подумать страшно, но жизни в них было больше. Жизни и любви. Душный вечер, как и всегда здесь, опустился внезапно. Солнце только закатилось за горизонт, а темнота уже заволокла небо. Леви сидел в любимом плетеном кресле возле лавки. Софию он уже уложил спать — было поздно. Между домами почти бесшумно носилась гигантская летучая мышь. В Подземном городе тоже водились летучие мыши, их даже отстреливали, а потом готовили и ели. Но эта была действительно гигантской. Теплый желтый свет падал из окон домов. У моря, насколько можно было разглядеть, развернулись гулянья. Доносилась музыка, мелькали огни. Леви прикрыл глаза. Все случилось пять лет назад. С одной стороны — это не срок, с другой — неужели прошло уже пять лет? И все так изменилось. Те, кто навсегда оставил его у форта Сальта, больше никогда не вернутся — с уходом Имир им больше не суждено будет встретиться даже там, за гранью. А он еще здесь. Живет потихоньку. Чайная, дети, нога эта, чтоб ее… Леви скорее почувствовал, чем услышал, как к нему кто-то подошел. С тех пор, как сила титанов, а вместе с ней и сила Аккерманов, ушла из мира, Леви не обладал никаким шестым чувством, чутьем, не раз спасавшем ему жизнь прежде, но все еще был на что-то годен. Тренировки и годы жизни в постоянном напряжении, в готовности сразиться с врагом сделали его сильнейшим, а не только сила доставшаяся в наследство от предков. Он открыл глаза и не удивился, увидев перед собой Зика. Тот не казался ни веселым, ни довольным. В темноте трудно было сказать наверняка, но Леви показалось, что под глазами у него залегли тени, а на подбородке снова наметилась поросль. Однако одет он был с иголочки. Праздник все-таки. — Я присяду? — спросил он скорее из вежливости, потому что, не дожидаясь ответа, отодвинул второе кресло у столика и опустился в него. Леви молчал, ожидая, когда Зик объяснит, что ему нужно. Издалека доносились звуки какой-то зажигательной танцевальной мелодии. Леви не очень-то разбирался в музыке и танцах. Теперь это уж точно ему без надобности. — Пять лет уже прошло, — наконец негромко сказал Зик. Леви не ответил. Это было, кажется, очевидно. — Никогда не думал, что столько проживу. Так или иначе я должен был умереть пять лет назад. А теперь, смотри на меня, мне тридцать пять и я все еще здесь! Леви не хотелось смотреть на Зика. — К сожалению, — буркнул он. Зик хмыкнул. — Да, — замолчал на какое-то время. Леви аккуратно поменял положение больной ноги, потому что она начала затекать. — Слушай, Леви. Почему? В то время, когда все только закончилось, когда Леви приходил в себя в наспех оборудованном госпитале, Зик был слишком оглушен и сбит с толку, прямо как сотни, тысячи, миллионы только что вернувшихся в человеческий облик бывших колоссальных титанов, сотню лет остававшихся в стенах, уничтоживших мир, а теперь вдруг очнувшихся посреди нигде. Зик не задавал тогда Леви этот вопрос, потому что, во-первых, было не до этого, а во-вторых, они с Леви и не разговаривали. Но Леви знал, что раз Зик жив, рано или поздно он спросит. Он ответил то, что много раз уже отвечал всем, кто спрашивал. — Потому что ты хотел умереть, вот почему. Умереть может каждый дурак, это слишком просто. — Вот как. Зик задумался. Достал из кармана сигареты, но Леви его одернул: — Не вздумай здесь курить. И Зик послушно положил сигаретную пачку на столик между ними. — Очевидно, я не должен был столько прожить, — сказал он задумчиво. — Все только из-за твоей прихоти. Пять лет уже как. Леви