Не обещай мне ничего, кроме того что останешься

Это случилось не сразу. Сначала — пустота. Потом — взгляд. Потом — ещё взгляд. Потом — раздражение. Потом — слово. Потом — нож. Потом — ещё нож. Потом — ночь. Потом — ещё ночь. Потом — сердцебиение там, где его быть не должно. Потом — поздно. Очень поздно.

***

Корпоратив был в пятницу. Пышный, яркий, шумный. Пахло алкоголем, едой и духами — той сладковато-приторной смесью, от которой к полуночи начинает кружиться голова. Влад чувствовал себя на удивление нормально. Выпил четыре бокала виски, пятый уже лез с трудом, но он держался молодцом. Общался с операторами, шутил с гримёршами, хлопал кого-то по плечу. Жизнь казалась простой и понятной. Артём сидел за одним из столиков. Разговаривал с Олей — той самой, с которой дружил практически неразлучно, — и улыбался своей редкой, настоящей улыбкой. Не дежурной, на камеру, совсем не язвительной. Просто тёплой. Влад поймал себя на том, что смотрит на него уже, наверное, минуту. Не специально. Просто Артём попал в поле зрения и застрял там, будто заноза. Бесило. Он перевёл взгляд на Илью, остановившегося рядом. Тот что-то спросил — завязалась беседа, и это отвлекло. А потом их кто-то позвал. Кто-то со столика Артёма. Влад уже вяло соображал, кому это понадобилось: виски сделало своё дело, мысли путались, и мир слегка покачивался. Илья подхватил его под локоть и повёл к компании — уверенно, будто так и надо. Свободные места оказались рядом с Артёмом и Олей. Женщина что-то спросила у Ильи: музыка играла слишком громко, он не расслышал, поэтому присел прямо рядом с ней. Влад от безысходности фыркнул и опустился рядом с Артёмом. Никакой злобы уже не было. Даже раздражение почти улеглось, оставив после себя лишь тупую окалину где-то под рёбрами. Оставалась только усталость — тягучая, как этот вечер, — и тихое, почти неосознанное желание, чтобы всё поскорее закончилось. После той перепалки они почти не обращали друг на друга внимания. Влад тогда назвал Артёма «дном эзотерики», сам не зная, что имеет в виду — просто красиво и обидно. Артём спокойно, наклонившись к нему, ответил: «Это почему это я дно?» — Влад потерялся. Слишком дерзко прозвучало. Ляпнул: «Разве не дно?» — аргументов не было. Артём пожал плечами: «Ну ляпнули чепуху и ляпнули — с кем не бывает». А от следующего его выпада Влада прошибло мурашками так, что волосы на затылке встали дыбом: «Будьте мужчиной, извинитесь». Влад тогда заявил, что он не тот мужчина, который будет перед ним извиняться. Разошлись по углам и молчали. И вот теперь сидят за одним столом, и никто не начинает первым. Взрослые люди. Это «вы» — пафосное, дурацкое — Влад нехотя поддерживал, чтобы делать вид, будто ему всё равно. Но даже это уважительное обращение не мешало открытому неуважению. Череватый молча потягивал виски, глядя куда-то сквозь стол, а потом перевёл взгляд на рокс Артёма. Совершенно не понимая, что им движет — усталость, скука или привычное желание задеть, — он стукнул своим бокалом о его. Краснов перевёл на него вопросительный взгляд. Влад показательно поднял свой напиток — призывая выпить вместе. Что это было? Слишком много алкоголя, безразличие или всё то же навязчивое желание подколоть? Он и сам не знал. Артём взял свой рокс. Пристально посмотрел Череватому в глаза — тем самым тяжёлым, спокойным взглядом, от которого по спине бегут мурашки, и от которого хочется то ли ударить, то ли отвести глаза первым. — И снова я не остаюсь без вашего навязчивого внимания, — протянул насмешливо, нарочито вальяжно, сильно растянув слово «вашего». Будто ставил между ними невидимую стену из вежливости — такой хрупкой и такой колючей. — Конечно, — отозвался Влад, ухмыляясь во все тридцать два. Виски окончательно долбануло в голову, и шутка вырвалась сама собой — сквозь шум в ушах и вдруг навалившуюся лёгкость. Он чуть наклонился ближе, понизил голос почти до ласкового: — Давай выпьем, Павлин. За мою победу и твой громкий провал. Он хитро прищурился и чокнулся первым, не дожидаясь ответа. Все вокруг продолжали шуметь и веселиться. Гремела музыка, звенели бокалы, кто-то громко смеялся. Их будто никто не замечал в общей тусовке — два человека за краем стола, занятые своей тихой, приватной войной. Влад ожидал привычного: Артём огрызнётся, они перекинутся парой реплик — коротко, зло, как всегда, — и разойдутся по своим углам до следующей случайной встречи. Но Артём не огрызнулся. Он тоже был пьян. Только держался иначе: не разваливался, не лез в драку, а становился всё более плавным, текучим и оттого опасным. Как будто алкоголь не расслаблял его, а наоборот — заострял. Краснов смотрел на Влада — спокойно, даже лениво, как смотрят на что-то давно знакомое и окончательно надоевшее. В этом взгляде не было злости. Не было даже вызова. Только тихая усталость и, возможно, лёгкое любопытство: ну и что ты ещё выкинешь? Потом он подвинулся ближе — без лишнего шума, без вызова, просто сократил расстояние, будто ставил точку в затянувшемся споре. И положил руку Владу на пах. Не наигранно, не демонстративно для окружающих — просто и уверенно. Пальцы надавили, без спешки ощупали то, что было под тканью брюк. Влад опешил. Он даже не отдёрнулся — просто замер, превратившись в скульптуру собственного изумления. По затылку прошёл холодок, сердце бухнуло где-то у самого горла, отдаваясь глухим пульсом в висках. — У тебя язык без костей, — проговорил Артём тихо, почти шёпотом, и его дыхание коснулось щеки Влада. Глаза смотрели прямо в зрачки, не мигая: в них плескалось что-то тёмное и насмешливое одновременно. — А тут, наверное, пусто. Он слегка сжал — проверил, оценил. И так же спокойно убрал руку, как ни в чём не бывало. Поправил воротник идеально белой рубашки — привычным, отточенным жестом, — будто ничего особенного не случилось. Будто он просто отодвинул стакан на столе. Влад почувствовал, как краснеет. Жар поднялся от шеи к скулам, к самым ушам. Но это было не смущение — нет, совсем нет. Это была злость. Горячая, тягучая, унизительная злость. Какого хрена он себе позволяет? Кто дал право трогать? Но внутри, под этой злостью, что-то ёкнуло. Слишком сильно ёкнуло. И Влад постарался задавить этот отклик, даже не признаваясь себе, что он был. В конце концов, Артём тоже был пьян. Хотя и делал вид, что совершенно в порядке: держал спину, цедил слова, не растекался по столу. Так бы всё и осталось игрой, случайной выходкой, если бы Влад не пристал к нему с очередной глупой колкостью. Влад разозлился. По-настоящему, тяжело, так, что в груди заныло. Он знал про Артёма. Не точно, но догадывался. Тот ни разу ни с кем не флиртовал. Просто дружил с Олей, и только с ней — так плотно, так подчёркнуто платонически, что это само по себе выглядело странно. Был слишком манерным. Слишком вылизано одевался, будто каждое утро позировал перед зеркалом час. Носил эти противные серёжки, украшения, которые всегда притягивали взгляд — тонкие, изящные, чужие в этом мире мужских толстовок и небрежных стрижек. Влад не просто так называл его павлином. Он не дурак. Сам чернокнижник никогда не считал себя геем. Ему нравились девушки — мягкие линии, сладкий запах волос, смех в подушку. Были подружки, были ночи, было нормально. Мужчины его не привлекали: грубые линии челюсти, колючая щетина, широкие плечи — нет, не его. Он даже не фантазировал никогда. Ни разу. Поэтому сейчас, с ладонью Артёма на своих штанах, он чувствовал только унижение. Горячее, липкое, поднимающееся от груди к лицу. И злость — такую плотную, что перехватывало дыхание. И дикое, почти физическое желание кинуть в ответ что-то жестокое. Что-то такое, что выжжет это прикосновение, сотрёт насмешливый взгляд, поставит всё на свои места. Чтобы неповадно было. Чтобы победить. И он не нашёл ничего лучше, чем резко приблизиться к самому уху Артёма. — Я всегда знал, что ты пидарас, — сказал ровно, почти равнодушно, будто констатировал погоду за окном. Но сам знал: это удар ниже пояса. И он хотел ударить. Больно, по-настоящему, чтобы отозвалось надолго. Влад улыбался — максимально довольно, как кот, который наконец добрался до самых сладких, запретных сливок и с наслаждением слизывает их с усов. Артём не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза сузились — стали тяжёлыми, почти чёрными, будто всё светлое выжгло изнутри. — Проблемы? — спросил