Рваный мир

Район, куда переехал Пак Чимин, не значился ни на одной туристической карте. Даже таксисты отказывались сюда ехать после заката, а местные называли его «Дырой». Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным сыростью подвалов, дешёвым табаком и чьей-то безнадёжностью. Чимин оказался здесь не по своей воле: после смерти матери долги накрыли его с головой, и это осталось единственным вариантом. Первые две недели Чимин старался быть незаметным. Он выходил на улицу только за самым необходимым, быстро передвигаясь вдоль стен обшарпанных хрущёвок, пряча взгляд в воротник потёртого пальто. Но это не помогло избежать проблем. Всё началось с малого. Чимин возвращался из круглосуточного магазина с пакетом риса и яиц, когда у подъезда его перехватили трое парней. — Слышь, красавчик, — один из них выбил пакет из рук. Яйца разбились, оставив на асфальте месиво. — А где твоё место, а? Кто разрешил здесь жить? Чимин попытался пройти мимо, но его грубо толкнули к стене. Затылок ударился о кирпичную кладку, в глазах потемнело. — Я… я просто живу здесь, — прошептал он. — О, смотрите, заговорил! — засмеялся второй. — А ну-ка дай телефон. Они забрали его старый, потрескавшийся смартфон, пересчитали мелочь из карманов и, плюнув под ноги, ушли, толкнув напоследок так, что Чимин упал в лужу. Он сидел на корточках, собирая осколки яиц. Внутри закипала злость, но она тут же уступала место ужасу. Потому что он знал: это только начало. Так и случилось. Дальше было хуже. Чимина начали «воспитывать» регулярно. Вторая неделя. Его зажали в подворотне в шесть часов утра. Заставили встать на колени перед группой подростков, которые смеялись и снимали его на видео. «Скажи, что ты никто», — требовали они. Чимин молчал, и тогда ему разбили губу тяжёлым кольцом. Кровь потекла по подбородку. Он не плакал. Он научился не плакать после первой же ночи здесь, когда услышал, как за стеной кричала женщина, а потом стреляли. Третья неделя. Они пришли к нему домой. Выбили дешёвую дверь с одного удара ногой. Чимин, дрожа, сидел на кухне. Они перевернули всё, что могли: разбили чашку, оставшуюся от матери, выкинули в окно скудные запасы еды. — Плати за то, что дышишь нашим воздухом, — сказал главарь той шайки, парень по кличке Коготь. Он ударил Чимина в живот, а когда парень согнулся, схватил его за волосы и заставил смотреть в зеркало. — Посмотри на себя. Ты жалкий. Никто не придёт тебя спасать. И Чимин почти поверил. Он перестал выходить на улицу днём. Ходил только ночью, когда район затихал, и даже самые отчаянные головорезы отходили ко сну. Он питался впроголодь, таял на глазах. Его красивое лицо покрылось синяками, от которых не было шанса оправиться — новые появлялись быстрее, чем заживали старые. Он уже думал уехать. Собрать остатки вещей и просто уйти в никуда, даже не заперев дверь. Но денег не было даже на билет до соседнего города. После той ночи они выгнали его на улицу, не давая пройти в квартиру, и тогда Чимину пришлось уйти.

