supercut of us

Мак совершенно точно никогда не чувствовал себя одиноким. Он всегда был окружен людьми. @_willsmith2: привет, поздравляю, мужик будет круто играть вместе, а не против друг друга, да?:) Для него не было проблемой заводить новые знакомства в каждом из городов, в которые он попадал из года в год, начиная с его самого раннего возраста. Наверное, за все это время и выработалась та самая супер способность — умение втиснуться в новый для себя коллектив, даже если пространство кажется слишком узким, слишком невместимым, слишком неприветливым. Особенно для новичка, кем он и был всю свою осознанную жизнь, где бы не оказался. Не было особых проблем и в том, чтобы выбрать для себя одного, нужного ему человека среди группы других незнакомцев. Это уже стало отчасти привычкой — разведать обстановку, дать себе время на акклиматизацию, параллельно выискивая глазами среди толпы будущего товарища, партнера на неопределенный срок. Ему не нужно, чтобы его понимали полностью, читали его мысли, лезли в голову. Достаточно и того, чтобы этот самый человек был готов быть рядом, быть его рукой или любой другой конечностью. Чтобы после красивого гола было к кому развернуть свою голову, найти ответный гордый взгляд, полный радости и некого обожания. Или же разделить общую тоску за унылым ужином после обидного поражения. Все же для человека, как существа разумного, имеющего несколько ступеней потребностей, свойственно искать и желать одобрения в других, подобных ему. Мак не был одинок, потому что всегда находятся люди, желающие с ним заговорить и узнать чуть получше. Но иногда подобный первый ход казался неискренним, ненастоящим. Было это ради какой-то выгоды или нет — Мака не волновало, пока человек выгоден ему самому и не причиняет больше вреда, чем пользы. Ведь когда в лицо насильно пихают микрофон с камерой, задавая из раза в раз один вопрос глупее и абсурднее предыдущего, то желание быть целиком искренним ради первого приветливого встречного иссекает с каждым последующим годом. Мак наблюдал за тем, как замбони медленно перемещался по ослепительно белой поверхности свежего льда, двигаясь змейкой. Ничего нового или необычного он для себя не видел, но смотреть за передвижением громоздкой машины по пустующей глади каждый раз оказывалось завораживающим зрелищем, почти гипнотическим. Расслабляющим. Сбоку от него растянулся полностью свободный ряд скамьи, он снова оказался здесь раньше всех, как самый нетерпеливый. Это привычно. Каждый раз арена ощущалась странно без криков фанатов, без разрезающих лед лезвий, без стуков клюшек и шайб; только его тихое, размеренное дыхание и шум ледового комбайна. — Никогда не думал, что мы окажемся в одинаковых майках. Как думаешь, нас сегодня поставят против друг друга ради прикола? Мак дергается, разворачивая голову в сторону постороннего голоса. Первое, что улавливает его взгляд — широкая белозубая улыбка. Он никогда не был душой компании, никогда не старался целенаправленно перетянуть одеяло внимания на себя, был довольно неловким в социальных взаимодействиях и уж точно никогда не ставил себя выше других. Но когда серьезный карьерный путь начинается в тринадцать лет, а все близкие и друзья остаются в тысячах километров, не по своей воле приходится учиться жить заново, взрослеть раньше необходимого, переживать то, с чем многие подростки того же возраста сталкиваются гораздо позднее. Наверное, именно понимание того, что все знакомые лица находятся где-то там, в прошлой жизни, не сидят в соседней комнате и не имеют возможности подставить физическое плечо при любой критической ситуации и не дало Маку уйти в себя, закрыться окончательно. Ведь кто о тебе позаботиться, если не ты сам? Эта мысль, отчасти, и помогала ему продолжать пытаться настраивать связи, преодолевать внутренние барьеры и искать, несмотря на то, что все контакты с этими людьми, рано или поздно, необратимо разорвутся. К этому тоже нужно было привыкнуть. Свыкнуться с мыслью отпускать, говорить "пока" в последний раз, обещать, что вы все равно будете поддерживать связь и видеться так часто, как это только будет возможно, но, конечно же, не делать этого. И нет, не потому что обе стороны этого не желают, а потому что с возрастом приходит осознание, что так существовать тяжелее, что этот дополнительный груз