неопределенно фыркнул. Летучая мышь наматывала круги над улицей. Леви смотрел на нее — черное пятно на фоне темного неба. — Ну, что-то такое я и думал. Собственно, поэтому я приехал, — добавил Зик и постучал сигаретной пачкой по столику. — Встретил Елену, с ней был Оньянкопон. Он сказал, что ты тут. Я понял, что должен с тобой поговорить. — Ну, мы разговариваем. — Я должен перед тобой извиниться. Леви подобрался. Сел прямо, наконец посмотрел Зику в глаза. — За что? За что именно из того, что ты сделал, ты извиняешься? — Ни за что из того, что я сделал. Во-первых, это было необходимо, во-вторых, извиняться за это бессмысленно, ты ведь все равно меня не простишь. Леви слегка скривился, снова откинулся назад. — Ты прав. Твоих извинений никогда не будет достаточно. — Да, я так и подумал. — Тогда за что ты, блять, извиняешься? — За то, что я собираюсь сделать. Зик сгорбился, отвел взгляд. По одному его виду можно было сказать, как он устал. Леви едва заметно вздрогнул, когда понял, кого именно Зик напомнил ему в этот момент в этой позе. Моргнул, прогоняя наваждение. Между Эрвином и Зиком не было совсем, вот ни капельку ничего общего. Зик заговорил торопливо, словно боялся, что Леви его перебьет и не станет слушать: — Моя жизнь — твое решение. Я обязан тебе тем, что просыпаюсь по утрам, что дышу, что каждый день сталкиваюсь с ними. С последствиями. Я ведь всегда жил, зная, что все довольно быстро закончится, не строил долгосрочных планов. Думал о том, что нужно сделать в целом, и никогда не думал о том, где в этом буду я. Меня как будто и не было, по большому счету. А теперь я есть. Как это тяжело, Леви! Я будто каждый день пытаюсь выбраться из болота, а оно все равно меня засасывает снова и снова, — он вздохнул как-то прерывисто. София так вздыхала во время истерик. — Без силы титана миру я не нужен. От меня никакого толку. — Может, не стоит работать секретарем на марлийцев? — Да не в этом дело! Зик снова вздохнул. — Я просто хочу сказать, что не оправдаю твоих ожиданий. Прости. — Каких ожиданий? — Не знаю. Тех, в которых я живу, каждый день страдаю, но все равно живу. Или тех, в которых кто-то узнает, что я Йегер и без меня бы ничего не случилось, и поднимает меня на вилы, — он горько усмехнулся. — Не знаю, чего ты ожидал, но этого не будет. Я не могу так жить. Леви начал понимать, к чему Зик вёл. Отвернулся от него, с досадой цыкнул. — Так что? Это твоя посмертная записка или что? Зик сгорбился сильнее, бросил на Леви затравленный взгляд, и Леви понял, что попал в десятку. Что-то горячее и злое стало быстро расти в нем, подниматься к горлу. Он сжал и разжал оставшиеся три пальца на правой руке. — Не совсем так, я просто… — Собирался доделать все дела перед тем, как сдохнуть, — перебил его Леви. — Исповедаться перед своим неудавшимся убийцей, например. Знаю я, думаешь, не видел этого раньше? Зик замолчал. Теперь он был похож на побитого пса. Леви совсем не хотелось на него смотреть, так что он перевёл взгляд на улицу. По улице неторопливо, прогуливаясь, возвращались по домам люди. Габи и Фалько, наверное, тоже скоро вернутся. — От меня ты что хотел? Чтобы я благословил тебя и отправил на смерть? Или чтобы я убил тебя? Количество злости и яда в голосе сбило с толку и самого Леви. Казалось бы, плевать, что там Зик задумал с собой сделать, его проблемы, Леви уже сделал для него и с ним все, что стоило. А вот поди ж ты. Вся эта ситуация до боли напоминала уже случавшееся, но в каком-то искаженном, перевернутом, неправильном