вкрадчиво, почти ласково — и это «ласково» было страшнее любого крика. Помолчал, раздумывая, и добавил нехотя, тише: — Мне уже надоели твои нападки. И тут Влад вдруг заметил — мельком, краем сознания, — что они больше не говорят друг другу «вы». Когда произошёл этот незаметный, скользкий переход? После глотка виски? После руки на паху? А может, его не было вовсе, и всё это время они притворялись, прячась за вежливостью, как за щитом? Краснов хотел закончить это. Он резко, почти устало выдохнул и вдруг совершенно внезапно спросил, глядя не в глаза, а куда-то в шею: — Выйдем? Переговорим. Выясним, что с тобой не так. Он встал первым и пошёл, не глядя. Знал — чувствовал спиной — что Влад не упустит момента. В очередной раз поссориться, доказать, отзеркалить, посмеяться. В этом они были предсказуемы друг для друга до зубного скрежета. Влад и пошёл. Предсказуемо, как привык. Взял бокал, допил залпом, поставил на стол с глухим стуком. В голове шумело — гудело, переливалось, — но не от алкоголя. От пульсирующей, горячей тяжести где-то за грудиной, которая требовала выхода. Кто-то их окликнул — кажется, Оля что-то крикнула вслед, но слова потонули в музыке и собственном пульсе. Было плевать. Выход был в конце зала. Две тяжёлые двери — тёмное дерево, массивные ручки. И тихий, пустой коридор за ними, где гулко отдавались шаги. Артём шёл чуть впереди, не оборачиваясь. Влад смотрел ему в спину — на широкий, уверенный изгиб плеч, на то, как ткань дорогого жилета облегает лопатки, — и думал только об одном: как бы ещё повеселить себя? Что бы ещё такого колкого придумать, чтобы сломать эту чёртову невозмутимость и заставить его хотя бы дёрнуться? *** Дальше всё было как в тумане. Накрывало окончательно и бесповоротно. Влад зашёл за Артёмом в какую-то пустую гримёрку — то ли по инерции, то ли потому, что выходить из этой странной, пьяной перепалки уже не хотелось. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Артём повернулся. Встал вполоборота, скрестил руки на груди — спокойно, будто они собирались обсуждать рабочий момент. — Давай проясним, — голос ровный, чуть усталый. — Я не понимаю, что именно тебе нужно от меня? Всегда подначиваешь, оскорбляешь… пытаешься укусить. Зачем? Я тебе мешаю? Влад засмеялся и отзеркалил позу Артёма, скрестив руки на груди. Ответил всё так же насмешливо, с той же пьяной, злой улыбкой. — Оскорбляю? — едва заметный наклон вперёд — то ли чтобы быть ближе, то ли просто качнуло от алкоголя. — Факты говорю. С чем ты не согласен? С тем, что ты дно, или с тем, что ты пидарас? Краснов вздохнул. Долго, терпеливо, как учитель в школе, который уже сто раз объяснял одно и то же. — Хочешь услышать, что я гей? — он прищурился, и в глазах мелькнуло что-то острое, почти опасное. — Позволь спросить… А ты для себя интересуешься или другу номерок спросить хочешь? — От придурок, — просто сказал Влад, махнув на него рукой. Смысл слов сквозь алкогольный туман доходил с задержкой. Улыбка не сходила с лица, но в глазах плескалось едва заметное раздражение. — Ты первый начал, Влад, — Артём откинулся назад, облокотился на стол, стоявший у стены. — Хотел унизить? Не вышло. — он устало провёл по лицу ладонью, собираясь с мыслями. — Так ты мне всё же ответь… Ориентацией моей для себя интересуешься? Или хочешь услышать моё мнение? Чернокнижник вздохнул, чувствуя, как алкоголь тяжело ворочается где-то в затылке: — О чём? Артём резко и грубо выпалил — голос сел, стал ниже, злее: — О том, что у тебя язык длиннее члена. До Влада только сейчас дошёл смысл сказанных слов. «Для себя интересуешься?» Краснов произнёс это уже второй раз — но разум, затуманенный виски, обработал информацию только сейчас. И она обожгла. Вслед за ней пришла и вторая, ещё более едкая: «Язык длиннее члена». Череватый резко шагнул вперёд. Не выдержал. Схватил Артёма за грудки — ткань жилета смялась под пальцами. Впечатал его всем телом в тот же стол позади. Артём ударился поясницей об острый край, коротко выдохнул — скорее от неожиданности, чем от боли, — но не отшатнулся. Только пальцы вцепились в край столешницы, удерживая равновесие. — Ты чё несёшь, придурок? — прошипел Влад, нависая сверху. Голос сорвался на хрип. Они дышали друг другу в лица. В паре сантиметров. Влад чувствовал запах виски, ментоловой жвачки и чужого горячего дыхания, которое обжигало губы. Пальцы сами собой сжимали лацканы чужого жилета — белые костяшки, натянутая ткань. — Отпусти, — сказал Артём. Голос сел на полтона ниже, стал вдруг тягучим и странным. Не испуганным. Скорее — предупреждающим. — А если нет? — Влад усмехнулся криво, не разжимая хватки. Глаза блестели — зло, пьяно, отчаянно. — Если я тебе щас вмажу? Краснов решил действовать хитро. По крайней мере, ему так казалось в этот момент. От резкого шага и захвата голова пошла кругом — виски ударило в затылок, комната на миг качнулась. Нужно было что-то сделать, чтобы Череватый отстал, прекратил эту дурацкую возню у стола. Что-то, что собьёт его с накатанной дорожки злости. И Артём придумал. Медленно, не отводя взгляда от глаз Влада — в них сейчас плескалось что-то дикое и пьяное, — он опустил руку. Опустил туда, где ткань брюк натянулась от напряжения чужого тела. Снова на пах Влада. И в то же мгновение замер. Пальцы ощутили то, к чему парень был совершенно не готов. По крайней мере, не ожидал этого здесь и сейчас. У Череватого был стояк. Слишком твёрдый. Живой. Предательский — такой, что не спрятать даже за плотной тканью брюк. Жар от чужого тела просачивался сквозь материю, и пальцы Артёма ощутили это безошибочно: упругость, напряжение, полное отрицание, которое только что слетало с губ Влада, и полное, безоговорочное подтверждение его же тела. Тело не врало. Тело отвечало. Они оба молчали. Секунду. Две. Пять. Десять. Тишина в гримёрке стояла плотная, почти осязаемая, как вата, забивающая уши. Где-то далеко, за толстой дверью, всё ещё гудела музыка, слышался приглушённый смех, звон бокалов — будто с другой планеты, из другой жизни. Здесь же, в полумраке маленькой комнаты с зеркалами и косметикой, существовало только их дыхание — тяжёлое, сбивчивое — и рука, замершая на чужом паху. Первым нарушил молчание Артём. Не сразу. Он будто обдумывал каждое слово. — Это так ты ненавидишь геев? — спросил тихо. Голос звучал ровно, без привычной насмешки. Не победно. Не колко. Скорее удивлённо — и в этом удивлении сквозило что-то похожее на настоящее, почти детское любопытство. Будто он увидел что-то, чего никак не ожидал, и теперь пытался понять. Пальцы не убрал. Наоборот — медленно, почти лениво, провёл вдоль, чуть надавил, проверяя: не померещилось ли? Не игра ли пьяного воображения? Однако померещиться тут не могло. Даже в совершенно пьяном угаре, когда всё плывёт и двоится. Уж слишком отчётливым было напряжение. Слишком твёрдым, слишком очевидным. Артём даже опустил взгляд вниз — коротко, мельком, но вполне осознанно, — пытаясь разглядеть то, что уже и так ощущалось безошибочно. Ткань брюк натянулась бугром, и отрицать это было невозможно. Он поднял глаза снова. Встретился взглядом с Владом. И замер в ожидании ответа. — Походу твой долбоебизм передаётся воздушно-капельным, — выдохнул Влад, не зная, как ещё аргументировать это сумасшествие. Голос охрип, прозвучал чужим, хриплым — он сам не узнал себя. В ушах шумело, где-то на периферии сознания пульсировала тяжёлая, горячая волна. Он всё ещё держал Артёма за грудки, но хватка ослабла. Пальцы больше не впивались — они просто лежали на смятой ткани, будто забытые, бесхозные. Влад смотрел в чужие глаза — близко-близко, в паре сантиметров, — и не понимал, что сейчас произойдёт. И страшно ему было не от возможного удара. Не от язвительной насмешки. Страшно было от того, что он не хочет отдёргиваться. Артём не торопился. Отпустил член Влада — разжал пальцы медленно, почти нехотя, — но не отстранился. Вместо этого положил руку на грудь, туда, где сквозь ткань бешено колотилось сердце. Медленно, почти ласково стал вести ладонь ниже — по рёбрам, по животу, чувствуя, как напрягаются чужие мышцы. И остановился на кромке штанов. Пальцы замерли там, где ткань встречалась с разгорячённой кожей. Влад сглотнул. В голове было пусто и шумно одновременно. — Смотри, — прошептал Артём, дыхание щекотало губы. — Я даже ещё ничего не сделал. А ты уже дышишь как загнанный. Он