Behind the scenes

Николай Гоголь — талантливейший клоун, выступающий в известном по всей стране цирке, лично ведущий многие программы, являющийся самым первым участником труппы. Ходят слухи, что в принципе этот цирк основали ради него, по его идее, исходя из его амбиций и желаний, пускай официально владельцем он и не являлся. Николай Гоголь — яркий заголовок всех новостей сейчас, превратившийся в историю, которая застыла на устах у каждого. Зверское, жестокое убийство, подмена лезвия на настоящее во время фокуса, где этого самого талантливейшего человека разрубило пополам на глазах у сотни зрителей. То, что сделало цирк по-чёрному ещё более известным, оставило след в душе каждого зрителя в тот вечер. Наверняка у всех перед глазами отпечаталась сцена разрубленного тела, затапливающего кровью пол, навсегда застыл в ушах душераздирающий крик, полный адской агонии. Тот, кто способен на подобное преступление, просто псих, смешавшийся с обычными артистами. — Труппу предупредили, что мы придём? — спрашивает Чуя у полицейского рядом и удовлетворённо хмыкает, услышав утвердительный ответ. — Отлично. Тогда отойдите и не мешайтесь под ногами. Работают профессионалы. Дазай лениво перекатывает между губ сигарету, делает последнюю затяжку и выбрасывает на асфальт, притаптывая подошвой ботинка — было бы неловко сжечь по случайности целый шатёр, беднягам и так за последнее время неплохо досталось. Яркая кровавая история, на сцену которой, прямиком под свет прожекторов, выходят, пожалуй, главные герои, желающие разобраться в преступлении и поймать виновника. И по завершению дела, по традиции жанра, они должны пойти вместе пить кофе с пончиками. Дазай ухмыляется от этой мысли, проскальзывая вместе с Чуей в шатёр на правах ведущих расследование детективов. — Ты такой горячий, когда серьёзный, — мимоходом бросает Дазай, попутно преувеличенно лениво рассматривая окружающую обстановку. Всё уже давно убрали, но внутри шатра словно на интуитивном уровне совершенно угнетающая атмосфера. Видимо, смерть Николая Гоголя потрясла всех без исключения. Вопрос в том, кто в своём изумлении неискренен. — Нахуй сходи, — коротко фыркает Чуя. — Ну-ну, какие мы злые сегодня. — Я перестану быть злым, когда ты научишься складывать свои блядские носки в полки по-человечески. Скоро будешь спать на коврике. Дазай поднимает руки в качестве капитуляции, не убирая лёгкой полуулыбки с лица, от коей, вероятно, у Чуи скоро начнёт дёргаться глаз. Пока что стойко держится, терпение, достойное правоохранительных органов. Первым делом они направляются прямиком к владельцу цирка, собираясь поговорить о происшествии с главным звеном, пока не сталкиваются с мрачным темноволосым парнем на выходе из трейлера, разукрашенного под стать динамике цирка. — Судя по нашим сведениям, это Акутагава Рюноскэ. Метатель ножей, — шепчет Чуя, наклонившись ближе, и бросает последний взгляд на уходящего Акутагаву, прежде чем зайти внутрь. В троллейбусе царит некоторый хаос, совершенно не свойственный обычно собранному и организованному Достоевскому — внушительная кровать завалена простынями, разбросанными подушками; нарядная одежда валяется везде, где только можно, то на стуле, то прямо на полу, то на ключнице, то едва сползает с вешалок; упаковки из-под препаратов в стиле снотворного и обезболивающего покрыты тонким слоем пыли; грязные чашки из-под чая выставлены вряд на столешнице. Сам Фёдор Достоевский в это царство бардака на удивление вписывается, хотя зачастую выглядит опрятно, всегда усмехается, дёргая уголками губ на манер хитрющего хищника, ведёт себя так, словно сканирует внимательным взглядом всех и каждого. Похоже, потеря важнейшего члена цирка, более того, настолько экспрессивного, горящего делом, первого, ударила по нему сильнее, чем предполагалось. Достоевский не здоровался и не улыбался — просто коротко кивнул, указав на кресла, и перевёл абсолютно безразличный взгляд на гостей, слабо дёрнув плечом. — Мы хотели бы узнать, имел ли кто-нибудь