виде. Леви не хотел, чтобы так было. — Нет, — тихо ответил Зик. — Я не хотел в это вмешивать тебя. — Отлично! Но ты уже это сделал! И дети. Нахрена ты вообще с ними снова заговорил, если с самого начала знал, что будешь делать? — Так получилось. — Получилось, — с презрением передразнил его Леви. — Козел ты. Был и остался. Эгоистичный ублюдок. Ты уже второй раз собираешься их предать, и я даже не знаю, будет ли им не так больно теперь. Знаешь что, вали-ка ты отсюда. И не появляйся здесь больше никогда, ясно? Зику удивительным образом удавалось всколыхнуть в Леви чувства, которые он всегда умело контролировал. Злость, разочарование, презрение. И почему он только повелся? В последнее время Зик слишком часто ошивался поблизости, чтобы Леви не попробовал хотя бы мысленно дать ему шанс — вдруг что-то да изменилось? Очевидно, это была ошибка. — Давай. Я не шучу. Леви оперся здоровой рукой о стол, помогая себе тростью, тяжело поднялся. Зик смотрел на него нечитаемым взглядом. Сунул сигареты в карман, тоже встал. — Леви, — позвал зачем-то он. Леви ответил ему взглядом. Смотреть доходчиво он все-таки умел. Следующими словами Зик ударил его хлестко, наотмашь: — Знаешь, не сломанному наркоману учить меня, как не делать больно детям. Кивнул, развернулся и ушел. Леви еще какое-то время смотрел, как тот удаляется по улице. Всем своим видом он отличался от прохожих. И вольно или невольно они его обходили. Пока они праздновали торжество жизни, радуясь тому, что сумели уцелеть пять лет назад, от Зика далеко разило смертью. Этим он ничем не отличался от Леви. Леви уже успел решить, что больше Зика не увидит. Тот перестал приходить, чем сбивал с толку Габи — она ничего не говорила, но часто выглядывала из лавки, бросая взгляды в разные стороны улицы, вскидывалась на каждый звонок дверного колокольчика и постоянно хмурилась. Однажды даже Фалько спросил: — Ты что-то ему сказал? На что Леви оставалось лишь пожать плечами. Сам Леви не изменял своему распорядку, несмотря ни на что. Все также ходил в порт по утрам, открывал лавку, читал газеты. Бегло просматривал короткие записи о незначительных происшествиях — новостей о самоубийцах пока не появлялось. С исчезновением Зика и отдалением от даты годовщины нога болела все меньше, и Леви медленно стал сокращаться в приеме лауданума. — Доброе утро, мистер Смит! — поздоровалась с ним Ифе. Этим солнечным утром Леви вышел из дома позже, чем обычно, так что ему пришлось надеть специальные очки от солнца с затемненными стеклами. Без них в солнечные яркие дни глаза неимоверно слезились — после взрыва что-то в них сломалось, как и во всем его теле, так что солнце для глаз стало таким же врагом, как в первые дни на поверхности. Мир в этих очках был до странного коричневый. — Как обычно, да? Леви кивнул. — Будьте добры. И осмотрелся, пока Ифе заворачивала рыбу в бумагу. Он прикидывал, что еще нужно купить, но выцепил взглядом знакомую фигуру у причалов. Зик сидел на гранитной тумбе ограждения и курил, глядя на море. Леви расплатился и не спеша пошагал в ту сторону. — Мне тебя столкнуть? — спросил он без интонации вместо доброго утра. Зик покосился на него, хмыкнул. — И я рад тебя видеть. Леви стоял, опершись всем весом на трость. Зик сидел. Волны равномерно накатывали и бились о камень набережной. Леви с брезгливостью заметил в воде мусор. — Если ты кинешь окурок туда, я тебя точно столкну, — предупредил он. Зик кивнул, принимая к сведению. Пахло табаком и морем. На