снова скользнул пальцами вверх — теперь уже не по одежде. Прямо под неё. Пальцы были тёплыми, сухими, и каждое движение отдавалось где-то глубоко в позвоночнике. Чернокнижник не двигался. Не мог. Стоял, вцепившись в чужой жилет, и чувствовал, как реальность рассыпается на мелкие, никому не нужные осколки. — Интересно, — продолжал Артём, и в голосе сквозило что-то опасное, тягучее. — А ты когда-нибудь вообще был с мужчиной? Или это первый раз? — Заткнись, — просипел Влад. Горло сжалось, слова выходили с трудом, как сквозь вату. — А то что? Ударишь? — Краснов наклонился ближе, почти коснулся губами губ, замер в миллиметре. — У тебя кулаки сжаты, член твёрдый, и ты не знаешь, что делать. Это была правда. Влад не знал. Просто уставился на его губы, не понимая, что предпринять. Всё, что осталось в эту секунду от его привычного, выстроенного мира, — дикое, животное желание впиться зубами в чужую шею. Или ещё что-то, для чего у него просто не существовало слов. Никогда не существовало. Однако он смотрел заворожённо — только на эти губы, только на них. А потом дёрнул рукой ворот рубашки Артёма. Сильно. Пуговица жалобно треснула и улетела куда-то в тёмный угол, звонко стукнув об пол. Артём проследил за ней взглядом — коротко, машинально — и выдохнул: «Вот идиот». Снова вернул взгляд на Влада. Ещё пара секунд раздумий. Раздумий о чём? Влад же уже всё решил. Возможно, он просто не хотел начинать первым. И это сработало. Они притянулись друг к другу как магнитом — резко, будто обоих ударило током. Поцелуй вышел смазанным и грубым, полным зубов и неловкости, но никто не заметил бы в этом грубом, почти зверином движении то, что обжигало их изнутри. Страсть? Возможно. Или просто отчаяние двух пьяных людей, запертых в маленькой комнате с зеркалами. Череватый сделал то, что хотел. Скользнул губами к шее Краснова и укусил — грубо, почти до крови, чувствуя, как под языком бьётся чужой пульс. Артём застонал — глухо, сдавленно, — но не оттолкнул. Тогда Влад впился снова — уже в ключицу, отрывая ещё пару пуговиц и открывая себе больший доступ к разгорячённой, пахнущей виски и дорогим парфюмом коже. Что он хотел себе доказать? Не ясно. Но ясно было другое: даже запах Артёма — возбуждал до дрожи. До мелкой, противной дрожи в коленях. Он целовал, кусал, вжимался языком, как зверь, который не знает, что делает, но точно знает, что хочет ещё. Артём запрокинул голову, полностью открывая горло — тонкую кожу, выступ кадыка, тень от челюсти. Пальцы сами скользнули Владу на ремень. Наощупь, почти вслепую, расстегнули пряжку — металл звякнул негромко. Потом пуговицу на джинсах. Потом молнию, которая разошлась с сухим, отчётливым шорохом. И замерли, ожидая следующего движения — чьего? Его или Влада? Уже и не разобрать. Однако Череватый не успел опомниться, как Артём сделал резкий поворот. Слишком резкий для его пьяной головы. Мир качнулся, пол ушёл из-под ног — они едва не завалились, но Краснов устоял, удерживая Влада за плечи железными пальцами. Теперь он вжимал чернокнижника в стол — тем же корпусом, той же тяжестью, что секунду назад держала на себе. Ещё пара секунд того самого взгляда — чёрного, тяжёлого, с искрой чего-то опасного. А потом Краснов опустился на колени. Медленно. Без спешки, будто делал это каждый день. Посмотрел снизу вверх — нагло, с вызовом, с той самой насмешкой, от которой Череватого всегда бросало в жар. И стащил вниз штаны вместе с трусами — одним рывком, оголяя всё. Влад выдохнул и уставился в стену сбоку. Он не хотел смотреть на это. Сердце колотилось где-то в горле, толчками отдаваясь в висках. Пальцы вцепились в край столешницы, побелели костяшки. Артём довольно хмыкнул, оглядывая член. Взял его в руку — ощущая жгучее тепло, фактуру, почти болезненную твёрдость. Провёл пару раз, неторопливо, изучающе. Влад отчаянно и стыдливо признался себе, что скорее хочет почувствовать влажность его рта. Ещё немного — и он бы сам заставил его ускориться. Засадил бы на всю длину. Однако торопить Артёма не пришлось. Он взял его в рот. Именно так, как и хотелось. Практически на полную, сразу глубоко. Влад запрокинул голову и застонал — гортанно, сдавленно. «Чёрт, что я делаю?» — пронеслось в голове. Но эта мысль слишком быстро утонула в горячей, обволакивающей влажности. Краснов отстранился, обхватил губами чувствительную головку, помогая себе рукой. Обвёл языком самое чувствительное место — точно, умело. Снова взял глубже. Толкнул член себе в щёку, растягивая губу. — Грёбаный виртуоз, — выдохнул Влад едва слышно и всё же посмотрел вниз. Желание видеть это было нестерпимым. И чёрт бы его побрал: если бы он не видел этой крышесносной картины, возможно, смог бы не утонуть в этом омуте с головой. Но он посмотрел. И продолжал смотреть как загипнотизированный — как чужие губы обхватывают его, как язык скользит по головке, как Артём берёт глубже, почти без рвотного рефлекса, будто делал это сотни раз. — Чё-ёрт, — снова простонал Влад. Положил руку на затылок Артёма. Сначала нежно. Потом сжал. Краснов ускорился, задвигал головой ритмично, глубоко. Владу казалось, что комната плывёт — потолок качается, стены сдвигаются. Он уже и сам подмахивал бёдрами навстречу, задыхался стонами, и терял себя в каждом движении. Но тут до него дошли звуки. Чернокнижник попытался задержать дыхание, чтобы не стонать, и прислушался. Артём совершенно самозабвенно и сладко постанывал — насасывая его член, издавая глухие, вибрирующие звуки, от которых низ живота сводило судорогой. «Чёрт, — снова пронеслось в голове. — Да он кайфует от этого не меньше меня!» И опять же. Возможно. Только возможно. Если бы он не слышал этого звука, не было бы последствий. Но сейчас… гори оно всё в аду. Внутренние демоны ликовали. Череватый закрыл глаза. Может, это мираж? Какой-то слишком пьяный угар? Белочка? Открыл. Нет. Внизу на коленях стоял Артём Краснов. И сосал ему с таким видом, будто ничего другого в жизни не хотел. Только сейчас у противоположной стены Влад заметил зеркало — большое, во всю стену. Там отображалось всё. Он прошёлся взглядом по силуэту Артёма. Это был первый, как ему казалось, по-настоящему сексуальный взгляд на мужчину. Но на конкретно этого — конкретно в этот момент — смотреть по-другому было невозможно. Артём сидел на коленях. Широкие плечи, широкая спина в обтягивающей жилетке. И совершенно неожиданно для себя Влад отметил его соблазнительную задницу — округлую, тугую, обтянутую тканью брюк. Он тут же убедил себя, что это всё ситуация и алкоголь. Только ситуация и алкоголь. И вдруг почувствовал, что близко. Слишком близко. Он отстранил Артёма за голову — резко, почти грубо. Так не пойдёт. Он не кончит совершенно позорно, в одиночку, задыхаясь и кусая губы. Краснов посмотрел на него затуманенным взглядом — тёмным, влажным. Тяжело сглотнул и использовал слишком запрещённый приём. Тот, который нужно внести в список сексуальных пыток. Он медленно облизнул губы — провёл языком от одного уголка рта до другого, не спеша, со вкусом. Похлопал влажными ресницами — невинно, с притворной скромностью. И пальцем вытер уголок рта, где блестела слюна. Медленно. Он знал, что делал. Чёрт возьми, знал. В уголках глаз блестели слёзы: слишком глубокие толчки, слишком чувствительное горло. Влад потянул его вверх за рубашку — за мятую, растерзанную ткань. Артём послушно встал, губы блестели, скулы горели алым. И снова поцелуй. И снова как магнитом — грубо, жадно, языками, зубами, с привкусом себя на чужих губах. Сладко-горький, пьяный, почти звериный. Череватый не понял, когда его рука оказалась в штанах Артёма. Как он расстегнул брюки, как спустил их вместе с бельём, как они упали вниз, обнажая бледную кожу бёдер. Парни соприкоснулись взглядами. Артём растерянно посмотрел вниз — не испуганно, скорее с каким-то отстранённым любопытством. Его конкретно вело. Совершенно в неправильную и абсурдную сторону. Однако он знал: Влад особо не понимает, что делает. Просто хочет, чтобы они оба кончили. И решил помочь. Направить. Череватый увидел его член — красивый, твёрдый, напряжённый, с прозрачной каплей на головке. — Ты уже потёк, — констатировал, обводя каплю большим пальцем, растирая влагу по головке. Обхватил поудобнее — ладонь легла туго, горячо. Двинул резко, почти больно. Артём упёрся ладонями в его плечи. Закусил губу — припухшую, покрасневшую от