тянет вас обоих вниз, не дает жить дальше, а совесть скребется где-то глубоко внутри бессонными вечерами, непевая, что так продолжаться не может, нужно отпустить. И ты отпускаешь. Приглушенная темнота ночи скрывала все, что находилось в небольшом номере отеля. Шторы плотно задернуты, настолько, что даже вездесущая луна на безоблачном ночном полотне не могла проникнуть в огромные окна комнаты. На потолке можно было заметить небольшую мерцающую красную лампочку от пожарной сигнализации. Из динамика телефона, лежащего на тумбе между двумя кроватями, тихо шелестел белый шум морских волн. — Знаешь, мне вчера такой реалистичный сон снился. — Какой? — Как мы играли против Рэйнджерс. И это был финал Кубка. Не спрашивай, почему они, сам не понимаю. Мак тихо посмеивается, его тело расслабленно — мозг уже давно пребывал между гранью сна и реальности, потому вдаваться в рассуждения об абсурдности подобного исхода совершенно не хотелось. Он заставляет себя перевернуться на бок, лицом к соседней кровати, хоть разглядеть что-либо на ней не было возможно. Он прикрывает глаза. — И что? Кто победил? — Мы. — Ммм. Комната снова погружается в тишину, только белый шум продолжает окутывать пространство. Мак чувствует, как начинает проваливаться в сон. — Я могу представить, как мы поднимаем кубок. Типа, вместе. В будущем. А ты? — Да. Вместе. Мак не может назвать себя чересчур сентиментальным, чересчур эмпатичным человеком. Конечно, он с вероятностью восемьдесят процентов пустит скупую мужскую слезу на романтической драме, на которой все они, вместе с другими парнями с лагеря или очередной команды, в которых бы он не находился на тот момент, сошлись одним из свободных от тренировок вечеров, и позже они все дружно посмеются над этим. Но осадок после просмотренного все же останется, пусть и ненадолго. Так и с расставаниями. Естественно, он не является каким-то бессердечным роботом, он испытывал симпатию и привязанность к каждому из людей на своем пути, проникался созданной связью и цеплялся за любую возможность удержать ее при себе как можно дольше. Но когда подобные вещи зависят не от тебя, и повлиять на такое нет возможностей, то и с возрастом вырабатывается уже привычный паттерн: привыкание, ассимиляция, смирение, смешанное с тревогой и краткое прощание. Разводить большую драму из уже привычного, знакомого процесса смысла давно не было, потому было легче стараться наслаждаться моментом, тем, что имеется у него на сегодняшний день, с теми людьми и их личностями, с которыми удобно и комфортно на данный момент, и отодвигать подальше мысли о поджидающей, знакомой концовке. Как можно считать себя одиноким, если почти половину своей недолгой жизни он провел вместе со своим лучшим другом? С человеком, который понимал Мака без слов, разделял взгляды на вещи, увлечения, интересы и краткие свободные от хоккея часы. Когда вы оба видели друг друга в разные периоды ваших жизней, вместе взрослели, были первыми друг у друга в каждом из всевозможных смыслов. Первый настоящий близкий человек вне семейного круга, первый партнер, первый друг, не ушедший из его жизни несмотря на разделяющее расстояние. До определенного момента. Солнце слепило сквозь лобовое стекло с небольшой вмятиной у самого угла, из которой успели разойтись в разные стороны небольшие трещины-паутинки, опущенный козырек над стеклом не справлялся со своим предназначением — спасали от ярких лучей только солнцезащитные очки, слегка сползшие по вспотевшей коже носа. Смена времен года в Калифорнии практически была незаметна, температура воздуха никогда не опускалось настолько низко, чтобы контраст был очевиден, а с началом весны вернулось стабильное для региона сухое тепло. Кондиционер в машине тихонько жужжал, понемногу справляясь с охлаждением застоявшейся жары салона, пускал мурашки по влажной и нагретой коже от перепада температур. Мак постукивал пальцами по бедру в ритм знакомой попсовой мелодии, звучавшей из колонок, взгляд скользил по оживленному трафику вне салона. Мак ненавидел пробки, ненавидел маневрирование между таким количеством других машин, но на пассажирском сидении подобное было переносить куда легче. Проще переложить ответственность в чужие руки, довериться и не тратить нервы на то, что не доставляет никакого удовольствия. — Жду не дождусь, когда у тебя