воде уже стали собираться чайки — не иначе решили, что они с Зиком чем-то их угостят. — Ты что же передумал? Или кишка тонка? — Ты, как всегда, сама тактичность. — Ну? — Не получилось, когда хотел. Я решил повременить. — Понятно. Как всегда, слова на ветер. Зик затушил окурок о тумбу и положил его в карман пиджака. Посмотрел на Леви, криво улыбнулся. — А тебе идут эти очки. Леви неопределенно хмыкнул, переступил с ноги на ногу, разворачиваясь. — Неудобные. Уши от них болят и нос потеет. А тебя Габи потеряла. Если все-таки передумал, порадуй девчонку или она тебя из-под земли достанет. Зик кивнул. — Хорошо. Вечером он снова пришел к ним, и Габи позвала его к столу за ужином. Зик травил свои байки, как ни в чем не бывало, и игнорировал хмурый пристальный взгляд Леви. Впрочем, Габи была ему рада, так что Леви не лез. Зик игрался с Софией, пока та не устала и не уснула, а потом обосновался в гостиной в одном из кресел. Снова достал сигареты, но наткнулся на взгляд Леви и не стал закуривать. Габи с Фалько в этот вечер должны были уйти к Данай, о встрече они договорились заранее. Но до последнего не хотели оставлять Зика и Леви одних. Кажется, Габи опасалась, что, оставшись в одиночестве, они друг друга поубивают. Может, ее опасения и были небезосновательны, но Леви больше не чувствовал в себе желания причинить Зику боль. После ухода детей в гостиной сразу стало как-то слишком темно, пусто и сыро. Лампу никто не спешил зажигать, для камина жарко. Они сидели какое-то время в тишине. — Ну вот, — нарушил ее в конце концов Зик, — кажется, мне пора. — Иди. — Ты меня выгоняешь? Леви лениво пожал плечом. — Не хочешь, не иди. — Хм, — Зик, казалось, задумался, достал из пачки сигарету, сунул в рот. — Нет, — остановил его Леви. Тот спохватился: — Точно, прости. Снова замолчали. Леви это надоело. — Ты как кукла, — проворчал он. — В этом твоя проблема. — Что? — Не знаешь, чего хочешь, поэтому и страдаешь. Все за тебя должны решать, даже сдохнуть поэтому нормально не можешь. Ждешь, пока кто-нибудь тебе скажет, стоит тебе умирать или нет. На меня перекладываешь эту ответсвенность. Не буду я ни за кого больше решать, хватит. Зик посмотрел на него задумчиво. — Перестань быть такой тряпкой и реши уже, чего хочешь на самом деле, — закончил свою мысль Леви. Снова повисла тишина. Зик, кажется, обдумывал его слова. — Прямо сейчас, — наконец медленно проговорил он, — я хочу сделать то, что тебе не понравится. — Главное не пытайся сдохнуть у меня на ковре. Убирать еще за тобой. Зик усмехнулся. — Нет, этого делать я не собираюсь. Хотя, может, ты… Он перегнулся через ручку кресла к соседнему, в котором сидел Леви, сгреб его ладонью за волосы на затылке и притянул к себе, впился губами в губы. Этот поцелуй был сухой и неудобный, и Леви настолько оторопел, что не отвечал и не сопротивлялся. Зик скоро испуганно дернулся назад. Вгляделся Леви в лицо так, словно ждал, что Леви убьет его прямо сейчас. Его ладонь давила приятной тяжестью на затылок. Давно никто не осмеливался трогать Леви так, и тем более лезть к нему с поцелуями. — Это твоя попытка самоубийства? — спросил Леви, приподняв бровь. Зик виновато улыбнулся, убрал руку с затылка Леви. Исчезнувшее прикосновение ощущалось особенно остро, Леви едва удержался, чтобы не потянуться следом. — Не знаю, что на меня нашло. Извини. — Опять ты извиняешься, — Леви, испытывая необъяснимую досаду, откинулся на спинку кресла и уставился перед собой. — Я хотел сделать не это. — М-м. — Я