поцелуев. Не стонал, только дышал часто, прерывисто, горячим воздухом куда-то в ключицу Влада. Да. Он был прав. Влад совершенно не понимал, что делал. Движения выходили рваными, неумелыми, слишком сильными — без ритма, без ласки, одна злая, нетерпеливая грубость. Краснов резко откинул его руку. И снова впился в губы поцелуем — глубоким, почти жестоким. Толкнул Влада назад, к стене — короткий путь через полкомнаты, и вжал его в холодную поверхность. Отстранился, посмотрел вниз — на их тела, на стоящие члены, почти соприкасающиеся, горячие, нетерпеливые. А от следующего его шага Влад задохнулся. Артём облизнул ладонь. Размашисто, медленно, не спеша — проводя языком от основания ладони до самых кончиков пальцев, смачивая каждый миллиметр. Казалось бы, неуклюже, слишком театрально — но для Череватого это было потрясающе. Грубо, чувственно, почти неприлично. Мокрой, горячей рукой он скользнул вниз — между их тел. Обхватил сразу два члена и двинул. Общий, хриплый, сорвавшийся с двух губ стон — низкий, вибрирующий, потерявший всякий контроль. Взгляд в глаза. Два члена плохо помещались в одной руке — тесно, скользко, идеально неправильно. Влад последовал его примеру — и добавил свою ладонь поверх, накрыл, сжал. Теперь было просто идеально: две руки, два ствола, общее движение — синхронное, бешеное, как сердцебиение. Они толкались в сплетённые ладони как обезумевшие. Дыхание горячее, прерывистое, касается губ, щёк, плеч. Стоны хриплые и дрожащие — уже не скрываемые, не стыдливые. Всё как надо. Поцелуи — сбивчивые, в губы, в уголки губ, в подбородок, в шею. Долгие взгляды — глаза в глаза, и никуда не деться, не спрятаться. Соприкоснувшиеся лбы, мокрые от пота — лоб ко лбу, дыхание в дыхание. Эта сводящая с ума новизна. Эта абсурдность ситуации. Всё это слишком быстро доводило до грани. Сверху они были всё так же одеты. Это жутко раздражало — хотелось сорвать, оголить, вжаться кожей в кожу — но сейчас не было ни времени, ни сил раздеваться полностью. Хотя Влад снова совершенно позорно признал: он хочет видеть его тело полностью. Те самые широкие плечи, пресс, который он чувствовал краем ладони, касаясь чужого живота под рубашкой. Твёрдый, горячий, живой. Внезапно Влад замер. Тело выгнулось само, не спрашивая разрешения — дуга от позвоночника до затылка, пальцы впились в чужие плечи. Он кончил — тёплыми, сильными толчками на пальцы и жилетку Артёма, оставляя белые пятна на тёмной ткани. Кончил с хриплым, разорванным стоном, зажмурившись до искр. И почти сразу, через секунду, Артём кончил сам — на одежду Влада, белыми густыми каплями, не успев даже отстраниться. Кончил с тихим, удивлённым выдохом — будто не ожидал, что это случится так быстро и так сильно. Они стояли молча. Дыхание смешивалось — горячее, хриплое, постепенно выравнивающееся. Пахло сексом, спермой, алкоголем. И чем-то ещё — сладковатым, чужим, неузнаваемым. Пахло ними. Никто не знал, что сказать. Артём отстранился первым. Молча, без единого слова. Прошёл к столу, что стоял у стены рядом с большим зеркалом. Там, в ящике, будто по наитию, лежали влажные салфетки. «И откуда только узнал?» — мысленно спросил себя Влад, но ответа не нашёл. Краснов вытащил себе комок салфеток и бросил пачку чернокнижнику — не глядя, но точно в руки. Они приводили себя в порядок в полной тишине. Только шорох салфеток по коже и ткани. Только тяжёлое, постепенно успокаивающееся дыхание. Казалось, после оргазма они даже немного протрезвели — мир перестал вращаться, углы стали чёткими, звуки — отчётливыми. Тело слушалось плохо, ноги дрожали, в мышцах гуляла непривычная слабость. Но эта разрядка — дикая, неправильная, запредельная — была потрясающей. Хотелось просто лечь на пол этой дурацкой гримёрки и уснуть. Салфетки отправились в мусорку. Штаны вернулись на свои места — на бёдра, на талию, пряча всё, что только что было так откровенно обнажено. Артём стоял напротив зеркала, поправлял рубашку — мятую, растерзанную, с оторванными пуговицами. Всё ещё очищал жилетку, пытаясь вывести белые пятна влажной салфеткой. Влад остановился сзади. Сам не заметил, как подошёл. В зеркале увидел своё лицо — растерянное, красное, с испариной на лбу. Чужой человек. Не он. Или он — но какой-то другой, о существовании которого никто не догадывался ещё пару часов назад. — Пиздец... — выдохнул. Тихо, почти беззвучно, но в мёртвой тишине гримёрки это прозвучало как приговор. Артём не обернулся. Только чуть заметно дёрнул плечом и произнёс ровным, деловым тоном, будто подводил черту под скучным проектным совещанием: — Больше не повторится. Влад кивнул. Молча. Потому что говорить было нечего. Потому что любое слово сейчас показалось бы лишним, фальшивым, ненужным. Он уже взялся за дверную ручку, уже открыл её, но на пороге остановился. Обернулся. Посмотрел на Артёма — тот всё так же стоял у зеркала, поправляя воротник, собирая себя по кусочкам. — Ты всё-таки гей, — бросил Череватый. Не зло. Скорее устало — как констатацию факта, которая уже ничего не меняла, но которую почему-то нужно было произнести вслух. Краснов усмехнулся. Коротко, одними уголками губ. Поймал его взгляд в зеркале — спокойный, даже чуть насмешливый, но без прежней ядовитости. — Как и ты, — ответил негромко. Влад вышел. Хлопнул дверью — сильнее, чем хотел. Звук удара разнёсся по коридору и тут же утонул в далёкой, приглушённой музыке из зала. В коридоре он прислонился к стене. Холодная поверхность обожгла горячую спину даже через ткань. Пару секунд просто стоял, уставившись в потолок — в белую, бесконечную пустоту, которая не давала ответов. Голова гудела. Мысли не собирались в связное, рассыпались, как те самые салфетки. Потом достал телефон. Пальцы дрожали — мелко, противно, предательски. Открыл приложение такси. Нажал на кнопку вызова. Не глядя, на автомате. Машина приехала через семь минут. Всё это время Влад простоял на улице, вдыхая холодный ночной воздух, полный бензина, осенней сырости и почему-то горького табака. Внутри всё горело — и от виски, и от того, что случилось в маленькой гримёрке с зеркалами. Горело и медленно, нехотя остывало. Он уехал с корпоратива, ни с кем не попрощавшись. Как и Артём. *** Влад проснулся не от будильника — от тяжести, которая навалилась на него, едва он коснулся края сознания. Тело ломило так, будто его прогнали через мясорубку. Каждая мышца, каждый сустав ныли отдельным, настойчивым голосом. Голова раскалывалась: тупая, пульсирующая боль пряталась за глазами и отзывалась в затылке при каждом движении. Во рту стоял привкус вчерашнего виски — горький, противный, смешанный с кислотой и налётом сухости. Язык казался чужим, налитым свинцом. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок. Серая утренняя полутьма пробивалась сквозь неплотно задёрнутые шторы, очерчивала бледные прямоугольники на стенах. Первые несколько секунд — может, минута — в голове было блаженно пусто. Тяжёлое, вязкое ничто. Влад смаковал эту пустоту, как глоток воды в пустыне. А потом ворвалось воспоминание. Не постепенно — резко, как удар под дых. Гримёрка. Горячий, спёртый воздух. Зеркала, в которых отражались два тела, сплетённые в тесноте. Губы. Язык. Шикарный, запретный, снова и снова повторяющийся кадр, который врезался в память раскалённым железом: Артём на коленях. Его взгляд снизу вверх. Наглый. Затуманенный. С влажным блеском в уголках глаз. Влад зажмурился и сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Не думать, — приказал себе. — Просто не думать. Выбросить из головы. Забыть». Он попытался переключиться — вспомнить что-то другое: вчерашний банкет, разговоры за столом, шутки Ильи, флирт с гримёршами, смех Оли. Но чем сильнее пытался, тем ярче, контрастнее и назойливее вспыхивала перед внутренним взором та самая картинка. Артём, двигающий головой в такт. Звук — влажный, ритмичный. И собственный хриплый стон, который было не узнать. Он сел на кровати, свесив ноги. Голова закружилась сильнее, к горлу подкатила тошнота. Пришлось замереть, уперевшись ладонями в матрас, и дышать медленно, глубоко, пока мир не перестанет вращаться. Все выходные Влад просидел дома. Задёрнул шторы плотнее, превратив комнату в сумеречный кокон. В холодильнике закончилась еда, но он не пошёл в магазин — заказал доставку. Картонная коробка с пастой остывала на столе, он съел три вилки и отодвинул. Еда не