Лань Сичэнь и избирательный дальтонизм

В рамках воспитания, подобающего будущему главе клана, Лань Сичэнь научился хорошо разбираться в людях. В частности, он знал как велико и разнообразно количество раздражителей, вызывающих в человеке физическое возбуждение. К примеру, нефритовый стержень его диди отзывался на грубое нарушение правил и приличий. А вот у дяди дыхание чуть сбивалось при виде самой нерушимой стены с правилами — основы основ Гусу Лань. Сам Лань Сичэнь долгое время ни на что не откликался и был очень рад — все-таки физическое возбуждение было одной из слабостей и возможным рычагом управления. Пока однажды во время визита делегации клана Цзян не почувствовал себя странно. Последующие эксперименты с серебряными колокольчиками, юньмэнским диалектом и лотосами показали, что организм Лань Сичэня отзывается на густой фиолетовый цвет. Подумав, Лань Сичэнь решил, что все не так плохо: цветов в Гусу Лань не избыток, а визиты клана Цзян случаются и того реже. Так что он продолжил быть Первым Нефритом и гордостью Лань Цижэня, направляя нерастраченную энергию на самосовершенствование и выпалывание в округе сиреневых вьюнков и практически не обращая внимания на цвет глаз наследника Юньмэна. К счастью, все ученики в Гусу были обязаны носить белое, так что все было в порядке. Во время войны Лань Сичэню и его организму было плевать на цвет окружающих ханьфу — они стремились выжить. И желательно победить. После войны стало чуть хуже. Клан Цзян со своим новым главой принимал участие во всех важных церемониях, и Лань Сичэнь потом мучился полночи, уговаривая восставшее естество смириться и прилечь. Особо сложные случаи — к примеру, когда глава Цзян брал слово по важному вопросу и высказывался без обиняков, Цзыдянь искрил, глаза искрили — обходились Лань Сичэню в пару-тройку дней дополнительной медитации. Но что он мог сделать? Дорогой А-Яо немного помогал, но он предпочитал золото. Через тринадцать лет Лань Сичэнь мог с полным основанием сделать вывод, что те или иные раздражители даются человеку богами, скорее всего, раз и навсегда. Во всяком случае, диди реагировал на нового Вэй Усяня так же, как на старого, а сам Лань Сичэнь едва сдерживался при каждом появлении Цзян Чэна. В облике главы Юньмэн Цзян фиолетового было чересчур много. Лань Сичэнь даже стал опасаться искажения ци. Но события развивались так быстро и неожиданно, что искажение пришлось отложить. В затворе Лань Сичэнь собирался как следует обдумать, почему так доверял дорогому А-Яо, но уже на второй год ему стали сниться фиолетовые сны, в которых бушевал Цзыдянь и сверкали молнии в миндалевидных глазах. Он даже чуть было не начал ревновать главу Цзян к его же шисюну, но регулярные визиты сияющего Ванцзи и не менее регулярные жалобы дяди на нарушителей тишины превратили уксус в вино. Вино в воображении Лань Сичэня тоже отливало фиолетовым. Вообще он начинал видеть фиолетовый отсвет во всем, что его окружало, так что пришлось выйти из затвора и посмотреть на мир. Мир по-прежнему поражал разнообразием красок, и Лань Сичэнь вздохнул почти спокойно. А потом с визитом вежливости прибыла делегация клана Цзян. Сидя за вечерним столом, Лань Сичэнь потихоньку грыз губы и впивался ногтями в запястья под широкими рукавами. Озверевший за годы затворничества организм реагировал на ханьфу, кольцо, ленту, глаза главы Цзян, как кот на валериану. Лань Сичэнь высидел полшичэня, извинился и сбежал. Он остановился у холодного источника, намереваясь в случае дальнейшего неповиновения организма искупать его в ледяной