хотел взять тебя на руки, отнести в постель и заняться с тобой сексом. Леви приподнял бровь. — В самом деле? — Да. На самом деле давно хочу. Леви не раз доводилось встречаться с обожанием, с неразделенным желанием, с поклонницами и даже поклонниками, которые хотели от него многого. Почти всегда — больше, чем он мог дать. И лишь немногим удавалось это получить. Паре женщин, с которыми он пытался быть нормальным человеком, а не тем, кого Кенни называл презрительным — пидор. Эрвину. С тех пор, как умер Эрвин — никому. — Извини, — снова повторил Зик. — Не знаю, что на меня нашло. — Хватит извиняться. Надоел. — Ну, я, наверное, пойду. — Зассал? — Что? Леви не знал, зачем ему дразнить Зика. Более того, не знал, откуда взялось желание ответить. Но он больше не был сильнейшим воином человечества. Он — человек с больным коленом, заставляющим его пить лекарство, которое в свою очередь делает из него сраного наркомана. И несмотря на мелких, несмотря на малышку, он сгорал в своем одиночестве. Может, Зик, решивший убить себя, был честнее и смелее его. — Зассал, спрашиваю? Зик смотрел на него с сомнением. На лицо падала тень. — А ты что же, согласен? Леви пожал плечом. — Скажи, если передумаешь, — серьезно попросил Зик. Вечер был жарким, и от тепла чужого тела становилось еще жарче. В маленькой тесной спальне Леви не хватало воздуха, односпальная кровать не была рассчитана на двух человек. Зик навалился сверху, он был тяжелый и большой. Никто из них не рассчитывал на подобное продолжение вечера, поэтому пришлось ограничиться малым. Зик, впрочем, вел себя так, будто наконец дорвался. Он гладил шершавыми горячими ладонями, целовал, лизал, кусался, раздевая, а потом обхватил их члены одной рукой и принялся яростно дрочить. Леви не ожидал, что тоже возбудиться. Но тем не менее, это случилось. — Это было худшее решение в моей жизни, — сказал он после без всякой интонации. Хотя он не собирался жалеть о случившемся. Зик, завалившийся рядом, наконец переставший выглядеть измученным и несчастным, помолчал немного. Затем негромко ответил: — Не могу сказать того же. Зик не спешил умирать. Постепенно в доме прижилась пепельница, часто заполненная, на что Леви ругался и несколько раз даже вывернул ее содержимое Зику на голову. Тут и там оставались забытые кружки из-под кофе, на кухне появилась банка с зернами. Зик просочился в к ним в дом незаметно, но неудержимо. Приходилось видеть его каждый день. Его борода довольно быстро отросла вновь. Иногда он замирал, задумавшись о чем-то. Обычно, когда курил. В такие моменты его сигарета медленно тлела, пока либо не потухала, либо не сгорала до фильтра, обжигая ему пальцы. Иногда Леви находил ожоги от сигареты там, где по естественным причинам их быть не могло — на предплечьях, на плечах, там, где кожа особенно нежная. Леви допил последний бутылек лауданума и выбросил его. Новый так и не купил. К доктору он, впрочем, тоже не пошел. Когда нога болела особенно сильно, он пережидал приступ, сцепив зубы. Иногда обматывал колено мокрой холодной тряпкой. Иногда Зик оказывался рядом и осторожными движениями разминал ногу, разглаживал шрамы, разгонял кровь и бормотал какие-то извинения, пока Леви не пинал его здоровой ногой. Тогда он сгребал Леви в охапку и укладывал их на кровать. Леви закрывал глаза и старался не смотреть на него. Зик не настаивал. От него пахло табаком и потом, и даже на секунду нельзя было представить, что это кто-то другой. Но Леви и не пытался. Жизнь продолжалась.