лезла. Включал сериал — какой-то детектив, где всё время кто-то кого-то подозревал, — но не смотрел. Глаза скользили по экрану, а мысли были далеко. Он перематывал назад, понимал, что ничего не запомнил, и выключал звук, оставляя только мелькающие картинки. Телефон гудел. Сообщения от Ильи, от операторов, от друзей. Влад не отвечал никому. Откладывал телефон экраном вниз подальше на тумбочку, будто боялся, что оттуда вылезет что-то, способное окончательно разрушить его остатки спокойствия. Но никакого спокойствия и не было. Сосредоточиться на чём-то одном оказалось невозможно. Мысли разбегались, как ртуть, — скользкие, тяжёлые, ядовитые. Влад пытался читать новости — слова расплывались. Пытался играть в игру на телефоне — через пять минут понял, что просто тапает экран не глядя. Всё валилось из рук, всё раздражало. Каждый раз — и этот «каждый раз» случался всё чаще, — когда воспоминание о гримёрке всплывало на поверхность, внутри всё сжималось. Живот сводило короткой судорогой, по спине бежал холодок — от шеи до копчика, заставляя волоски на руках вставать дыбом. Он не мог понять, от чего это. От отвращения? От возбуждения? От страха перед тем, кем он теперь стал? Влад не разбирался. И не хотел разбираться. Просто сидел в полумраке комнаты, уставившись в мерцающий экран, и чувствовал, как время течёт сквозь пальцы — медленно, липко, мучительно. «Я не гей, — повторял про себя. Сначала шёпотом, потом уже просто в голове, как заезженную пластинку. — У меня были девушки. Мне нравятся девушки. Это была случайность. Алкоголь. Стресс. Адреналин. Всё вместе, понимаешь? Всё сразу». Он почти верил в эти слова. Почти. *** Чернокнижник проснулся среди ночи от того, что тело горело. Член ныл — твёрдый, живой, предательский, точно такой же, как там, в гримёрке. Простыни сбились в тугой комок под боком, подушка выскользнула из-под головы. В комнате было душно — воздух казался густым, вязким, тяжёлым для дыхания. Движимый чем-то — может, желанием проверить себя, может, просто животным любопытством, которое он не мог объяснить, — Влад потянулся к телефону. Пальцы сами, без участия мозга, открыли соцсети, набрали имя: Артём Краснов. Парень вёл страницы аккуратно: фотографии со съёмок, где он стоит вполоборота, лукаво улыбаясь и чуть склоняя голову набок. Идеальный свет, идеальные черты лица. Насмешливые глаза, которые, казалось, смотрели сквозь экран. Влад пролистал дальше. Спортзал. Артём фотографировал свою спину в зеркале — в облегающем лонгсливе, который обтягивал широкие плечи, сужался к талии и подчёркивал рельеф мышц. Ткань натягивалась на лопатках, собиралась в мелкие складки на пояснице. — Твою ж мать! — прошептал Влад в пустоту комнаты. Он понял, что это не приносит облегчения. Не снимает жар. Не успокаивает. Наоборот — разгоняет до предела, до сухости в горле, до дрожи в пальцах, сжимающих телефон. Он смотрел на это лицо — на тонкую линию скул, на приоткрытые губы, на этот вечно насмешливый изгиб бровей — и не мог понять: отчего же этот человек кажется ему сейчас таким привлекательным? Раньше Краснов бесил, раздражал, хотелось врезать ему по этому самому лицу. А теперь… теперь хотелось снова почувствовать его губы. — «Может, я заболел? — пронеслось в голове шёпотом, почти жалобно. — Может, это какой-то вирус, который ударил в голову и помутил рассудок?» Влад горько усмехнулся своим мыслям, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть наваждение. Посмеялся про себя коротко, зло, без капли веселья. — «Ага. Вирус под названием "Артём Краснов"! Это даже в мыслях звучит смешно». Вирус не лечился отказом думать. Вирус не выветривался из головы вместе с парами алкоголя. Вирус сидел в крови — жаркой, тягучей, пульсирующей где-то в висках и за грудиной. Прятался в каждом воспоминании, в каждой детали той проклятой гримёрки. Сворачивался клубком внизу живота, в той предательской, липкой тяжести, которая возвращалась снова и снова, стоило только закрыть глаза. Но даже открытые глаза не спасали — образ врезался в веки изнутри. Влад пролистнул фотографию дальше. И следующая оказалась ещё хуже предыдущей. Намного хуже. От неё тело покрылось мурашками — крупными, колючими, размером едва ли не с кулак. Они побежали от затылка вниз, по позвоночнику, по рукам, до самых кончиков пальцев, которые вдруг онемели и перестали слушаться. А внизу живота заворочалось что-то слишком сладкое — мучительно, томительно сладкое, как первый глоток дорогого вина на пустой желудок. Он даже заёрзал на месте, неосознанно приподнимая бёдра вверх, будто тело само искало опору, движение, хоть какое-то облегчение. На фото был всё тот же Артём. Но не такой, как на предыдущих снимках — рабоче-улыбчивый, спортивно-собранный. Нет. Здесь он был другим. Ракурс — немного снизу, как будто фотограф лежал у его ног или смотрел на него с пола. Артём смотрел прямо в камеру — не отводя взгляда, не прячась. В его глазах стояла та самая томная, опасная поволока, от которой у Влада перехватило дыхание. Мизинец — тонкий, изящный — он положил на нижнюю губу и медленно тянул её вниз, обнажая ровный ряд зубов. Жест был откровенным, почти неприличным. Вызовом. Приглашением. И одновременно — насмешкой. Потрясающий кадр. «И кто же у нас фотограф?» — пронеслось в голове, когда Влад понял, что это не селфи. Кто-то другой стоял за объективом. Кто-то, кого Артём пустил так близко, кто заслужил этот взгляд — медленный, плавящий, предназначенный только одному человеку. От этой мысли внутри кольнуло чем-то острым и совершенно иррациональным. Ревностью? Нет. Не может быть. Не к Артёму же. Влад откинул телефон на подушку — тот отскочил и глухо стукнул о пружины матраса. «К чёрту!» От этих фото становилось только хуже. Каждое новое изображение вгрызалось в сознание глубже предыдущего, разжигало огонь, который он пытался залить отрицанием и злостью. Чернокнижник зажмурился. Плотно, до искр под веками. Но темнота не принесла спасения — на внутренней стороне век всё равно проступал тот самый образ: мизинец на губе, томный взгляд, обнажённые зубы. «Артём Краснов», — мысленно повторил он фамилию, пробуя на вкус, как пробуют горькое лекарство — с отвращением, но и с каким-то болезненным любопытством. Имя, которое ещё пару дней назад вызывало только глухое раздражение. Имя, которое теперь обжигало язык, нёбо, горло. Которое хотелось произнести вслух — и одновременно выплюнуть. — Смешно, — сказал вслух, в пустоту комнаты. Голос прозвучал глухо, чужим, будто принадлежал не ему, а кому-то другому, кто застрял в этом теле и теперь пытался выбраться. — Очень смешно. В комнате было тихо. Только сердце стучало в ушах — тяжело, надрывно, как барабанная дробь перед казнью. Но в мыслях — в эту секунду, в этом полубредовом состоянии между сном и явью, когда реальность уже потеряла чёткие границы, а сон всё не наступал, — не было больше никого. Только Артём. Только его образ, выхваченный из соцсетей, смешанный с живыми, осязаемыми, почти болезненно яркими воспоминаниями из гримёрки. Запах его кожи — терпкий, с нотами виски и ментола. Звук сбивчивого дыхания у самого уха. Вкус — когда они целовались, грубо и жадно, как звери. Влад не выдержал. Дрожащими, плохо слушающимися пальцами стянул с себя влажную от пота футболку — та отлетела в сторону и бесформенной тряпкой упала на пол. Затем стащил шорты вместе с трусами — одним рывком, нетерпеливо, оголяя всё. Простыня под ним была горячей, липкой, неприятной. Но ему было уже всё равно. Он начал снимать напряжение. Механически. Привычно. Тысячу раз отработанным движением, которое обычно работало безотказно, как старый проверенный механизм. Но привычное не работало сегодня. Рука двигалась — вверх-вниз, вверх-вниз, — а тело не отзывалось. Будто ему было мало. Будто оно требовало чего-то большего — более яркого, более живого, более настоящего. Требовало не этой бездушной имитации, а жара чужого рта, тяжести чужого взгляда, вибрации чужого стона где-то глубоко в горле. Влад стиснул зубы, зажмурился сильнее — почти до боли — и позволил себе упасть. Упасть в воспоминания, с головой, без спасательного круга отрицания. Позволил себе думать. По-настоящему. Без запретов, без стыда, без того внутреннего голоса, который ещё минуту назад кричал: «Ты не должен!» Наоборот — он прильнул к чему-то тёмному внутри себя, к той самой глубине, куда никогда