доступ к инвентарю прямо перед последним шоу, — вновь отзывается Чуя, зачастую ведущий беседы на делах, пока Дазай вальяжно разваливается в соседнем кресле, лениво играясь кончиками пальцев с его огненными кудрями. Монотонное занятие, во-первых, успокаивает, во-вторых, помогает сосредоточиться. Чуя настолько привык, что уже давно не реагирует, пускай поначалу вырывался и рявкал, точно злобный тигрёнок. К тому же, он внимательнее осматривает фургон, используя время от Чуи на светские беседы. Дазай более наблюдательный, зато Чуя весьма эффективный и убедительный. Их дуэт вместе вызывают в тех случаях, когда все остальные заходят в тупик, или дело кажется слишком жёстким и сложным. Если бы кто спросил Дазая Осаму, то он бы без промедлений и задней мысли сказал, что исключительно на них с Чуей участок и держится. Здесь действительно тот ещё бардак, одна из подушек в углу разодрана едва ли не в клочья, что может означать приступ гнева, некой истерики. Среди одежды лежат шутовские вещи, на стенах, к тому же, множество фотографий с труппой, с выступлений, постеров, в частности с самим Гоголем. Его улыбающееся лицо, его белые зубы, сверкающие с фотографий и плакатов, его горящие глаза. Николай Гоголь выглядел так, словно родился для сцены — и теперь от него, как от личности, от живого человека, ничего не осталось, лишь воспоминания, громкие заголовки в новостных пабликах и бездушные снимки. — Инвентарём у нас часто занимается Ацуши-кун, у него есть ключи, — хмыкает Достоевский, сложив руки в замок на коленях. — При всём уважении, господа следователи, вряд ли вы узнаете от него что-нибудь полезное. Ацуши юн и наивен — добрейшей души мальчик. — Это уже решать нам. Спасибо за информацию. Будьте уверены, мы разберёмся с этим. Чуя кивает и сразу выдёргивает Дазая из кресла, потому что крайне не любит медлить во время работы, тем более, когда на кону стоит вопрос человеческих жизней и пороков. Упорный и принципиальный до тошноты, и Дазай никогда не сопротивляется только потому, что его это заводит. — Невинный мальчик, который занимается дрессировкой тигров? Охотно верим, — насмешливо ухмыляется Дазай, запустив руки в карманы кремовых брюк, как только они вдвоём оказываются снаружи. — Если дрессировщик тигров невинный мальчик, то я пушистая овечка, бля, — соглашается Чуя, доставая пачку сигарет. Дазаю обычно хочется покурить перед расследованием, пока скучно и ничего не происходит, а Чую тянет как раз во время. Они единогласно решили первоначально немного поспрашивать насчёт местонахождения Ацуши в качестве предлога, заодно переговорив с некоторыми артистами, включая гимнастку Гин Акутагаву, которая практически полностью отказалась контактировать, как и её старший братец, иллюзионистов Джуничиро и Наоми Танидзаки, упомянувшими, какой Ацуши-кун славный малый и в противовес какой чертовски нелюдимый Рюноскэ, и в основном занимающегося готовкой и силовыми трюками Кенджи, чей чай и любит выпивать Достоевский. По статистике, чаще всего убийцами становятся либо жуткие затворники, либо ангелы во плоти, милосердно улыбающиеся каждому бездомному. Солнце припекает макушку, рубашки из лёгкой ткани прилипают к спинам от пота, потому вместе с Ацуши они устраиваются на раскладных стульях под тенью, игнорируя духоту маленького фургончика. Удивительно безоблачные деньки для кровавого убийства прямо на выступлении в цирке. Если Бог и существует, то шоу ему явно пришлось по душе. Ацуши Накаджима — действительно светлый молодой человек, с пепельными волосами, странно подстриженными, и огромными глазами, практически жёлтыми на солнце. Юный, неловко ёрзающий, нервно дёргающий уголками губ. По первому впечатлению, кто угодно в цирке может заниматься дрессировкой тигров, но только не он. — Не переживайте, мы всего лишь зададим вам пару вопросов. Это классическая процедура, — спокойно сообщает Чуя, благополучно не упоминая тот факт, что Ацуши фактически главный подозреваемый, учитывая его доступ к инвентарю. Хотя «подозреваемый», конечно, громко сказано, ведь у них пока только гипотезы, никаких доказательств и подтверждений. Чуя спрашивает про инвентарь, его подготовку, в каком часу Ацуши мог к нему попасть, пока Дазай лениво скользит взглядом по ровной осанке паренька, натянутого, как напряжённая струна. Им не приходится прикладывать усилия, чтобы произвести на несчастного впечатление — тот и так волнуется, не позволяя выстроить зрительный контакт со своими вечно бегающими глазками. Для любого нормального человека ничего критического бы не происходило, кто-то мог бы даже не уловить странности, но Дазай Осаму отменный детектив, а значит как минимум вполовину безумец. Чуя замолкает и откидывается на спинку раскладного стула, делая вид, что записывает какие-то ответы в небольшой блокнот, и Дазай сразу улавливает неудобно прошедшего мимо Кенджи. Подхватывает красивую картинку, будто всё на самом деле так и есть, и тут же наклоняется ближе, уперев локти в колени. — Расскажите-ка нам про Акутагаву-куна. Знаете, мы всё никак не можем его здесь выловить. Есть какие-то мысли на этот счёт? — Дазай растягивает губы в беззаботной улыбке, тем не менее, сканируя Ацуши взглядом. — Рюноскэ? — чужие щёки на мгновение покрывает лёгкий румянец, и Ацуши поразительно быстро настраивается, становясь серьёзным и собранным. — Погодите, при чём тут Рюноскэ? Вы подозреваете его в чём-то? — Нет-нет, что вы, — без задней мысли врёт Дазай, ложь, как и всегда, совершенно легко соскальзывает с его уст, ибо, технически, под подозрения попадает абсолютно каждый человек, находящийся на территории цирка. — Просто Акутагава-кун показался нам... Кхм, даже слишком закрытым. Это несколько странно, не находите? Ацуши фыркает, словно ему категорически не нравится тема разговора, и встряхивает головой, отрицательно покачивая. — Рюноскэ иногда та ещё заноза, его тяжело разговорить и понять, но он не убийца. Дазай обменивается с Чуей многозначительным, пускай и коротким, взглядом, понимая, что резкость настроя Ацуши означает, что продолжать будет бессмысленно. Едва различимый кивок в ответ — и он хлопает в ладоши, резво подскакивая со стула, чуть не сбросив его на землю. — Чудно. Спасибо за содействие, Накаджима-кун. Теперь уже Дазай резко тянет Чую за собой, схватив за тёплую ладонь, и отправляется обратно к Кенджи расслабленным прогулочным шагом. Детективам лучше особенно не выделяется и не выдавать никакое напряжение, чтобы иной раз не нервировать полезных для расследования людей. В конце концов, все рано или поздно превращаются в какой-нибудь актив для целей другого. По Николаю Гоголю тоскуют только из чувства товарищества и единения? Наверняка ведь труппа, Достоевский в том числе, прекрасно понимает, как смерть одной из самых главных звёздочек повлияет на репутацию всего цирка. Если задуматься, даже детективы, ведущие расследование, делают это для истины, которую так жаждут люди, для того, чтобы обеспечить им безопасность. Каждый ценный актив в руках другого, так или иначе. Дазай задумчиво потирает подбородок, оглядывается вокруг, слабо жмурясь от солнца, всё ещё сжимая пальцы Чуи своими, и тот не вырывает руку, только смотрит непонимающе исподлобья, не зная, куда они идут. Доверять без лишних вопросов и молча следовать друг за другом — дело привычки. — Я хочу ещё разок переговорить с нашим улыбашкой-поваром, — шепчет Дазай на ухо, как только удаётся вновь наткнуться на Кенджи. Улыбчивый веснушчатый Кенджи тут же вливается в беседу, нисколько не переживая, с удивительным спокойствием отвечая на любые вопросы и попутно нарезая мясо на ужин. У него целая коллекция личных ножей, удобных в готовке. Кенджи без утайки рассказывает о том, какой Ацуши приятный в общении парень, как они с Акутагавой складно дружат, пусть и ссорятся иногда, как ему хорошо и комфортно в команде, жаль только, что Гоголь так рано покинул их. Николаю не было и тридцати, когда он превратился в мёртвую легенду, окрасившую брызгами собственной крови полосу каждой