Единственная глава
7 мая 2026 г., 12:47
У Мун Чжо слишком много зубов, когда он перелезает через подоконник и с мягким стуком приземляется на пол.
Чон У вяло наблюдает за ним, пока Мун Чжо капает водой на кафельный пол больничной палаты. У него не осталось сил даже говорить; врачи сказали, что травма лишила его дара речи. Его встревоженная мать должна была приехать в Сеул на следующий день. За окном хлестал беспощадный ливень, деревья сбивчиво лепетали под завывания ветра, а Мун Чжо шёл к нему в мокрых носках. Чон У слышал, как его туфли ступают по полу, когда он приближался к кровати.
Но Мун Чжо был странно безмолвен. Он лишь навис над Чон У — демон из сна с самой прекрасной улыбкой, какую Чон У не видел целую вечность, просто зрение Чон У заволокло кроваво-красной пеленой. Он поднял взгляд, когда рука Мун Чжо легла ему на щёку, а ногти скользнули по коже — побитой и заклеенной мягкой марлей.
— Милый, — сказал он, всё ещё улыбаясь, и голос его звучал так далеко. Чон У был так зол. Он бы ударил его, подойди тот чуть ближе.
Мун Чжо достал что-то из кармана промокшего пальто, и поначалу Чон У подумал, что это нож. Он хотел этого. Он ждал, когда оно появится — лезвие, сверкающее в раздробленном лунном свете, — но вместо этого Мун Чжо вытащил проклятый браслет. Чон У хотел сказать, что может различить, чей именно зуб из тех, что свисают с него, принадлежит Чжи Ын. Он не мог. Мун Чжо застегнул браслет у него на запястье, а Чон У всё ещё был слишком слаб даже для того, чтобы дать ему пощёчину. Он был жалкой пародией на самого себя даже по сравнению с тем довольно хлипким сопротивлением, которое оказал в гошивоне.
Чон У смотрел полуприкрытыми глазами, как Мун Чжо поднимает его безвольную руку в воздух и нежно целует внутреннюю сторону запястья. Он почувствовал что-то острое на коже прямо над венами; всё его сердце жаждало, чтобы Мун Чжо вонзился туда зубами и позволил ему истечь кровью на простыни. Ему всё равно не ради чего было жить дальше.
— Я вернусь, — это было обещанием. Как и то, как Мун Чжо называл его «милый», а потом появлялся только тогда, когда Чон У в нём нуждался.
Мун Чжо ушёл тем же путём, каким пришёл, оставляя лужицы воды по всему полу. Чон У провожал его взглядом, дыхание замирало на больничной простыне.
***
Врачи признали его физически здоровым и готовым к выписке, а затем тревожно уставились на результаты психологического обследования и сказали, что ему, возможно, стоит задержаться ещё на несколько дней. Женщина-офицер тоже тревожно суетилась вокруг него, снова и снова проверяя его одеяло и подушку. Ей следовало бы просто уйти. Но Чон У никогда этого не говорил. Он спрятал браслет из зубов в рукаве — туго обмотал вокруг плеча, — и его мать, крепко обнявшая его, ничего не почувствовала. Он чувствовал себя заключённым в воду; все топили его в своих взглядах, запирали в стеклянную клетку, говорили, что они здесь, чтобы помочь ему, а потом заявляли, что он должен измениться, чтобы поправиться. Чон У смотрел им в глаза и называл их лицемерами. Он ждал подходящего момента, чтобы выхватить кинжал и перерезать им глотки как можно грязнее — чтобы кровь брызнула повсюду. Подожди, милый. — Он всегда слышал, как Мун Чжо шепчет ему на ухо всякий раз, когда у него возникало желание разбить стоящую у кровати вазу с цветами и порезать кожу своего физиотерапевта. Я скоро приду. Ты, блядь, обещал. — Горячо отвечал ему Чон У в мыслях. Ты лучше приди. А если нет — я умру. Чон У вырывался из своего ада, только когда оставался один. Он практически умолял мать хорошо выспаться в ближайшей гостинице; ночью всё затихало. Луна за окном сияла ясно в ночном небе. Он был почти готов погрузиться в очередную ночь ожидания человека, в том, что он вообще придёт, он был уверен лишь наполовину — И тут дверь открылась. И Мун Чжо всегда умел заставить Чон У ждать до последней секунды, когда тот был уже готов сломаться. Мун Чжо был всё ещё в одежде такого цвета, какой Чон У в темноте не мог разобрать. Странный запах сопровождал его, когда он приблизился к Чон У. От страха и возбуждения Чон У не заметил, как браслет сполз с его плеча, пока тот не впился в запястье — и Чон У вздрогнул. Мун Чжо нагнулся прежде, чем Чон У успел рефлекторно задвинуть браслет обратно. Он снова взял Чон У за запястье — бледная кожа на бледных зубах на сияющем металле. Он наклонился. В этот раз Мун Чжо не назвал его «милый». Вместо этого он достал смену одежды — аккуратно перевязанную бечёвкой и засунутую в рюкзак, который Чон У только сейчас заметил у него за спиной. — Нам нужно уйти, пока нас не заметили на камерах, — прошептал Мун Чжо ему на ухо. Его дыхание коснулось уха Чон У — оно казалось слишком горячим, чтобы быть настоящим. Чтобы быть живым. Мун Чжо словно только что пришёл из глубин преисподней, чтобы украсть Чон У. Подсознательно Чон У подумал: Куда? Как? Он не спросил — было уже слишком поздно. Он просто натянул одежду и, не сказав ни слова, последовал за Мун Чжо.***
