детка

***

Лето в Сеуле пахло бетоном, нагретым до состояния сковородки, и дынями, которые продавали на каждом углу. Кондиционеры в квартире Сакуры работали на пределе, гоняя прохладный воздух по комнатам с такой отчаянной верой, будто могли обратить время вспять. Ынче сидела на кухонном диване, забравшись на него с ногами и подперев голову рукой, и смотрела, как Сакура режет лук. Это было её любимое зрелище этим летом. Сакура недавно перекрасилась в блондинку – волосы до середины шеи, лёгкие, пушистые, как одуванчик, за которым никто не дует. Чёлка доставала до бровей, и когда Сакура работала руками, она постоянно сдувала волосы со лба, и это движение – эта маленькая, ничего не значащая привычка – каждый раз заставляла сердце Ынче пропускать удар. – Детка, – позвала Ынче. – М-м-м? – Сакура даже не подняла голову. Нож стучал по доске: тук-тук-тук. Ритм, похожий на замедленную версию песни, которую Ынче никак не могла вспомнить. – Ты сегодня красивая. – Я каждый день красивая, – Сакура усмехнулась. – Это не новость. – Сегодня особенно. Сакура наконец посмотрела на неё. Взгляд был тёплым, даже ласковым, но сквозь него проглядывала привычная снисходительность взрослой женщины к юной подруге, которая слишком эмоциональна, слишком громка и слишком часто говорит комплименты. Сакура давно перестала их замечать. Или делала вид, что не замечает. – Ты сегодня без смены? – спросила Сакура. – Весь день твоя, – Ынче расплылась в улыбке. – Юнджин сказала, что если я приду, она выгонит меня с криками «иди уже, покажи ей, что чувствуешь», но я сказала, что у меня всё под контролем. – Что «покажи ей, что чувствуешь»? – Ну, – Ынче пожала плечами. – Что я тебя люблю. Но ты же знаешь. Сакура кивнула. Как кивают, когда ребёнок говорит, что хочет стать космонавтом. Мило. Наивно. Взрослые знают, что до звёзд не долететь, но не отнимают мечту. – Знаю, – мягко сказала Сакура. – Ты у меня талант, Ынче. Лучшая актриса, которую я знаю. Ты даже меня иногда обманываешь. Ынче хотела сказать, что она не играет. Что каждое «люблю» – это не реплика из сценария. Но в этот момент зазвонил телефон Сакуры – видеочат с Токио, от мамы, которая сидела с Ханако. На экране появилась маленькая девочка с такими же, как у Сакуры, глазами. Два хвостика, на щеке след от йогурта, в руках – плюшевый кролик, у которого уже оторвано ухо. – Мама! – закричала Ханако. – А когда ты приедешь? – Скоро, малышка, – голос Сакуры изменился. Стал мягче, глубже. В нём появилось то, чего Ынче никогда не слышала, когда Сакура говорила с ней. Материнство – это роль, которую невозможно сыграть. Или единственная, которую Сакура играла по-настоящему. Ынче смотрела на экран, на эту девочку, и думала: «Я когда-нибудь стану для неё кем-то? Или так и останусь странной тётей, которая приносит подарки и называет её маму "деткой"». Сакура говорила с дочкой минут десять – про погоду, про кролика, про то, что бабушка купила мороженое и теперь у Ханако живот болит, но это «секрет, маме не говори». Когда звонок закончился, Сакура выдохнула и улыбнулась – той улыбкой, которую называют «усталая, но счастливая». – Соскучилась, – сказала она, как бы оправдываясь. – Конечно, – Ынче кивнула. – Она классная. – Знаю. – Вылитая ты. – Бедный ребёнок, – усмехнулась Сакура. Она вернулась к нарезке. Ынче смотрела на её руки – ловкие, быстрые, уверенные. Представляла, как эти руки касаются её плеч, её лица. Представляла, как Сакура шепчет её имя так же, как только что шептала «скоро, малышка». Но это были разные речи. Разные интонации. Разные чувства. – Сакура, – позвала Ынче. – Что? – А ты замечала, что я на тебя постоянно смотрю? – Ты актриса. Актрисы постоянно на всех смотрят. Это профессиональное. – Я смотрю на тебя не как актриса. – А как кто? – Сакура подняла бровь. Ынче открыла рот и закрыла. Она хотела сказать «как женщина, которая тебя любит». Но в голове всплыла фраза, которую ей когда-то сказала Чэвон: «Самое страшное – влюбиться в того, кто считает твою любовь талантом». – Никак, – ответила Ынче. – Просто смотрю. Ты красивая. У тебя красивые руки. – У меня руки домохозяйки, – Сакура показала ладони. – Мозоли от кастрюль и шрамы от ножей. – Это самые красивые мозоли, которые я видела. Сакура рассмеялась. Искренне, звонко. Ынче поймала себя на мысли, что готова часами говорить глупости, лишь бы слышать этот смех. – Ты невозможна, детка, – сказала Сакура, не замечая иронии. – Иди накрывай на стол. «Детка». Она называла Ынче так же, как Ынче называла её. Но для Сакуры это было просто обращение. Для Ынче – почти признание. Разница в контексте – это разница между «я люблю тебя» и «я люблю твою игру».