не заглядывал, потому что боялся увидеть там правду. Теперь он нырнул туда с головой, добровольно, почти с облегчением. Перед глазами стояла сплошная чернота — тягучая, бархатная, освобождающая. Но с воображением у Череватого проблем никогда не было, и оно услужливо, почти раболепно, начало генерировать картинки. Ракурсы. Позы. Взгляды. Каждую деталь, которую он запомнил, — и те, которые додумал сам. Тело отозвалось немедленно. Жар прокатился от позвоночника к кончикам пальцев, к животу, к горлу. Дыхание сбилось, стало глубже, громче. Рука ускорилась сама собой, без команды — будто тело знало, чего хочет. Влад не боролся больше. Он отдался этому потоку, как отдаётся течению реки, когда уже не доплыть до берега. Представлял всё живо — каждую мельчайшую деталь, каждый звук, каждое ощущение, которые память впитала в себя как губка. Губы Артёма, сомкнутые вокруг головки — влажные, горячие, нетерпеливые. Язык, скользящий по самому чувствительному месту — точно, умело, с какой-то порочной небрежностью. Тот самый мизинец с фотографии — продолжил вдруг Влад, сводя воедино два образа, — который соблазнительно и совершенно дерзко тянет губу вниз, обнажая зубы. А потом эти самые губы обхватывают его член, а этот самый мизинец касается кожи у самого основания, дразня, обещая что-то ещё, чего Влад пока не умел назвать. Он видел перед собой не просто лицо — он видел весь силуэт. Широкие плечи, узкие бёдра, соблазнительную линию спины, которая изгибалась, когда Артём наклонялся вперёд или запрокидывал голову. Изгиб позвоночника под тонкой тканью рубашки, которую так хотелось разорвать, чтобы добраться до кожи. А ещё ту самую задницу — округлую, тугую, обтянутую тканью брюк, которую Влад заметил в зеркале и от которой не мог отвести взгляд. Не то чтобы Влад был прям специалистом по части мужских задниц — он вообще никогда не думал о них в таком ключе, — но был более чем уверен: эта и рядом ни с кем не стояла. Идеальная форма, упругость, линия перехода от поясницы к ягодицам — всё в ней было каким-то правильным. Таким, что хотелось сжать, шлёпнуть, впиться пальцами, оставляя следы. Он представлял свой член, обтянутый чужими губами, — как тот исчезает и появляется в такт движениям, влажный, блестящий. Чернокнижник не видел сейчас собственной руки, скользящей вверх и вниз в рваном, безумном ритме, то ускоряясь, то замедляясь, — нет, он отстранился от неё, будто от чужой. Перед ним была совсем иная рука: тонкие, сильные пальцы, унизанные массивными кольцами. Татуировка на кисти — сложный, почти мистический узор: лицо, окружённое чем-то, напоминающим солнечные лучи, терновый венец или сполохи пламени. Рисунок жил своей жизнью, двигаясь вместе с кожей, когда пальцы сжимались и разжимались. А чуть выше — браслет из крупных бусин, при каждом движении тихо стучащих друг о друга. И губы. Влад видел губы, которые с аппетитом — настоящим, животным, почти голодным аппетитом — поглощали его плоть. Влажные, припухшие, с едва заметным блеском слюны. Они раскрывались, принимая его, смыкались, создавая вакуум, и снова раскрывались, выпуская наружу тяжёлый, прерывистый вздох. Чувствовал, как вибрация стонов разливается по всему телу — от кончика члена, обхваченного горячим ртом, до самой макушки, где волосы вставали дыбом. Чувствовал, как низкий, горловой звук проходит сквозь него, заставляя мышцы живота сокращаться, а бёдра — непроизвольно двигаться навстречу. Череватый не замечал ничего вокруг — ни спёртого воздуха, набившегося в спальню за долгий день, ни сбитых простыней, которые скрутились в тугой жгут под спиной, ни тяжести собственного тела, которое выгнулось дугой, отрывая лопатки от матраса и перенося вес на шею и таз. Он терял себя в чужом фантомном запахе — терпком, сладковатом, с нотками виски и ментола. Влад кончил. Сильно — так, что свело мышцы живота, перехватило дыхание, и мир на секунду погас, рассыпавшись на миллион белых искр. Почти мучительно — потому что удовольствие было слишком острым, слишком запретным, слишком долгожданным. С хриплым, задушенным стоном, который вдавил в подушку, вцепившись зубами в наволочку, чтобы не услышать самого себя — таким потерянным, таким жадным, таким чужим. И в тот самый миг, когда мир сжался до одной пульсирующей точки, — в голове всплыло оно. Последнее. Самое главное. Череватый представил, как Артём медленно, не торопясь, облизывает губы — проводит языком от одного уголка рта до другого, собирая с них остатки, как дорогое лекарство, которое нельзя расплескать. Ни спешки, ни стыда — только ленивая, сытая грация. Губы блестят, чуть припухшие, влажные. Дыхание всё ещё сбивчивое, но уже выравнивается. А потом — выдох. Хриплый, усталый, удовлетворённый. И его имя: — Влад… С той самой насмешливой интонацией, от которой переворачивалось всё внутри. Не победной. Не злой. А какой-то другой — тёплой, почти ласковой, и от этого ещё более уничтожающей. Влад замер на секунду, всё ещё дрожа, всё ещё чувствуя, как пульсирует в пальцах, в животе, в каждой клетке. Открыл глаза. Потолок. Полумрак. Тишина. Только мокрые простыни, только собственная липкая ладонь, только тяжесть в груди, которая не прошла, а наоборот, усугубилась. Он лежал, глядя в никуда, и медленно, вязко, неумолимо к нему возвращалось отвращение. Сначала тонкой струйкой, потом полноводной рекой — холодной, грязной, смывающей всё на своём пути. Он не знал, сколько пролежал так — минуту, десять, час. А потом встал, шатаясь, и пошёл в душ. Смывать. Всё смывать. Но знал — не смоет. Не получится. Это теперь с ним навсегда. *** Артём тоже сидел дома. Не открывал ноутбук — рабочие письма могли подождать. Не отвечал даже на личные сообщения. Даже Оле, которая прислала ему десятки сообщений только за утро: «Ты где пропадаешь?», «Почему ты так быстро уехал после банкета?», «Я тебя искала, хотела попрощаться, а тебя уже не было», «Артём, ты там живой вообще?». Он прочитал их все, механически, скользя взглядом по строчкам, подумал: «Отпишусь позже», — и отложил телефон экраном вниз на тумбочку. Сейчас не хотелось ничего. Никого. Ни разговоров, ни вопросов, ни участия. Он лежал на кровати, уставившись в одну точку на идеально белом потолке. Там, наверху, не было ничего — ни трещин, ни пятен, ни намёка на жизнь. Только бесконечная, стерильная белизна, которая смотрела на него в ответ пустым, равнодушным взглядом. Артём вглядывался в неё, надеясь раствориться, исчезнуть, перестать быть — но потолок не забирал, не спасал, не давал ответов. В ушах гремела громкая музыка: тяжёлые гитары, агрессивный ритм, утробный рык басов, сотрясающий перегородки. Он включил её на полную, чтобы заглушить мысли, чтобы заполнить вакуум внутри хотя бы этим шумом. Но музыка не заглушала то, что происходило в голове. Наоборот — казалось, каждый аккорд бил по одному и тому же больному месту, каждый удар барабана отдавался где-то под рёбрами, каждая нота вгрызалась в сознание, обнажая то, что парень пытался спрятать. Артём корил себя. За каждое движение в той гримёрке, за каждое слово, за каждую паузу, когда можно было остановиться, но он не остановился. За этот унизительный — для обоих — финал, который нельзя было вычеркнуть из памяти, как ни старайся. Он пробовал забыть, выкинуть за ненадобностью, как использованный билет. Но память оказалась коварной. Она не стирала, как послушная клавиша Delete. Она вгрызалась глубже — с каждым часом, с каждой минутой, с каждой попыткой не думать. Он ведь знал. Знал, что ему нельзя много пить. Нельзя мешать таблетки с алкоголем — иначе он теряет контроль, перестаёт быть собой. Иначе любая внутренняя преграда рушится, словно карточный домик. Знал это чётко, как инструкцию по эксплуатации собственного тела, — и всё равно нарушил. Потому что хотел нарушить. Артём хотел Влада — даже когда тот бесил, даже когда называл «павлином» и отпускал эти колкие, дурацкие шутки. Не отношений — нет, боже упаси. Без совместных завтраков, без переписок до утра, без знакомства с родителями. Влад был не его типажом — слишком грубый, слишком наглый, слишком холодный, слишком… чужой. Но постель — да. Он просто хотел с ним секса. Чистого, животного желания, у которого нет и не может быть ничего общего с романтикой. Что-то новое, что-то острое, что-то запретное — и оттого ещё более желанное. Ему было интересно: до чего он сможет довести