новостной строки. — Иван Гончаров? — уточняет Чуя, услышав от Кенджи, что некий Ваня периодически таскает для Достоевского чай. — Наш акробат. Вы с ним уже разговаривали, господа следователи? — интересуется Кенджи, склонив голову чуть набок. Дазай сразу вмешивается, растягивая губы в улыбке, и закидывает руку на плечи Чуи под его вопросительным взглядом. — Мы как раз собирались поговорить с ним последним! Спасибо вам за содержательный разговор. — Ой, всегда пожалуйста. Дазай приобнимает Чую, который оперативно перебирает листы с информацией на циркачей, за плечи и тут же уводит подальше, свободной рукой доброжелательно помахивая каждому встретившемуся на пути. Артисты стараются держаться и не падать духом совсем уж, видимо, наученные профессией, но по одним лишь осунувшимся лицам и синякам под глазами очевидно, что никто не равнодушен к недавней трагедии. Дазай, как единственный человек, который здесь имеет наглость усмехаться и лениво беседовать, отлично знает, какие некоторые люди порой потрясающие актёры. Иван Гончаров — искусный акробат, один из лучших в цирке, если исключать покойного Николая Гоголя. Судя по информации в документах, он также довольно молод, как и большинство в команде, и практически никогда не покидает свой фургон, территорию шатра. Некоторые любят выбираться на прогулки, некоторые навещают семью и друзей в более свободный график, некоторые банально прогуливаются по городу, однако этот кадр наотрез отказывается покидать пригретое местечко. Выбирается лишь из-за поручений Фёдора, за редкими случаями. Вырывая обрывки фраз о нём из уст других циркачей, Иван крайне предан делу, этому месту и в частности Достоевскому. Очевидно, встретить его удаётся в шатре, причём почти сразу, будто он следил за ними и ждал, что детективы захотят поговорить. Три не самых крупных мужчины на огромное купольное помещение с натянутой красно-белой «крышей», напрочь опустевшими скамейками для зрителей и такой же безжизненной сценой. Идеальное стечение обстоятельств, чтобы ненароком так найти валяющийся за декорациями труп — было бы, если бы их убийца не ставил на привлечение всеобщего внимания и не умудрился провернуть неожиданное расчленение звезды на глазах у сотни посетителей. Дазай задерживает взгляд на перемотанной бинтами голове Ивана, и Чуя незаметно толкает локтем под бок, потому что пялиться на людей, особенно опрашиваемых, как минимум не тактично, как максимум подозрительно. — Хозяин позволил вам так свободно здесь бродить... Давайте быстрее. В конце концов, это превратилось в испытание терпения Чуи, активно прилагающего определённые усилия, чтобы разболтать и заодно не дать в лицо кулаком странному идиоту. Сам себе на уме, то забывается, отвлекаясь от сути вопроса, то несёт какую-то ересь, не забывая трагически вздыхать от того, какой Достоевский в последнее время замкнутый и молчаливый. Труппа вежливо говорила, что у него небольшая травма головы, но по мнению Чуи, там от мозгов осталась только блевотня спидозного единорога. — А что вы думаете насчёт Ацуши и Акутагавы? — спрашивает он, возвращая разговор в нужное русло. — Эта сладкая парочка педиков? Не удивлюсь, если они трахались в фургоне Ацуши, пока нашего Колю кто-то планировал разрубить напополам. Дазай с Чуей переглядываются, однако ничего не говорят по этому поводу, оставляя обсуждение на потом, для двоих. Комфортнее всего делать выводы и обговаривать наедине, хотя бывало и так, что они банально настолько увлекались диалогом друг с другом, что даже посреди участка могли выпадать, игнорируя всех окружающих. Словно оба попадали в видимое исключительно для них поле, отгораживающее от остального мира. — Меня уже в сон клонит от вашей болтовни, — демонстративно широко зевает Иван, отворачиваясь. Высокомерный чёрт, один из нелюбимых типов Чуи в клиентах. — Вы оставите меня в покое или нет? — На сегодня — да, — отвечает Чуя сквозь зубы, очень стараюсь не грубить и оставаться профессионалом. Ладонь Дазая успокаивающе опускается на его напряжённую спину. — Всего доброго. Иван бубнит что-то себе под нос, недовольный, что его отвлекли, и спешит уйти, скорее всего, к своему шатру. Нос щекочет запах мыла, стерильности, обычно не характерный для цирка, где традиционно рецепторы разъедает сладость попкорна или сладкой ваты, что лишний раз напоминает об убийстве, после которого наверняка пришлось тщательно убираться. Дазай тихо чихает, шмыгнув носом, и вместе с Чуей заглядывает в блокнот с разрозненными сумбурными записями, больше для вида. Так ничего толком и не добившись, они покидают шатёр.

