Сердца моего пожар.

      Тёмные коридоры заброшенного замка ощущаются бесконечным лабиринтом. Тишина настигла это место ещё давным-давно. Сырой и затхлый запах, кажется, пробирается в лёгкие, запуская там гниение, затуманивая разум.       С тех пор как Ацуши обратили в вампира, он боролся с тёмной энергией долгие годы. Его сердце пропиталось ею и перестало быть человечесКим. У него, на самом деле, хорошо получалось бороться: он ни разу не напал на человека, всегда контролировал голод, даже научился прятать хищный взгляд. Но окружающие всё равно видели в нём опасность. И он тоже стал видеть.       Тьма оказалась сильней — поэтому Накаджима здесь. Добровольно заключил себя под стражу, лишь изредка выбираясь на охоту. Каждый раз только тогда, когда голод становится уже невыносим, как акт вынужденной меры. Ацуши поселился даже не в замке, а в подвале, где дышать ещё сложнее, но вампирскому организму не нужен чистый воздух для существования. Сначала он по привычке вздыхал полной грудью, когда выходил оттуда, но позже осознал, что больше не чувствует реального облегчения и перестал.       Его контактом с внешним миром, за исключением охоты, являлось небольшое окошко под потолком. Туда он заглядывал, чтобы узнать, день или ночь на улице. В него бил дождь, когда пасмурно, и из него слышно пение птиц, когда солнечно. Оттуда пахло свежестью и тРавой. А Ацуши всё сидел в тёмном подвале, даже без свечи или лампы, вдыхал запах мокрых камней, плесени и пыли.       В такой изоляции энергия изнутри разрасталась всё больше.       Она больше не была внутренней — её границы вышли за пределы тела Ацуши, она, не имеющая определенной формы, как и консистенции, растянулась по каменным стенам, по холодному полу, и добралась даже до потолка. Это бордовое до мерзости тёплое нечто (отдельный живой организм?), даже пыталось вытянуться из окошка, но остановилось в месте, где днём падает свет. Всё-таки боится солнца. Оно не прекращало сочиться из Ацуши, словно сияло, но не освещало пространство вокруг и иногда даже дышАло, когда он не смотрел.       В какой-то момент внутреннее тепло стало жаром. В невероятной агонии, с ощущением жжения по всему пищеводу, он изверг из себя ярко-красный сгусток энергии, имеющий примерную шарообразную форму, с активной пульсацией. Парень сразу попятился назад, подальше от этого ненавистного проклятия и уставился на него глазами, полными страха. Руки дрожали, дыхание сбивалось.       Жар немного спадал, но через какое-то время снова возвращался.       После третьего такого сгустка уже не осталось сил. А ведь жар всё не отпускал. Отпустит ли когда-нибудь?       Нужно снова выходить на охоту, иначе не выжить.       Середина ночи. Значит, нужно быСтро найти добычу, быстро её убить и быстро вернуться обратно.       После душного подвала со спертым воздухом переход в прохладный, свежий лес должен был стать облегчением, но лишь сильнее напомнил Ацуши о тяжести его заточения и повис грузом на сердце. Среди стволов деревьев он учуял запах страха смерти. Охота шла удачно: одну за другой он выискивал лесных мышей, высасывал из них кровь, а затем закапывал. Какая унизительная ирония, даже издёвка — он, хищник, ловил мелких мышей, когда своими когтями и клыками мог бы убить даже коня. Другой вампир бы точно посмеялся. Но здесь не было других вампиров, был только Накаджима, который ощущал себя ужасНым монстром даже за такие мелкие жертвы.       Только вот голод всё не проходил. Кажется, он становился даже сильнее от дразнящих закусок и ныл в животе. Примерно на седьмой мыши терпение Ацуши иссякло. Он остановился и задумался о природе своего голода. И тут он, ощутив нечто, не похожее на обычные запахи леса, принюхался к воздуху вокруг.       