этого человека? Сможет ли затащить его в свою кровать? Сможет ли вызвать у него мурашки и белые искры перед глазами? Повторится ли после первого раза второй? Третий? Будет ли просить встречи сам Влад? Тогда он ещё не знал, до чего всё это дойдёт. И вот он перешёл черту. Потому что на банкете пил, не считая: виски лился рекой, стирая берега, уничтожая последние заслоны, а таблетки были выпиты ещё утром. Результат — чёрная, липкая, необратимая черта, за которой не осталось ничего, кроме голой, нестерпимой правды. Но трезвым он понимал: всё это было зря. Пустые фантазии. И ничего больше. Артём закрыл глаза. Музыка продолжала греметь, но он уже не различал ни одной мелодии — только общий гул, под который было так удобно себя ненавидеть. В голове крутилась одна и та же сцена. Снова и снова, как заевшая пластинка, которую не остановить. Влад, прижавший его к столу — тяжестью всего тела, не оставляя ни сантиметра для отступления. Его руки на груди, сминающие ткань жилета, — грубые, нетерпеливые, горячие. Укус на шее — резкий, почти до крови, от которого что-то сладко упало внизу живота и от которого перехватило дыхание. Артём невольно коснулся шеи кончиками пальцев. Там всё ещё ныло. Утром, когда он подошёл к зеркалу в ванной, его встретила целая россыпь синяков — от шеи, вдоль ключицы, почти до плеча. Там, где Влад вжимался губами. Где кусал, где целовал, где всасывал кожу, оставляя засосы, которые теперь расцвели на бледной коже — памятью о том, чего нельзя было позволять. Слишком красноречивое напоминание. Слишком долгое: эти пятна не сотрутся за один день, их не замаскирует даже плотный тональный крем. Придётся носить их ещё какое-то время. Водолазку с высоким горлом. Рубашку с воротником-стойкой. Или вовсе не выходить из дома до полного исчезновения — но последнее невозможно: через пару дней съёмки, и никаких оправданий. Тогда, в ванной, он быстро выдвинул нижнюю полку шкафа, порылся — и нащупал блистер. Вытащил, закинул в рот пару таблеток, не глядя, не задумываясь. Запил прямо из-под крана, зачерпывая ладонями холодную воду, которая обожгла горло и разлилась внутри неприятной, колючей пустотой. Вытер рот тыльной стороной ладони — с силой, почти грубо. Посмотрел на себя в зеркало: бледного, осунувшегося, с красными глазами и этими проклятыми, выдающими всё пятнами на шее. Отвернулся. Не хотелось себя видеть. И сейчас он лежал на кровати и массировал виски кончиками пальцев, надавливая слишком сильно — почти до боли, словно пытался выдавить из головы непрошенные мысли. И думал. Думал вязко, тяжело, без надежды на просвет. «Нельзя было так поступать, — проносилось в голове снова и снова, как заклинание. — Нельзя было даже пальцем трогать этого придурка. Этого…» Он не подбирал слов. Какое теперь это имело значение? Какие слова могли бы описать идиотизм того, что он сделал? Зачем он вообще опустился на колени? Зачем положил руку на его пах в первый раз — там, в зале, за столом? Зачем продолжил в гримёрке, когда можно было просто развернуться и уйти — хлопнуть дверью, оставив Влада одного с его злостью и нелепыми оскорблениями? Зачем всё это? Чем только думал? Ничем. Не думал. Тянуло туда, как магнитом, с первой секунды, как они оказались в одном помещении. Тянуло смотреть на Влада — на его насмешливые глаза, на его нелепые попытки казаться крутым, на его напряжённую шею, на то, как он сжимал бокал с виски. И это «тянуло» оказалось сильнее разума, сильнее осторожности, сильнее всего, чему он себя учил годами. Что теперь будет? Съёмки — они вместе в кадре. Совместные испытания, когда нужно смотреть друг другу в глаза и делать вид, что вы просто коллеги, а не два идиота, которые кончали друг на друга в гримёрке. Обеденные перерывы в одной компании, где кто-то обязательно спросит: «Вы чего такие напряжённые?» Случайные взгляды через студию, которые невозможно игнорировать, даже если очень захотеть. Как теперь работать? Как смотреть в глаза человеку, который назвал его «пидарасом» — и при этом кончил вместе с ним, сжимая в ладони два члена, тяжело дыша в губы и вжимаясь лбом в его лоб? Как забыть, как вычеркнуть, как сделать вид, что ничего не было? Артём перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и замер. Музыка в наушниках продолжала греметь, но он уже не слышал её — только стук собственного сердца, слишком громкий, слишком предательский. И тихий, почти беззвучный вопрос, который он боялся произнести даже мысленно: «А что, если я не жалею? Что, если… мне не жаль?» Потому что где-то глубоко, в самом тёмном и запретном углу, шевелилось что-то. Что-то, что заставляло через каждые полчаса машинально тянуться к телефону и проверять — нет ли сообщения от Влада. И каждый раз, когда его не оказывалось, внутри закипала странная, беспричинная горечь. Он не понимал её. Не хотел понимать. И заставлял себя откладывать телефон подальше, включать музыку погромче, идти в душ, заливать холодной водой лицо — только бы не думать. Но мысли возвращались. Всегда возвращались. *** Ночью в воскресенье, когда за окном давно погасли все огни, а время потеряло смысл, Влад всё-таки взял телефон. Нашёл контакт Артёма. Открыл пустой чат в Telegram. Курсор мигал в ожидании букв, но буквы не складывались. Влад смотрел на этот чистый лист и чувствовал, как в груди разрастается тяжёлый, липкий ком. Что ты хочешь ему сказать? Как объяснить то, для чего нет слов? Как начать разговор, который нельзя было начинать? — «И что же ты хочешь написать?» — протянул какой-то злой, насмешливый голос в голове. Очень похожий на его собственный, но какой-то другой — более циничный, более трезвый. Тот, который всегда появлялся в минуты слабости и бил по самому больному. Ответа не было. Влад молча таращился в экран, а на него смотрела маленькая фотография в углу чата — аватарка Артёма, которая заставляла нервничать, сбивала дыхание. Отвлекала. Не давала собрать мысли воедино. Он слишком хорошо знал это лицо: каждую чёрточку, каждую морщинку у глаз, этот изгиб губ. И каждый раз, глядя на аватарку, он слышал тот самый голос, произносящий его имя. Влад фыркнул — на себя, на свою глупость, на эту проклятую нерешительность. Провёл ладонью по лицу, сильно, до хруста в пальцах, будто можно было стереть оцепенение механическим движением. Выдохнул. И начал печатать. «Краснов, надо поговорить». Слишком официально. Слишком холодно. Как будто он собирается обсуждать с ним рабочий контракт, а не… Даже мысленно он не смог закончить эту фразу. Стереть. «Мы это обсудим?» И это не то. Слишком неуверенно. Слишком жалко. Словно он клянчит, умоляет, боится отказа. Влад стиснул зубы — да что ж такое?! — и снова стёр. «Слушай, мне нужно тебе кое-что сказать», — слишком пафосно. Стереть. «Ты мне снился», — это вообще за гранью. Слишком интимно, слишком по-дурацки. Он не такой. «Краснов, ты не поверишь, но я не могу выкинуть из головы ту гримёрку», — слишком длинно. Слишком откровенно. Словно он раздевается прилюдно. Стереть. «Что мы теперь делаем?» — а что они делают? Ничего. Расходятся по своим углам и делают вид, что ничего не было. Может, так и надо. Стереть. Он зажмурился, ощущая, как горячая волна стыда и злости поднимается от груди к лицу. — Да что со мной не так? — прошептал сипло. Всё казалось не тем. Каждое слово было фальшивым, натянутым, неживым. Слишком официальное — холодно. Слишком короткое — грубо. Слишком длинное — жалко. Слишком откровенно или слишком закрыто. В голове крутились десятки вариантов, но ни один не подходил. «Привет»? — банально. Всё казалось слишком дурацким. Он знал, чего хочет. Но не знал, как об этом попросить. Возможно, будь он чуть смелее, чуть свободнее в этом вопросе, он бы написал: «Может, потрахаемся?» — и отправил бы без раздумий. Стоило об этом подумать, как телефон завибрировал в пальцах. Руки дрожали. Влад опустил его на грудь, закрыл глаза. Чат так и остался пустым. Курсор моргал в белом поле, насмехаясь, ожидая. — «А чего ты, собственно, ждёшь? — снова заговорил тот самый противный внутренний голос. — Что он напишет первым? Что он прочитает твои мысли? Что снимет с тебя эту ответственность?» Влад не ответил. Перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и убрал телефон под неё — подальше от греха, от соблазна, от этой бесконечной, выматывающей игры в молчанку. Но спустя пару минут телефон