×××

Капли мелкого дождя барабанят по стеклу, создавая ритмичный однообразный шум, смешивающийся с шуршанием листов. В кабинете тихо и беспокойно — мозговой штурм превращается в буйное море, сильными волнами безостановочно бьющееся по черепной коробке. У них почти разыгралась мигрень, а ведь они ещё достаточно молоды, чтобы жаловаться на здоровье из-за привычной работы. — Акутагаву вчера мы так и не выцепили... — бормочет Чуя, скорее самому себе, и поднимает голову, смотря на доску, усыпанную различными листами с записями, информацией, основными подозреваемыми и догадками. — Ацуши скрыл от следствия то, что они с Акутагавой, кажется, в отношениях. Хотя теперь понятно, почему он так его выгораживал. Сегодня им удалось поспать ночью всего несколько часов, на неудобной жёсткой кровати в ближайшей гостинице, и тем не менее, свежими и немного отдохнувшими рассуждать куда легче. — Думаешь, сообщники? — лениво любопытствует Дазай и раскачивается на стуле на колёсиках, пялясь в потолок. — Херня, — качает головой Чуя. — Думаю, что они оба не при чём. Мне пришло сообщение, что Акутагавы, вдобавок, выходцы из приюта. Не удивительно, что у парня с социализацией и незнакомыми людьми проблемы. Я могу прийти к выводу, что Ацуши так волновался, потому что не хотел выдать их отношения. Все как один без задней мысли говорили, какие они хорошие друзья. Значит, скрывают даже от труппы. — Кроме одного, — Дазай останавливается, резко вцепившись пальцами в выступ стола — острый, сосредоточенный взгляд карих глаз перемещается на выражение лица Чуи. Редко когда от него можно увидеть очевидную серьёзность, особенно вне дома. — Гончаров знает. — Знает, потому что ходит относить Достоевскому чай, — тут же подхватывает Чуя, медленно кивая, чёрная ручка прокручивается в пальцах, обтянутых перчатками — вопрос профессиональной привычки. — И ходит по вечерам. Как раз в то время, когда, скорее всего, заменили инвентарь. — У Ацуши были ключи, которые вполне бы мог стащить Акутагава, допустим, но у кого есть доступ вообще к каждому уголку цирка, Чу? — Владелец. Ключница тоже висит прямо в фургоне Достоевского, там же стояли и чашки из-под чая. — И какая у нас вырисовывается картина? — Дазай подрывается с кресла, отшвырнув его в стену с глухим ударом, и подлетает к доске гипотез и наблюдений, водя пальцами по фотографиям и собранным уликам. Лицо постепенно окрашивает возбуждение, появляющееся всякий раз, когда Дазай практически ловит разгадку за хвост — Чуя скромно считает подобные моменты стрёмными и одновременно горячими. Правда, пока озвучивает в основном только первое. — Гончаров, удобно попадающий в фургон Достоевского в любой момент, включая ночь, когда большинство либо спит, либо сидит у себя. С доступом ко всем ключам. Бедный, бедный Ванечка с проблемами с головой и рассеянностью, вот только циркачи говорили, что проблемы незначительные. Но мы ведь лично не знаем степень тяжести. — Мы ещё и были наедине, только втроём. Он мог притворяться идиотом, как угодно, никто бы не спалил, — фыркает Чуя, скрещивая руки на груди. — Но мотив, Осаму? Зачем ему убивать, ещё и таким способом? — Он единственный называет Достоевского хозяином, он одержим им. О чём-то таком упоминали и другие. А Гоголь мешал выбиться в любимчики, что у Достоевского, что у зрителей. — Отношения Акутагавы и Ацуши он мог тоже выдать специально, чтобы отвести от себя подозрения. Знал же, что нам ничего об этом не расскажут, да и Акутагава от следствия бегать будет, — Чуя поднимается со стула и подхватывает свой телефон, параллельно накидывая на плечо сумку. — Как минимум, Гончаров точно мог что-то видеть в ту ночь, когда выходил отдать Достоевскому чай. Нам нужно забрать его в участок и допросить. — И вызови подкрепление. У меня плохое предчувствие. Дазай криво усмехается, когда Чуя тут же без лишних слов следует просьбе, потому что его интуиция — самая проницательная сучка во всём участке.