***

Вечером к ним присоединились Юнджин и Чэвон. Они пришли с вином и пиццей, потому что Сакура, несмотря на объявленный суп, призналась, что ничего не успела, кроме лука, и тот был горьким. – Я же говорила, – Юнджин плюхнулась на диван, бросая ключи в миску для ключей, которую Сакура держала специально, потому что Казуха однажды сказала, что «если не будет миски, ключи потеряются в пространственно-временном континууме». – Ынче, ты почему не помогла? – Я морально поддерживала, – парировала Ынче. – Это тоже труд. – Труд – это когда Казуха тащит из супермаркета три пакета, а кто-то идёт рядом и говорит «ты сильная», – Чэвон поставила бутылку на стол. – Кстати, она сказала передать привет и что занята с новой партией свечей. – Казуха вечно занята, – вздохнула Сакура. – Когда она уже признается, что лавка – это предлог, чтобы не ходить на свидания? – Никогда, – хором ответили Юнджин и Чэвон. Все засмеялись. Ынче смеялась громче всех, потому что её локоть касался локтя Сакуры, и от этого касания внутри разливалось что-то тёплое и глупое. Она знала, что никто не видит. Или видит, но считает обычной дружеской фамильярностью. Пили вино. Ели пиццу. Говорили о том, что Юнджин на следующей неделе уезжает в командировку, а Чэвон боится, что без неё засохнет фикус, который на самом деле был пластиковым. – Он отлично выглядит, потому что он искусственный, – заметила Чэвон. – Моя забота здесь ни при чём. – Искусственные растения тоже требуют любви, – парировала Юнджин. – Ты просто хочешь, чтобы я сказала, что скучаю. – Скажешь? – Скажу. По фикусу. Ынче слушала этот диалог и завидовала. Не тому, что они пара – у неё тоже была пара, пусть и неофициальная. А тому, что они знают. Чэвон знала, что Юнджин её девушка. Юнджин знала, что Чэвон её девушка. В этом не было недопонимания. Не было двусмысленности. А у неё с Сакурой была сплошная двусмысленность, которую Сакура называла «творческой интерпретацией». Когда гости ушли (Юнджин чмокнула Чэвон в щёку, Чэвон сделала вид, что возмущается, но покраснела до ушей), Ынче осталась помогать мыть посуду. Сакура стояла у раковины, пуская горячую воду, и её силуэт в свете лампы казался картинкой из старого фильма – не чёрно-белого, а того, где всё тонет в золотистых оттенках заката. – Спасибо, что осталась, – сказала Сакура, не оборачиваясь. – Помощь всегда нужна. – Я осталась не помогать. – А зачем? Ынче подошла сзади. Остановилась в полушаге. Не касаясь. – Посмотреть, как ты моешь посуду. – Это эротично? – Для меня – да, – Ынче усмехнулась, но усмешка вышла нервной. Сакура обернулась. Их лица оказались слишком близко. Ынче видела каждую ресницу, каждую едва заметную морщинку у глаз, капельку воды на щеке. – Ты странная сегодня, – заметила Сакура. – Я всегда странная. – Сегодня больше. Ынче хотела отступить. Дать пространство. Сделать вид, что ничего не случилось. Но её тело не слушалось. Оно жило своей жизнью – той, которую она прятала за репликами и улыбками. – Сакура, – сказала она, и голос дрогнул. – Что? – Можно я тебя поцелую? Сакура замерла. На секунду. На две. Потом рассмеялась – коротко, неловко, как смеются, когда не знают, как реагировать на шутку. – Ты готова к роли влюблённой? – спросила она. – Это для пробы? – Нет, – Ынче покачала головой. – Это не проба. – А что тогда? – Сценарий. Который я написала сама. Без соавторов. Она не дала Сакуре ответить. Просто наклонилась – и поцеловала. Поцелуй был не таким, как Ынче представляла. В её фантазиях – а их были сотни, если не тысячи – всё происходило идеально. Мягкий свет. Медленная музыка. Сакура падает в её объятия, шепча «наконец-то». В реальности музыка не играла (был только звук воды из крана, которую никто не закрыл). Свет был жёлтым, кухонным, слишком прозаичным. А Сакура не падала. Она стояла, как вкопанная, с открытыми глазами и прижатыми к груди руками. Но её губы – они отвечали. Сначала растерянно, как будто не понимая, что происходит. Потом увереннее, как будто тело вспоминало то, что разум отказывался признавать. Ынче чувствовала, как Сакура тает – медленно, с сопротивлением, как лёд, который не хочет сдаваться весне, но всё равно сдаётся. Ынче обняла её за талию, притянула ближе. Сакура была мягкой, тёплой, пахла ванилью и чем-то неуловимо-детским – может, пудрой, которой она присыпала Ханако после ванны. – Детка, – выдохнула Ынче в губы, и это слово теперь звучало иначе. Сакура отстранилась. Глаза были широко раскрыты, дыхание сбито, на губах – остатки помады, которую Ынче размазала своим настойчивым поцелуем. – Ынче, – голос Сакуры был низким, почти чужим. – Ты… это не было пробой? – Нет. – А что это было? – Это было «я люблю тебя». Без кавычек. Без сценария. Без режиссёра. Сакура смотрела на неё так, будто видела впервые. Или будто наконец увидела то, что скрывалось за слоями грима и профессиональных улыбок. – Я думала, ты играешь, – прошептала Сакура. – Ты так хорошо играешь. Всегда. Я думала… я думала, что это твой метод. Вживаться в роль, чтобы она была живой. – Это не роль, – Ынче взяла её лицо в ладони. – Это я. Настоящая. Без кастинга. Сакура закрыла глаза. Её плечи опустились – так опускаются плечи, когда наконец разрешают себе устать. – Мне страшно, – призналась она. – Чего? – Что я поверю. А ты окажешься просто гениальной актрисой, которая забыла сказать «стоп, снято». – Тогда скажи «дубль один», – Ынче улыбнулась. – И мы начнём заново. И я каждый раз буду доказывать, что это не игра.