оповестил о новом сообщении. Влад быстро вытащил его и уставился на экран. Это не мог быть Краснов — подумал он. Но нет. Это был именно Артём. Короткое, ёмкое и вполне себе звучащее предложение: «Хочешь приехать ко мне?» Краснов думал, что сдался первым. Но первым был Влад — тот, кто битый час пытался сформулировать свои мысли, стирал и перепечатывал, утопал в собственной нерешительности. Артём просто их озвучил. Будто знал, о чём сейчас мучается Влад. Будто заглянул к нему в голову. На самом деле он просто решил послать ко всем чертям все свои сомнения. Раз уж это случилось — раз уж эта дурацкая, пьяная, невозможная гримёрка стала реальностью, — ему стало безумно интересно: что же будет дальше? Будет ли следующий этап? Постель? И будет ли та самая вторая ночь, или всё ограничится одним глупым, скомканным эпизодом, о котором они оба будут молчать до конца жизни? И хочет ли секса Влад? Или он уже сейчас жалеет и ненавидит его за то, что произошло? Артём снова действовал импульсивно. Такое часто случалось: когда внутренний баланс давал сбой, когда усталость или что-то ещё стирало привычные тормоза, в голове оставалось только короткое, ёмкое «похуй». И он просто делал. Не думал о последствиях, не просчитывал риски, просто шагал в пропасть, потому что стоять на краю было невыносимо. Парень оставил только две мысли, две единственные, которые имели значение. Первая — та, что слишком сильно хотела продолжения. Та, что требовала проверить: а хочет ли Влад этого? Было просто интересно: клюнет или нет? Это был почти спор с самим собой.  Вторая — та, что слишком сильно хотела расставить границы, чтобы вести себя спокойно на съёмках. Влад же руководствовался лишь одной. Той, что жаждала близости с этим человеком — без условий, без планов, без попыток сохранить лицо. Просто — быть рядом. Просто — снова почувствовать его дыхание на своей коже. И это, пожалуй, было самым честным из всего, что они оба могли себе позволить. Однако он занервничал от этого открытого предложения. Заворочался на кровати, сбрасывая одеяло. Подумал, что ответить, и написал дрожащими руками: «Всё же считаешь, что я гей?» В ответ пришло насмешливое: «Конечно нет! Ты целовался со мной совсем как натурал. С чего такие мысли?» Следом прилетел смеющийся смайлик — и Влад едва не выбросил телефон в стену. — Придурок… — фыркнул в пустоту комнаты и напечатал: «Самоуверенно…» Ответ мигом прилетел обратно: «Череватый, ты хочешь или нет? Ещё секунда — и я передумаю». Влад уставился в потолок. Десять секунд, которые показались вечностью. А потом отправил: «Кидай адрес». Адрес пришёл мгновенно. Короткий, без лишних слов. Метка на карте. Влад несколько секунд смотрел на экран, чувствуя, как внутри разгорается что-то одновременно пугающее и неизбежное. Он уже хотел отложить телефон, но Артём опередил: «Только не думай, что это свидание. Давай без клоунады». Влад усмехнулся — зло, одними уголками губ — и напечатал: «У тебя фантазия богаче, чем у меня». Пауза. Секунда, другая. Затем от Артёма: «Ты уверен, что не пожалеешь?» Это был не тот самоуверенный тон, которым он привык прикрываться. Слишком тихо, слишком по-настоящему. Влад задержал дыхание. Пальцы застыли над клавиатурой. «Пожалею? — подумал он. — Я уже жалею, что не сделал этого раньше». Но вслух, то есть в чат, отправил другое: «Буду жалеть — уйду. Ты же не держишь». «Договорились». И снова тишина — но не пустая, а натянутая, как струна. Влад сбросил ноги на пол, сел на край кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Он набрал ещё одно сообщение — короткое, почти злое: «Жди». И, не дожидаясь ответа, встал и натянул джинсы. Влад не понял, в какой момент он твёрдо решил ехать. Не понял, как слетели последние цепи самообладания — те, что держали его в узде все эти выходные, не давая сорваться, написать, позвонить, приехать. И вот они рассыпались, будто ржавые звенья, а он даже не заметил этого щелчка. Однако одно знал точно: он мало понимал, что делать дальше. Опыта в этом не было — ни капли, ни намёка. Никогда. И от этого подкатил какой-то ком к горлу — не тошнота, нет, что-то другое. Ком волнения. Липкий, горячий, неуместный. Бросило в жар, ладони вспотели. Сердце стучало где-то в горле. На ум пришло кое-что. Он сел обратно на кровать, тяжело, будто ноги перестали слушаться, и залез в интернет. На тот самый запретный сайт, на котором были многие, но мало кто в этом признавался. Открыл вкладку гей-порно — быстро, как срывают пластырь: больно, но надо. Пролистал пару видео, мельком, краем глаза, не вглядываясь в детали. Картинка была понятной. Два тела, ритмичные движения, влажный блеск кожи под искусственным светом. Всё как в обычном порно, только участники — мужчины. Влад смотрел и чувствовал… ничего. Ну, почти ничего. Лёгкое отвращение, смешанное с любопытством, — как если бы он пробовал незнакомое блюдо и пока не решил, нравится оно или нет. Никакого отклика внизу. Тело молчало. А потом он закрыл глаза и мысленно вписал в эту картинку лицо Артёма. Просто подставил его на место одного из актёров, дорисовал воображением слишком чётко, слишком детально — и мир перевернулся. Тот самый взгляд снизу вверх, из-под ресниц, наглый и томный одновременно. Тот самый мизинец на губе, который тянул её вниз, обнажая зубы. Широкие плечи в облегающем лонгсливе, который Влад запомнил до каждого изгиба ткани. И этот звук — влажный, ритмичный, от которого всё внутри переворачивалось. И член встал. Мгновенно, твёрдо, предательски — так, что джинсы стали тесными, а дышать стало трудно. — Блять… — шепнул Влад, отшвыривая телефон на диван. Провёл рукой по лицу — сильно, почти грубо. Поправил джинсы — неудобно, мешает. Нужно ехать. Там, по ходу дела, разберётся, что делать. Он не умел отступать. Никогда не умел. Влад закрыл вкладку — быстро, будто его могли увидеть, будто кто-то стоял за спиной. Встал с кровати, нашёл первую попавшуюся футболку, натянул, накинул лёгкую куртку. Взял ключи. Вышел из дома — быстрым шагом, почти бегом, не оглядываясь. Сел в машину. Темнота за стеклом — та самая, которую разрезали жёлтые языки уличных фонарей, расплывающиеся в лужах недавнего дождя. Холодный пластик руля под пальцами, слишком гладкий, слишком скользкий. Он установил телефон на держатель, открыл метку на карте — и замер. Адрес был. Маршрут построен. Осталось только нажать «Поехали». — Чёрт! — чернокнижник ударил ладонями по рулю — звонко, больно, до красноты. Открыл скупую переписку в Telegram. Посмотрел на последнее сообщение — своё: «Жди». И вдруг показалось, что этого мало. Слишком мало для такого вечера. Хотелось добавить что-то ещё — что-то, что сделает этот визит менее голым, менее уязвимым. Пальцы забегали по экрану сами, без команды: «Надень спортивную кофту. Ту, что на той фотке». Он перешёл в телеграм-канал Артёма — тот самый, где вчера листал фото, сжигая себя заживо. Быстро нашёл нужное, переслал в личные сообщения. «Вот эту». Ответ пришёл почти сразу. Сначала смеющийся смайлик — беспечный, почти детский. Потом удивлённый — два выпученных глаза в айти-мире. Потом опять смеющийся, но уже как-то иначе, с подтекстом. И короткое: «Зачем?» Влад закатил глаза, выматерился — громко, на весь салон, не стесняясь этих стен: «Затем, что я хочу видеть тебя в нём, а потом снять его, вот зачем!» — но на экран легло совсем другое. Сухое, сжатое, сквозь зубы: «Выглядит интересно». Снова пауза. Секунда, другая, третья. Он уже решил, что перегнул, что сейчас получит очередную порцию колких насмешек, приготовился злиться — и вдруг пришло: «Ок». Одно слово. Короткое. Без смайликов. Без объяснений, без условий. Но Влад почему-то выдохнул — шумно, облегчённо, будто только что избежал пропасти, в которую уже летел. Или наоборот — будто пропасть наконец согласилась его принять. Он с силой повернул ключ зажигания — двигатель взревел, разрывая тишину ночного двора, заставляя стёкла мелко задрожать. Вздохнул, глядя куда-то в темноту пустой улицы, отражавшуюся в лобовом стекле. Демоны внутри буквально срывались с цепей — рычали, царапались, требовали свободы, требовали этого безумного, неправильного, неотвратимого движения вперёд. «В ад этого Краснова!» — подумал он со злостью, в которой отчаяние мешалось с чем-то ещё, гораздо более опасным. С чем-то, на что он пока боялся даже мысленно навесить имя. И машина двинулась.