×××

Если задуматься, каждый в какой-то момент может стать занимательной новостью, на которую якобы сочувствующие люди бросят взгляд в интернете, прочитают за пять минут перед работой и благополучно забудут. Молодая женщина, ничего не подозревая, может идти по улице вечером домой, прикидывая, что бы такого быстренько сделать на ужин, и неожиданно стать жертвой маньяка, следующей новостной строкой. Маленький мальчик, вышедший из дома погулять с друзьями где-нибудь, оказывается пропавшим без вести. Имена таких людей теряют вес и превращаются в громкую историю, в красные огромные буквы заголовков, за которые, фигурально или нет, готовы убивать журналисты. Следующее имя после Николая Гоголя — Иван Гончаров. Некогда вычищенная стерильная сцена залита тёмной кровью, стремительно растекающейся по полу, будто укрывающий её сатин. Хаотичные брызги пестрят на всех ближайших предметах, голова выгнута в неестественном направлении, с перерезанными ослабевшими мышцами. Рана на вспоротом горле напоминает тёмную пасть монстра, раскрывшуюся, демонстрирующую рваные края. Бедный, бедный Ванечка с небольшими отклонениями, нелюдимый, горячо обожающий цирк, и в особенности его владельца, дышащий живой человек, с противным высокомерным характером, сейчас напоминает тряпичную куклу, которую сбросили с трамплина на середину сцены. Если это так называемый спектакль, то единственная музыка, сопровождающая представление — бьющий по мозгам вой полицейских сирен. Следующее имя после Ивана Гончарова — Фёдор Достоевский. Игра в отличия, суть: найти то, что отличает одного из этих трёх людей от всех остальных. Этакая выбивающаяся деталь, которую, впрочем, заметить не тяжело, для этого даже не нужно быть детективом. Ответ: Фёдор Достоевский единственный, на чьей одежде брызги чужой крови. Возможно, подсказкой служило то, что Чуе позвонили на телефон с неизвестного номера прямо в машине, по пути в цирк, и любезно попросили ускориться — предположительно, ведь истошное мычание на фоне несколько перебивало основной голос. Бедный, бедный Фёдор Достоевский, бесконечно скорбящий по потерянной незаменимой части коллектива, закрывшийся в фургоне с бардаком и безэмоциональным лицом, сейчас растягивает губы в ухмылке, впервые за всё их знакомство. Вдоль виска Чуи скатывается капля пота, челюсть напряжена, как и руки, сжимающие пистолет — на всякий случай, огнестрельное оружие обычно против ножа имеет более весомую аргументацию. — Мы собирались допросить Ивана... Откуда ты... Дазай не успевает договорить, потому что его перебивают: — Я поинтересовался, о чём вы разговаривали с Ацуши, и Кенджи-кун любезно мне передал. В том числе, содержание вашего с ним разговора. А с Иваном... Что же, я знаю, как в своём же цирке остаться незамеченным в любом месте, — пожимает плечами Достоевский, вальяжно растягивая гласные, словно наслаждается каждым своим словом. Чуя морщится, шепча что-то в стиле «ёбаный псих», Дазай не разобрал. — Видите ли, наша маленькая игра зашла не совсем в ту сторону. Вы собирались потратить слишком много времени на Ивана, и я решил его убрать. Дазай узнаёт рукоять ножа в костлявых пальцах Достоевского, такие как раз используют в этом цирке, к примеру, метатели, и в этот момент в воспоминаниях невольно всплывает хмурое лицо Акутагавы, выходящего из трейлера. Надо будет повторно опросить каждого в участке, но он готов поспорить, что Акутагава и не подозревал, для чего одалживает нож собственному