воде — осень в Гусу Лань давно вступила в права и с ночной прохладой не шутила. Но не успел он решиться на купание, как услышал шаги. — Глава Лань не считает, что для заплыва сейчас не подходящее время? — спросил язвительный голос. Лань Сичэнь сделал глубокий вдох и повернулся. Глава Цзян стоял в двух шагах от него во всей фиолетовой красе. — Ты странно себя ведешь, — сказал Цзян Чэн, отбрасывая официальный тон. — Может, объяснишься? — Я попробовал блюдо, предназначенное для твоего стола, — быстро придумал Лань Сичэнь. — Не было такого, — так же быстро парировал Цзян Чэн. — Я бы заметил. "Он бы заметил? Он наблюдал за мной?". — Я… — начал Лань Сичэнь снова, но его перебили — Юньмэн продолжал нарушать правила. — Ты мне лучше не ври — у меня большой опыт, я с Вэй Усянем воспитывался. Врать, как Вэй Усянь, Лань Сичэнь не умел и, припертый к стенке, решил объяснить все с точки зрения науки, то есть очень обтекаемо. — Хорошо, Цзян Чэн. Как глава, ты должен знать, что существуют вещи, вызывающие у людей определенные физические реакции. Для каждого такие вещи свои. Кто-то реагирует на изысканную каллиграфию, кто-то — на баоцзы со свининой, кто-то — на приказной тон… — …кто-то на неприступность и безэмоциональность, — кивнул Цзян Чэн. — Понял, продолжай. — Это все, — Лань Сичэнь развел руками. — Я увидел в зале свой раздражитель и вышел, чтобы не возникло неловкой ситуации. — Как это все? — Цзян Чэн сложил руки на груди. — Вряд ли ты покидаешь зал при каждой трапезе. Значит, это касается именно нашей делегации. Что тебя так заводит в Юньмэне, глава Лань? — Цзян Чэн! — возмутился Лань Сичэнь, но главу Цзян не так легко было сбить с пути. — Что? Скажи. В следующий раз мы просто исключим это, чем бы это ни было, и не будем создавать неловких ситуаций. — Хорошо, и как вы намерены исключить из делегации главу клана? — не менее язвительно спросил Лань Сичэнь, не дав себе труда подумать. Наверняка в этом был виноват и все еще не опавший янский корень. Брови главы Цзян взлетели к аккуратной прическе. — Так тебя волную я, глава Лань? — спросил он чуть хрипло. — Нет, — в отчаяньи сказал Лань Сичэнь. — Фиолетовый цвет. Просто его в тебе больше всего. Цзян Чэн задумался. Он выглядел необычайно красивым, когда вот так держался пальцами за подбородок, чуть наклонив голову. — То есть сегодня ты весь день был в напряжении? — уточнил он. — Мои люди же с раннего утра по всему Гусу рассредоточились — кто в библиотеке, кто новые талисманы изучал, кто с юными адептами знакомился. — Да? — переспросил Лань Сичэнь. — Я как-то не обратил внимания. Может, у них фиолетовый какой-то не такой? — А может, это у тебя, глава Лань, зрение избирательное? — спросил Цзян Чэн, делая незаметный шаг вперед. — Может, ты только на мне фиолетовый видишь, а на всех остальных он вовсе и не фиолетовый, а так, едва сиреневый? — Может быть, и так, — согласился Лань Сичэнь, сглотнув. Отвечать связно, глядя в эти глубокие фиолетовые глаза, и без того было сродни подвигу. — Если пойдем к тебе, сможешь увидеть и цвет моих нижних одежд, — пообещал Цзян Чэн. — Тебе понравится. — А тебе? — спросил Лань Сичэнь, беря главу Цзян за руку и ускоряя шаг. — Тебе самому что нравится так, чтобы разум мутился? Цзян Чэн улыбнулся в подступающих сиреневых сумерках. — Мне проще. Мне янтарь нравится. Такой, знаешь, теплый, в солнечных лучах насквозь. И сияние вокруг. — И кто?.. — начал Лань Сичэнь, вспомнил многочисленные — удачные и не очень — стихи, в которых его глаза сравнивали с этим солнечным камнем, и зашагал еще быстрее.