***

Они переместились в комнату. Сакура шла первой, Ынче – за ней, держа за руку, как держат за руку в толпе, чтобы не потеряться. Спальня Сакуры была простой – кровать, стеллаж с книгами, на тумбочке фотография Ханако в рамке. Ынче открыла было рот, чтобы спросить, не странно ли это – заниматься любовью в комнате, где на тебя смотрит ребёнок с фотографии. Но Сакура её опередила. – Она в Японии, – сказала Сакура. – И даже если бы была здесь… Я имею право на свою жизнь. – Ты уверена? – Нет, – Сакура села на край кровати. – Но я хочу быть уверена. С тобой. Ынче опустилась перед ней на колени. Взяла её руки, поцеловала пальцы – каждый, медленно, с паузами, как будто прощаясь с сомнениями. – Я не тороплю, – сказала Ынче. – Мы можем просто лежать. Или смотреть в потолок. Или говорить о погоде. – Мы не будем говорить о погоде, – Сакура усмехнулась. – А о чём? – О том, почему ты выбрала меня. – Потому что ты настоящая, – Ынче подняла голову. – В мире, где всё – копия, ты – оригинал. Твоя усталость, твоя любовь к дочке, твои мозоли от кастрюль. Это нельзя сыграть. – А ты можешь сыграть что угодно, – тихо сказала Сакура. – Откуда мне знать, что это не очередная роль? – А ты проверь. – Как? – Почувствуй. Ынче встала, села рядом, обняла Сакуру за плечи, прижала к себе. Сердце билось где-то у горла – не от страха, от избытка. – Закрой глаза, – сказала она. Сакура закрыла. – Что ты чувствуешь? – Твои руки, – ответила Сакура. – Что ещё? – Твоё дыхание. – Что ещё? Сакура помолчала. Открыла глаза. В них блестели слёзы – не пролитые, только зародыши. – Я чувствую, что ты не врёшь, – прошептала она. – И это самое страшное. – Почему страшное? – Потому что если ты не врёшь, значит, мне придётся поверить. А верить – это рисковать. А рисковать – это бояться потерять. – Не потеряешь, – Ынче поцеловала её в висок. – Я слишком долго ждала, чтобы просто уйти. Она начала целовать её лицо – лоб, глаза, нос, щёки, уголки губ. Медленно, без требований. Сакура выдохнула, расслабляясь, как расслабляется струна, когда музыкант наконец отпускает смычок. Ынче спустилась к шее – нежно, почти невесомо. Сакура запрокинула голову, открываясь. Её кожа пахла тем же ванильным гелем для душа, которым она мыла Ханако, и в этом запахе было что-то такое домашнее, такое настоящее, что Ынче захотелось плакать. – Я люблю тебя, – повторила она, уже не боясь, что это прозвучит как реплика из фильма. – Я знаю, – ответила Сакура. – Теперь знаю.