В самом тёмном и холодном лесу он учуял родственное создание. Кого-то с похожей природой. Сквозь мрак подбирался всё ближе рывками, прятался за толстЫми стволами, чтобы не спугнуть. Сердце постепенно окрашивалось рыжими языками пламени. Такое горячее, живое и уставшее от однотипной охоты, где любая добыча слабее и глупее, оно, как только почуяв нечто подобное ему, тут же отреагировало учащенной пульсацией, разогнало бензин по венам и подожгло.       Среди деревьев он обнаружил тЕмно-синий, почти чёрный сгусток и дорожку следов, ведущую в неизвестное ему направление.       Пахло чем-то ледяным, почти трупным, с нотками лекарств — тех, что давала медсестра, с обещанием вылечить от странного недуга, при котором внутри всё полыхает и просится наружу.       Ацуши никогда не встречал запах более родной. Он осторожно приблизился к новой находке, завороженно рассматривая. Сгусток был почти таким же, как его собственные, только холодный, синий и, кажется, более твёрдый. След присутствия чего-то с такой же прирОдой, как и у него, даже гипнотизировал.       Ноги сами несли его по этой тропе. Было страшно, что на том конце — пустота, или страшный зверь, или же он ошибся, и это попросту наваждение. В какой-то момент он даже остановился, сомневаясь, продолжать ли ему идти дальше, ведь совсем скоро рассвет, и тогда он просто сгорит на солнце. Но в момент этого ступора он почувствовал, что запах становился более концентрированным. И не смог остановиться.       Он настолько сосредоточился на тёмно-синих пятнах, что не заметил, как с размаху впечатался лбом во что-то деРевянное. Боль немного его протрезвила, и он поднял глаза на препятствие, которое мешало ему продолжить путь.       Дверь. Деревянная, старая, слегка подгнившая. Без ручки. А ведь следы уХодят прямо внутрь. Пару шагов назад — и оказалось, что вход принадлежит каменной старой башне.       Ацуши, по своей животной натуре, хотел выломать вход, но вовремя остановился. Вдруг спугнет?       Попробовал постучать. В ответ — тишина. Он подождал ещё немного, продумывая в голове, как открыть дверь аккуратнее. Наконец, собравшись с мыслями, он поддел когтями деревяшку и смог медленно оттянуть её на себя. Дверь поддалась, и взору предстала большая, каменная, винтовая лестница, следов на которой было ещё больше, чем в лесу, попадались отпечатки на стенах. В помещении не было освещения, небольшие окошки по лестнИце были бесполезны из-за сумрака ночи, но вампирское зрение позволяло Ацуши всё разглядеть.       Он ступил на первую ступеньку. Дальше дороги назад уже не было.       С каждым шагом он всё сильнее ощущал холод, исходящий от субстанции; запах усиливался, к нему прибавились ноты железа и мокрого камня. Накаджима чувствовал, что уже еле дышит, голод отбирал последние силы, и он уже полз по лестнице, как самое настоящее животное, скользил по каменной лестнице, но его тянуло вверх, но тянуло не инстинктами к выживанию, как это обычно бывает, а к чему-то более возвышенному. Эта потребность была выше любой физиологии, она ломала саму идею голоДа: голод никуда не ушёл, но Ацуши оставил его позади, уступив иному зову. Вверху послышались тихие шорохи, свидетельствующие о чем-то живом. Новая волна жара накатила, с груди разливаясь по всему телу, и конечности двигались на этой силе.       Последняя ступень словно длилась вечность, но наконец Накаджима понял, что подниматься больше некуда. Он поднял голову и увидел перед собой дверной проем. Здесь уже не было деревянной преграды.       Ацуши замер.       Это действительно другой живой организм. В нос ударил запах волчьих ягод, гнили и души, которая давно не утоляла свой хищный голод.       И вправду существует похожее на него существо. Он рассматривал, как Рюноске сидел на полу, глазами изучая гостя. Волосы, лицо, худое тело под одеждой. И много, много тёмно-синЕго пространства, простирающегося вокруг угла, где он обычно находился. По потолку, стенам, полу. Тьма здесь имела иной характер: она обжила это место и была скорее рисунками, чем беспорядочным извержением.       