***

Юнги возвращался в свою квартиру глубоко за полночь. Воздух в районе был липким. Пахло гнилыми овощами из чьего-то мусорного бака, мочой и старыми сигаретными окурками. Юнги был местным главарем, державшим на коротком поводке весь спальный район. Он не просто дрался, он устанавливал порядок в своей микро-системе: контролировал каждый киоск и пятачок, где торговали сломанными наушниками. Его сила была не в ударе, а в слове, коротком, как удар битой по ржавым воротам. Юнги не нуждался в больших деньгах — ему хватало тотального контроля и того, что все вокруг знали: его имя не произносят вслух без страха. Он уже почти прошёл мимо контейнеров, когда услышал звук. Не плач. Что-то похуже — всхлипы, которые кто-то пытался заглушить и тихое, нервное, почти звериное дыхание. Юнги остановился. Повернул голову. За мусорными баками, на грязном картоне, скорчился парень. Тот самый новенький, о котором уже успели прослыть самые гнилые языки района. Пак Чимин. Он был в одном рваной футболке. Лицо почти сплошной синяк, нижняя губа разбита в двух местах, на щеке был свежий порез. Он дрожал так сильно, что, казалось, сейчас рассыплется на куски. Обхватив себя руками за плечи, он смотрел куда-то в пустоту, и в этом взгляде не было ничего человеческого, только животный, дикий ужас. Они выгнали его. Снова. На этот раз из единственного места, которое он называл «домом». Выкинули вещи в окно, дверь выломали. А его самого пнули в спину и сказали: «Беги, никчёмный». Но бежать было некуда. И Чимин просто сидел около мусорки, как выброшенный щенок, у которого уже не осталось сил даже скулить. Что-то щёлкнуло в груди у Юнги. Он не был добрым. Он никогда не был добрым. Он ломал носы, забирал долги и хоронил людей, за которых никто не плакал. Но сейчас он смотрел на это существо, напуганное и разбитое, и внутри разливалась странная, тягучая волна. Не жалость. Что-то более первобытное. Злость на тех, кто посмел уничтожить то, что не могло себя защитить. — Эй, — голос Юнги прозвучал грубее, чем он хотел. Чимин дёрнулся. Резко, словно от удара током. Сжался, закрывая голову руками, и дрожал мелкой дрожью. — Не бейте, — прошептал он. — Пожалуйста. Не бейте. Я уйду. Сейчас. Я… я уйду. Юнги замер. Он знал этот жест — прикрытая голова, дрожащие пальцы, сжатые в замок. Это жест того, кого били слишком часто. Того, у кого не осталось даже надежды на пощаду. «Никто не заслужил этого», — пронеслось в голове у Юнги. Обычно он презирал слабость. Но сейчас он ненавидел не того, кто дрожит. А тех, кто сделал его таким. Юнги медленно присел на корточки. — Я не собирался бить, — сказал он, и его голос вдруг потерял всю грубость и стал почти тихим. — Слышишь? Я не трону. Чимин не убрал рук. Только мельком глянул и тут же зажмурился. Юнги выругался про себя. Потом медленно стащил с себя куртку, всё ещё хранившую тепло его тела. Аккуратно, словно боялся спугнуть дикое животное, накинул её на плечи Чимина. Тот вздрогнул. Но не отшатнулся. — Вставай, — скомандовал Юнги, но мягко. — Замёрзнешь тут к утру. Пойдём ко мне. Чимин поднял голову. В глазах — недоверие, граничащее с безумием. Он явно ждал подвоха. Все, кто говорил с ним до этого, сначала улыбались, а потом били. Но в лице этого бледного, худого парня с усталыми глазами не было и намёка на улыбку. Была только ровная, как сталь, серьёзность. — Зачем? — голос Чимина сорвался. — Не знаю, — честно ответил Юнги. — Просто вставай, чёрт возьми. Чимин встал. На негнущихся ногах, пошатываясь. Юнги не предложил руку — он знал, что сейчас любое прикосновение будет болезненным. Он просто пошёл вперёд, медленно, чтобы парень успевал за ним. Чимин плёлся сзади, закутанный в чужую куртку. Дом Юнги был таким же, как и он сам: холодным на первый взгляд. Голые стены, продавленный диван, пепельница, полная окурков. Юнги усадил Чимина на диван, молча достал аптечку. Обрабатывал ссадины грубовато — не потому, что хотел сделать больно, а потому что не умел иначе. — Терпи, — буркнул он, когда Чимин зашипел от йода. — Терплю, — тихо ответил тот. Юнги наклеивал пластырь на разбитые костяшки и всё думал: почему ему не всё равно? Почему на этого парня ему не плевать? Раньше он проходил мимо тех, кому было хуже. Но в тот момент у мусорки что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Ватные диски быстро становились красными от крови, йод щипал так, что Чимин шипел сквозь зубы, но не жаловался. Он только иногда хватался за край дивана побелевшими пальцами. Юнги работал грубо, но старательно. Он не умел быть нежным. Его руки привыкли быть, а не держать чужое запястье с осторожностью. — Всё, — наконец сказал Юнги, отбрасывая окровавленную вату в сторону. — Ложись и спи. Он кивнул на диван, а сам устроился на подобии кровати: простой матрас на полу. Чимин лёг, свернувшись калачиком в чужой куртке, и провалился в сон так быстро, будто его выключили. Юнги не спал долго. Смотрел в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры, и думал. О том, почему он притащил этого парня к себе. О том, почему не выгнал сразу. О том, что завтра надо будет сходить к Когтю и объяснить, что этот щенок больше не игрушка для всей шайки. Он уснул под утро, когда первые серые лучи пробились сквозь грязное окно.