начальнику, которому каждый здесь доверял безоговорочно. Скрыть преступления под маской благодетели всегда было проще всего. — Гоголь тоже твоих рук дело? Но почему? — спрашивает Чуя, сдувая с глаз рыжую чёлку. Боковым зрением улавливает красный свет диктофона Дазая, записывающего всё от начала и до конца. — Почему? — Достоевский весьма талантливо изображает удивление, после чего вдруг разражается низким, медленным смехом. — Очевидно ведь. Потому что это весело. Это приносит веселье, радость и возбуждение. Как и у всех эксцентричных убийц. Нет никакого глубокомысленного смысла. — И всё? Чтобы развлечься ты решил стать преступником? — Я — чудак без души. Всех людей так или иначе забудут, они превратятся в ничто, только если не положат всю жизнь на произведение искусства, феноменальное открытие или зверское преступление. Вооружённые полицейские врываются в шатёр, принося запах свежести и дождя, разбавляемый густой вонью крови и разлагающегося трупа. — Фёдор Достоевский, вы арестованы! Бросьте нож и поднимите руки, чтобы я их видел! Под дождём, к сожалению, закурить толком не получается, потому Дазай задумчиво крутит обручальное кольцо на пальце и пьёт кофе из картонного стаканчика, вздыхая от давящего, раздражающего шума вокруг. Чуя прислоняется к его бедру своим, наблюдая со стороны за тем, как Достоевского собираются заковать в наручники и упаковать в полицейскую машину. — Ты же уже дошёл до мысли, что Достоевский не убивал Гоголя, верно? Не мог не дойти, — тихо спрашивает Чуя, не отводя взгляда от спокойного, довольного лица Фёдора. Дазай глухо усмехается, слегка склонив голову в его сторону. — Пыль, — коротко хмыкает, вертя в пальцах зажигалку. — На обезболивающих и снотворных была пыль. Я не сомневался, что ты додумаешься, Чу. Если бы Достоевский действительно принимал препараты, как могло показаться на первый взгляд, то на них не скопилось бы столько пыли. Эти препараты хранились для Николая Гоголя, который, вероятно, был неизлечимо болен. А учитывая, сколько у них совместных фотографий, сколько в фургоне плакатов исключительно с Гоголем, шутовскую одежду и внушительную кровать, между ними с Достоевским была определённая связь. Помимо Ацуши и владельца цирка, доступ к инвентарю был у того, кто его непосредственно использовал в номерах. Всё это время они расследовали никак не убийство — самоубийство. Настолько яркое, запоминающееся, безоговорочно привлекающее внимание и оригинальное убийство мог совершить только один человек в этой группе — сам убитый. Николай Гоголь выглядел так, словно рождён для сцены, и наверняка на ней же решил умереть, раз ему всё равно оставалось недолго. Фёдор Достоевский кто угодно, но не простой экспрессивный преступник, убивающий веселья ради. Даже в убийстве Ивана — к слову, совершенно отличающегося по почерку — была чёткая цель: сделать из себя козла отпущения. К тому же, перед опусканием занавеса остался последний акт, последняя сцена. Звук выстрела — завершающие аккорды этого огромного спектакля. Попытка нападения на сотрудника полиции с угрозой для жизни и немедленная вынужденная ликвидация. То, что не вызовет ни у кого вопросов, ведь на кону якобы стояло спасение жизни, когда на деле целью с самого начала было уничтожение другой. Чуя напряжённо выдыхает, смотря на лежащий на влажном асфальте труп Достоевского. Небольшие лужицы, скапливающиеся из-за дождя, размывают красноватые дорожки. — И ты позволишь это? Повесить вину за убийство, которое он не совершал? — А ты обо всём догадался, но всё равно промолчал, доверившись моему решению? Я тронут, — вяло посмеивается Дазай, поднимая взгляд на небо. Он опускает руку, находя пальцы Чуи, на одном такое же обручальное кольцо, гладкость металла холодит кожу, и скрепляет их со своими в замок. — Он выполнил последнюю волю своего любимого человека и провернул всё так, чтобы так же ярко уйти вслед за ним. Я бы поступил так же. В конце концов, Фёдор Достоевский умер с самой что не на есть искренней улыбкой на губах.