Ацуши не шевелился, не дышал, боясь ступить в эту темноту. Потому что боялся разрушить нечто столь прекрасное. Он и не думал, что из этого можно слепить что-то настолько красивое.       — Моя дверь открыта.       Слова прошлись холодком по спине, раздались по всему помещению эхом.       Ацуши воспринял это как приглашение и осторожными шагами подошёл ближе. Его завлекала темно-синяя тьма Рюноске, он рассматривал её, молча восторгаясь. Огонь внутри становился всё сильнее, дыхание стало прерывистым, Ацуши не понИмал, почему такая холодная и безжизненная картина рождает в нём такой яркий пожар.       Из груди стали вырываться языки пламени с невероятной болью для владельца. Ацуши упал на колени перед Акутагавой, и тот мягко приблизился к нему, ничего не сказав. Взгляд глаза в глаза, и оказалось, что одновременно с ним в Акутагаве, с той же силой, леденели все уголки сознания, что там такая же душа, но покрытая айсбергами.       — Я открою своё сердце…       И тогда Ацуши выпустил когти. Но не для убийства или разрушения. Он выпустил когти, чтобы преподнести самый важный дар, который только мог.       Он схватился за грудь обеими руками по разные стороны и медленно стал разрывать собственную плоть, обнажая алые языки пламени, белые кости и, собственно, причину этого костра, что мог бы сжечь их обоих и даже эту башню, но Рюноске дотронулся до его щеки, подарив ему прохладу.       Ацуши дрогнул от прикосновения, на секунду застыл, но продолжил, теперь он боролся с собственными рёбрами, и, приложив усилие, с треском горящих сухих досок смог их раздвинуть.       Теперь вид был абсолютно чист. Сердце сжималось и разжималось, разгоняя кровь и бензин с соответствующим запахом, было неясно, что является топливом всему этому, можно было предположить, что страдания самого Ацуши. Он еле дышал и держался, кажется, только на нежно прижатой к щеке прохладной руке Рюноске, что немного остужала разум, всё же недостаточно, чтобы действительно помочь. Его взгляд прилипал к лицу рядом, который рассматривал внимательно, в опасной близости, этот огонь и, на удивление, не обжигался.       Ацуши понял, что этот огонь не убьет Акутагаву и поэтому решил не останавливаться на простой демонстрации.       — Прошу… Примите это.       Когтями он обхватил ядро пожара, вырвал из законного места и протянул к лицу Рюноске. Нити, соединяющие сердце с организмом, растянулись за ним, явно не желая отпускать важный орган.       И Рюноске принял. Свободной рукой, не убирая прошлую, он аккуратно, даже трепетно принял этот дар.       Ацуши не знал, что чувствовал Акутагава, когда кусок за куском откусывал его сердце, элегантно смакуя, как настоящий дворянин, насколько это вообще возможно, когда ешь всё ещё дергающийся, кровоточащий орган. Наверное, тепло и влажность. Может быть, даже какой-то вкус. Скорее всего, не тот, что был у прежних жертв, ведь они, как можно предположить, были особями слабее и проще. Возможно, это было нечто сродни тому, что Ацуши чувствовал, когда лицезрел чёрно-синюю тьму.       Но он точно знает, что получил одобрение: ведь после трапезы Рюноске медленно запустил руку в свою глотку, вытянул оттуда синее нечто и медленно вставил его в раскрытую грудную клетку Ацуши, в место, где раньше было пылающее сердце. Сгусток мгновенно оброс красной плотью и тоже воспылал, но цвет огня был совершенно иным, к алым оттенкам добавились синие и фиолетовые. Накаджима почувствовал, как холодок отозвался во всех конечностях, ударил в голову и даже разлился по желудку. Прежний жар больше его не изводил, хоть он и пылал, наверное, даже с большей интенсивностью. Голод наконец был утолён.       Ацуши, сквозь этот наплыв мощных ощущений, пересилил себя, чтобы посмотреть на Рюноске. Внешне он не заметил никаких изменений — но была надежда, что его дар в виде сердца всё же привнёс нечто новое.       А ещё он знает, что получил одобрение, ведь после всего этого услышал:       — Твоя энергия тоже прекрасна.