Когда они летели по улице, Чон У прокричал сквозь рёв мотоцикла: — От тебя странно пахнет. Мун Чжо в ответ только рассмеялся. Его волосы бешено развевались на ветру; Чон У захотелось запустить пальцы в эти спутанные кудри. — Это кровь.***
Поезд звучал слишком громко. На вокзале были люди даже в три часа ночи — хоть и меньше, чем в вечернюю толкучку; Чон У шёл за Мун Чжо, будто придаток его скелета, — Бог призвал ангела, а получил в ответ четырёхглазого зверя из ада. Белый дым вился у их ног. Жизнь в больнице была тусклой, как самый хмурый серый день в Сеуле; Мун Чжо был пистолетом, который прострелил дождь насквозь и всадил пулю прямо в грудь Чон У. Раздался пронзительный скрежет металла по рельсам. Мун Чжо помог Чон У подняться в поезд — рука обхватила его талию. Чон У увидел мужчину, который держал перед собой развёрнутую газету на первой полосе; Мун Чжо вместе с другими жильцами был напечатан в центре страницы — холодные, в чёрном, на фоне детского дома, где они работали волонтёрами. Заголовок гласил: УБИЙЦЫ… Мун Чжо потянул Чон У за собой вдоль вагона. Они опустились в маленькое купе. Им не нужно было заталкивать багаж на верхнюю полку, не нужно было разворачивать газету, не нужно было вести светскую беседу. Но Мун Чжо расстегнул молнию на рюкзаке и вытащил бутерброд в пластиковой упаковке — всё ещё горячий, судя по конденсату под плёнкой. Он протянул его Чон У. Чон У переселся, чтобы оказаться рядом с Мун Чжо, и отдал ему половину бутерброда. Раздался свисток. Они были почти свободны.***
В поезде они уснули, и Чон У вздрогнул, выныривая из дремоты, когда что-то сжало его руку. Инстинктивно он попытался стряхнуть хватку, но пальцы сжимали слишком сильно. Кровь тревожно запульсировала — перекрытое кровообращение нарастало, снова и снова упираясь в преграду. Когда Чон У посмотрел вниз, он увидел Мун Чжо, привалившегося к его плечу, — тот хмурился во сне. Чон У посмотрел чуть ниже и разглядел бледно-белые бинты на шее Мун Чжо, искусно скрытые высоким воротником рубашки. Чон У ещё не знал, что это станет ночным ритуалом. Он попытался разбудить Мун Чжо, но без толку — он тряс его за плечо, а Мун Чжо только вонзал ногти во внутреннюю сторону его предплечья. Чон У наклонился ближе, чтобы услышать, как Мун Чжо выдыхает какую-то абракадабру, которой не разобрать. Было больно; Чон У не знал, что кровоточит — его сердце или его кожа. — Мун Чжо. Проснись, — прошептал Чон У. В купе они были одни. Голос Чон У звучал глухо и медленно — он тихо пытался вытащить Мун Чжо из того кошмара, что ему снился. — Рядом больше никого нет. Мун Чжо согласно промычал что-то долгое и сонное. Его волосы коснулись не перевязанной шеи Чон У. Он просыпался. Глаза его открывались медленно — сердце его осталось где-то на вокзальной скамейке, — и сначала он просто уставился на Чон У. А потом сказал: — О. Он притянул Чон У в свои объятия — внезапно, почти без предупреждения, — и уткнулся лицом в его волосы. Рука Чон У была отмечена зелёными и синими кровавыми полумесяцами. Чон У думал, что он начнёт извиняться. Мун Чжо только вздохнул — до тех пор, пока всё его тело не расслабилось, — и его грудь казалась такой полой, что Чон У мог бы пронзить её копьём, а вытащил бы только сдутый воздушный шарик. Для серийного убийцы он был слишком тёплым. Чон У прижался к нему и прильнул губами к его пропитанной кровью куртке — запах уже не казался таким странным, он больше походил на обещание. Деревья выли за окном поезда. Начался дождь. Чон У видел их жизнь, простирающуюся впереди — самый тёмный путь сквозь лес, океан, выкипевший досуха, в котором от них остались только имена, вырезанные на песке. Он видел, как его мать заявляет в полицию о его исчезновении, как полицейских отправляют на поиски, как его лицо разлетается по семейным чатам, где родственники бесконечно судачат о том странном мальчике — «да, он так изменился после возвращения из армии». Он видел, как угрозы бесконечно множатся — от голодных родственников к раздражённым застройщикам, — пока его ничего не подозревающий брат цепляется за пустой дом. Он видел свой незаконченный роман — лежащий на столе в гошивоне, забрызганный кровью, в ожидании автора, который бежал от каждой проблемы, какую только мог вообразить. Он видел Мун Чжо. Лежащего у него на плече — или уткнувшегося лицом в его волосы, — сжимающего его руку так крепко, что можно было сломать кость. Браслет впивался в запястье в самый неподходящий момент — или это было напоминание? Мун Чжо управлял им, чтобы сказать, что ему никогда не сбежать? Чон У представил длинную красную нить, связывающую его браслет с зубами Мун Чжо — с каждым из них, — и если бы он зашёл слишком далеко, каждый коренной зуб вырвался бы и лишил бы их дара речи. Браслет был просто осязаемым знаком их метки на этом мире. Со временем они оставят и другие. А пока Чон У прижимался к Мун Чжо, медленно дышал, держал его за руку — и волны накатывали на них снова и снова, пока они не начали тонуть.