×××

— Знаешь, Федь, я должен поблагодарить тебя. Пар от ароматного ягодного чая вздымается вверх, закручиваясь, петляя в воздухе, и обволакивает лицо теплом. Из окна трейлера открывается отличный вид на цирковой шатёр, словно Достоевский специально располагает его так, дабы за всем наблюдать. Может, потому что знает, как ему это нравится. Гоголь улыбается уголками губ и подпирает голову одной рукой, делая глоток чая. — Этот цирк... Вся наша команда, ты, этот цирк стали моей личной свободой. Здесь я почувствовал, что обрёл настоящие крылья. Их внимание, улыбки, возможность выступать для них и быть с тобой, конечно. Если я смогу уйти на сцене, то мне не о чем сожалеть. Я слегка жалею только об одном — что мне отвелось довольно мало времени, чтобы этим насладиться. Впрочем, справедливости в жизни не существует, мой дорогой, — он посмеивается и вновь отпивает чай. На расслабленных плечах покоится пушистый плед, спасающий от лёгкого озноба. Гоголь продолжает улыбаться, несмотря на то, что Достоевский улавливает на краях его чашки кровавые разводы. Ягодный привкус уже смешался с отвратительным металлическим, въедающимся в дёсна. Обезболивающие уже едва действуют, и он слабо жмурится, стараясь это скрыть, не желая беспокоить лишний раз. Николай всегда был таким до безумия болтливым, тяжело представить, что эти уста когда-то могут сомкнуться навсегда и не выдать более ни одной мысли. — Ты первый и единственный, кто меня понял и принял. Единственный, с кем я могу разделить клетку своей головы, Федь. Я не хочу стать в глазах наших дорогих зрителей, которым мы дарили улыбки и радость, очередным банальным мучеником. Организм пытается заключить меня в ещё одну клетку, но я так не хочу. Физически у меня не выйдет прожить и стандартную человеческую жизнь, зато я могу запомниться настолько, что это превратится в почти вечное. Обесценить смерть и переступить через неё. Ты же поможешь мне? Достоевский не говорит о том, что не даст этой истории угаснуть своими методами. Не говорит о том, что уже после ближайшего выступления он собственными руками уничтожит свою незапятнанную репутацию, превратится в народного врага, жестоко расчленившего звёздного незаменимого участника труппы. Не говорит про Ивана, выступающего необходимой жертвой в тщательно продуманной истории, где придётся прибегнуть к небольшой помощи чужих снотворных — мысль, что на тот момент таблетки Николаю уже не понадобятся, царапает горло осколками, покрытыми сплошным ядом. Не говорит и о том, что не планирует долго задерживаться на этой земле после него, что единственное, с чем точно сможет смириться — с необходимостью как минимум уйти под стать единственному за всю жизнь человеку, для которого горело его сердце. Достоевский целует бледную ладонь Николая, прижавшись сухими губами к костяшкам пальцев, и говорит: — Да, душа моя. Если таково твоё желание.