***

Они лежали в темноте. Сакура – на спине, глядя в потолок. Ынче – на боку, подперев голову рукой, и смотрела только на неё. – Ты знаешь, что всё это время называла меня деткой? – спросила Ынче. – Я тебя не называла. – Называла. Постоянно. Ты просто не замечала. – Это был ответ на твоё «детка», – Сакура повернулась к ней. – Я думала, это игра. – А теперь? – Теперь я понимаю, что Ынче Хон, лучшая актриса своего поколения, называла меня деткой, имея в виду, что любит. – Звучит как сюжет для дорамы. – Все наши жизни звучат как сюжет для дорамы, – Сакура усмехнулась. – Просто у кого-то рейтинг выше. Ынче засмеялась. Смех вырвался неожиданно, громко, нарушая тишину, которую они так долго строили. – А как насчёт Ханако? – спросила Ынче. – Когда она вернётся… Кто я для неё? – Пока не знаю, – честно ответила Сакура. – Но я хочу, чтобы ты была кем-то. Не странной тётей. Кем-то. – Мачехой? – Не торопись, детка, – Сакура приложила палец к её губам. – Сначала давай разберёмся, как нам быть вдвоём. А потом уже будем думать, как объяснить ребёнку, что её мама встречается с девятнадцатилетней актрисой с рыжими волосами. – Я хорошая, – Ынче надула губы. – Меня полюбят. – Это ты сначала меня заставь полюбить, – парировала Сакура. – А ты уже. – Уже что? – Уже любишь. Ты просто боишься признаться. Сакура смотрела на неё долго. Так долго, что Ынче начала нервничать. – Может быть, – наконец сказала Сакура. – Но прошу, не заставляй меня говорить это сейчас. Дай мне время. – Сколько? – Столько, сколько потребуется. Ынче кивнула. Придвинулась ближе, уткнулась носом в плечо Сакуры. – Я подожду, – прошептала она. – Я умею ждать. Я ждала тебя полгода. Ещё немного – не проблема. – Ты ждала полгода? – Каждый день. Каждый раз, когда называла тебя деткой. Каждый раз, когда ты думала, что я играю. Сакура обняла её. Крепко, как обнимают того, кого боятся потерять ещё до того, как обрели. – Ты глупая, – сказала Сакура. – Знаю. – И я, кажется, тоже. За окном шумел мегаполис. Кто-то сигналил, где-то играла музыка, чья-то жизнь продолжалась. А в маленькой квартире на окраине Сеула две женщины лежали в обнимку, и одна из них наконец перестала играть, а вторая – наконец начала верить. Это не было похоже на финал фильма. Не было эпилога, не было «и жили они долго и счастливо». Был только первый кадр нового сценария, который никто не утверждал, кроме них самих. И этого было достаточно. Потому что настоящее не нуждается в зрителях. Оно просто есть. Прямо здесь. Прямо сейчас. В комнате, где на тумбочке стоит фотография маленькой девочки, которая ещё не знает, что у неё скоро появится ещё один человек, который будет называть её маму деткой. Но это уже совсем другая история. Которая тоже когда-нибудь будет написана. А пока – тишина. Дыхание. И две буквы, которые Ынче выводила пальцем на спине Сакуры: «Я Т Е Б Я ♡». Без кавычек. Без сценария. Без права на ошибку.

***