***

Чимин проснулся от слабых лучей солнца. Сначала он не понял, где находится. Потом память вернулась. Он осторожно сел: всё тело болело, но это была привычная боль. Он огляделся. Квартира Юнги была запущенной, он не заметил этого вчера из-за собственного состояния. Но это мягко сказано. В углу возвышалась гора окурков, банки из-под пива, пепельница на столе, переполненная сигаретными бычками, которые вываливались сквозь края. Пыль лежала слоем на подоконнике и полках. В воздухе висела смесь табака, застарелого пота и ещё чего-то горького — то ли одиночества, то ли обреченности. Чимин посмотрел на Юнги. Тот спал на матрасе и выглядел почти беззащитным, совсем не тот злой главарь. Чимин замер. Проверил — Юнги дышит ровно, значит спит. Тогда он осторожно встал, стараясь не хрустеть костями, и начал действовать. Сначала он нашёл в шкафу старую тряпку — серую, но относительно чистую. Намочил её в ванной и начал убираться. Тихо, как мышь. Высыпал окурки в мусорный пакет. Протёр стол — сначала от крошек, потом от липких пятен. Вымыл кружки под тонкой струёй воды. Собрал рассыпанный табак в пакет. Протёр пыль с подоконника и полок. Всё это — не издавая ни звука, поглядывая на Юнги. Тот не просыпался. Только один раз глубоко вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, поджав колени к груди. Чимин выдохнул и продолжил. Потом он заглянул в холодильник. Пустота. Только полпачки масла, пара яиц, кусок чёрствого хлеба и луковица. Чимин прикинул что-то в уме и решительно достал единственную кастрюлю. Он готовил завтрак так тихо, как только мог. Масло шипело на сковороде — Чимин замер, прислушиваясь. Юнги не шелохнулся. Яйца ушли на глазунью. Хлеб он порезал и поджарил на сковороде. Лук нарезал мелкими кубиками и кинул сверху — для запаха и вкуса. Горячей воды из чайника хватило на две кружки какао — он нашёл старую пачку, завалявшуюся за банкой с крупой. Через сорок минут квартира пахла так, как не пахла, возможно, годами — жареным луком, яйцами и домашним теплом. Чимин расставил две тарелки, две кружки, положил вилки. Потом замер, раздумывая. И тихо подошёл к Юнги. Тот уже не спал. Чимин понял это по едва заметному напряжению в плечах. По тому, как изменился ритм дыхания. Юнги притворялся. Он проснулся давно — может, когда Чимин мыл кружки, может, когда запах лука заполнил комнату. Но не открывал глаз. Юнги смотрел сквозь веки, как этот разбитый, напуганный парень наводит порядок в его берлоге. Как моет его грязные тарелки. Как готовит ему завтрак. И внутри него что-то сжалось. Не больно. Наоборот — до одури, до тошноты, до странного, давно забытого тепла в груди. Чимин опустился на колени рядом с матрасом. Помедлил. А потом осторожно, будто боялся раздавить, обнял Юнги за плечи. Прижался щекой к его груди. — Я знаю, что ты не спишь, — прошептал Чимин. — Завтрак готов. Юнги открыл глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Взгляд Юнги был тяжёлым, испытующим, будто он решал, доверять или нет. Чимин не отводил глаз. — Ты убирался, — констатировал Юнги. — Убирался, — кивнул Чимин, не отпуская объятия. — И готовил. — И готовил. Юнги медленно, очень медленно поднял руку и положил её Чимину на затылок. Не отстранил. Не прижал. Просто держал. — Дурак, — сказал он беззлобно. — Ты же весь побитый. Зачем? — Потому что ты меня впустил, — тихо ответил Чимин. — А я не умею быть бесполезным. Юнги закрыл глаза и выдохнул. Рука на затылке Чимина сжалась чуть сильнее — почти больно. Но Чимин не дёрнулся. — Ладно, — сказал Юнги. — Пошли есть. Он встал, потянул Чимина за собой и впервые за многие годы сел за собственный стол, где его ждал горячий завтрак, приготовленный чужими, дрожащими, ещё не зажившими руками. Какао был водянистым, яйца чуть пережареными, а хлеб — слишком твёрдым. Но Юнги съел всё до крошки и даже не поморщился. Они ели молча. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что слова сейчас казались лишними. Чимин ковырял вилкой в тарелке, но каждый раз ловил на себе взгляд Юнги — тяжёлый, изучающий, но без привычной жёсткости. — Не смотри так, — тихо попросил Чимин, не поднимая головы. — Как? — Будто я сломаюсь прямо сейчас. Юнги отставил кружку. Обогнул стол, сел рядом и молча взял Чимина за запястье — выше синяков, там, где кожа была ещё целой. Провёл большим пальцем по тонкой вене. — Ты уже сломан, — сказал он без жестокости. — Но это не значит, что тебя нельзя собрать заново. Чимин поднял глаза. В них стояли слёзы, но ни одна не упала. После завтрака Юнги собрался «поговорить с людьми» — его голос прозвучал так, что Чимин не стал спрашивать с кем. — Сиди здесь. Не выходи никуда. Дверь за мной захлопнется — там задвижка изнутри. — А если ты не вернёшься? — вопрос сорвался сам собой. Юнги замер на секунду. — Вернусь. Чимин посмотрел в пустую кружку, размазывая пальцем какао-разводы по фарфору. Губы дрожали, но он сдерживался из последних сил. Юнги не ушёл, потому что Чимин смотрел на эту чёртову кружку, будто его навсегда оставляют одного. Он просто стоял у стола, скрестив руки на груди, и смотрел. Не отводил взгляд, не давил — просто ждал. И это оказалось тяжелее всего. — Не надо, — прошептал Чимин, всё ещё не поднимая глаз. — Пожалуйста, останься сегодня. — Мелкий, ты... Юнги молча сделал шаг к нему. Потом второй. Опустился на корточки напротив и вдруг резко, но без резкости — как это вообще возможно — взял лицо Чимина в ладони. Большими пальцами провёл по скулам, не касаясь ссадин. — Не уйду, но завтра разберёмся, хорошо? — сказал Юнги тихо, почти шёпотом. Чимин кивнул и зажмурился. Первая слеза всё-таки скатилась. Юнги не вытер её. Не сказал «не плачь». Он просто придвинулся ближе и прижался своим лбом к лбу Чимина. Закрыл глаза. Дышал с ним в одном ритме — тяжело, сбивчиво, как будто сам с трудом держался. — Теперь ты не один, — выдохнул Юнги. — Идиот. Понял? Не один. Чимин всхлипнул и вдруг уткнулся лицом в плечо Юнги — резко, со всей накопившейся за недели тоской. Юнги не отстранился. Наоборот, обхватил его за затылок, прижал крепче, позволив выплакаться в свою толстовку. Позволил размазывать слёзы и сбивчиво дышать ему в шею. — Всё, — глухо сказал Юнги, сам не зная, кого успокаивает, прижимая ближе, что тот практически сидел на нем. — Всё, Чимин. Хватит. Они так и сидели на полу посреди грязной кухни. Юнги — на коленях, Чимин — сжавшись в комок у него в руках. За окном светало. Чья-то машина сигналила внизу. Где-то лаяла собака. Жизнь вокруг шла своим чередом, а здесь, в этой затхлой квартире, что-то начиналось заново. Юнги поднялся первым. Потянул Чимина за собой, развернул к себе спиной и легонько подтолкнул к дивану. — Спи, — сказал он устало. — Тебе нужно спать. И есть. Он сам лёг на пол, но рядом с диваном, чтобы Чимин мог свесить руку и коснуться его плеча, если захочет. Чимин так и сделал, положив руку на его плечо, чуть поглаживая. — Ты меня спас, — прошептал он в полудрёме.