уже появятся права и своя машина. Мак явно не чувствовал себя одиноко, где бы не находился, но рядом с ней все становилось проще, легче, понятнее. Она была больше, чем просто девушкой или партнером, в первую очередь она была его лучшим другом. В ее лице Мак видел для себя отдушину, уголок спокойствия, безграничного понимания и терпения. Пять лет — это длительный срок для отношений, особенно для зеленого подростка, не нажившего опыта и не имевшего ни времени, ни возможности разобраться в себе и в своих чувствах целиком. С ней было легко, потому что она знала о его обстоятельствах, знала о его приоритетах и относилась к этому с пониманием. Мак, оглядываясь назад, будучи уже в более зрелом возрасте, испытывает к ней еще больше уважения, чем раньше, ведь далеко не каждый партнер способен пойти на такие компромиссы, тем более в таком юном возрасте. Она была к нему терпелива, но вот время и взросление — нет. Мак не уверен, если то, что было у них, можно полноценно назвать романтической любовью, ведь они были просто двумя детьми, которые слишком хорошо понимали друг друга, чтобы быть порознь. Мак любил ее и он уверен, что это было взаимно, но не знает, если это чувство воспринималось для них двоих одинаковым образом. Наверное, она повзрослела гораздо раньше Мака и осознала, что их пути давно разошлись, просто пришло время попрощаться и не тянуть прошлое за собой, давая ему шанс начать жизнь с очередного чистого листа — новый город, новые люди, новые лучшие друзья. Это расставание принесло больше боли, чем Мак когда-либо испытывал за всю свою жизнь при подобных неизбежных исходах. Он не просил ее остаться, не просил объясниться, не удерживал, потому что к этому моменту уже давно разобрался, как работает тот самый паттерн и что он, как оказалось, все таки не имеет никаких исключений из правил. Ему не было обидно, он не был разочарован или зол, но ощущение того, будто какой-то части него вдруг не стало, окутавшее его после ее ухода, было громоздким и не совсем понятным. Он знает, что испытывал подобное сотни раз, только вот определенно не в таких масштабах. Но это было явно не чувство одиночества. Потому что как можно чувствовать одиночество, когда ты постоянно окружен людьми? Когда твой список контактов в телефоне длиннее, чем список городов на табло одного из самых загруженных аэропортов? Когда под очередным, таким редким выложенным постом в социальных сетях всплывает бесчисленное количество имен тех самых людей, многие из которых остались в памяти теми же тринадцатилетними, или четырнадцатилетними, или десятилетними детьми, с которыми Мак когда-то провел какой-то промежуток своей жизни, но больше их пути никак не пересеклись. Бежевые костюмные брюки по-странному хорошо сочетались с бордовыми и золотистыми полосками белой джерси, надетой поверх его пиджака и рубашки. Мак не был экспертом в области моды, он с трудом мог подобрать цвет галстука, который бы не был черным, под костюм, но когда он натягивает на себя майку и опускает взгляд вниз, то не может не отметить, что выглядит все это довольно неплохо. — Кстати, это та самая джерси, в которой мы вас разгромили. Не напомнишь, какой был счет? Мак поднимает взгляд от своих согнутых ног, у которых собрался край майки, и натыкается на позабавленную усмешку на расслабленном лице, светлые кудри аккуратно уложены, обрамляя его. — Смейся пока можешь, скоро и ты наденешь мою. Запомни мои слова, — в его тоне нет ни капли злости или обиды, ему самому забавно от всей этой ситуации. Плюс — спор есть спор, а Мак привык держать свое слово, даже если итог совсем не тот, на который он рассчитывал, и покидать салон машины не особо хочется. — Пошли. Хочу посмотреть на свою фамилию со стороны. Как думаешь, если я запощу в сторис твою фотку, как много твоих знакомых с "БУ" ее лайкнут? Мак точно не был одинок. Но чувство тоски не было для него чужим. Мак скучает по чему-то постоянно, всю свою жизнь. Он часто скучает по дому, по своей семье, по родителям, по братьям и сестре, по собаке, по родному дому и стране. Тоскует по тем беззаботным дням в раннем детстве, когда хоккей приносил больше радости и все еще воспринимался как развлечение, а не нескончаемая жажда что-то доказать и вырвать победу зубами. Скучает по людям, которых не видел уже долгие годы, скучает по школе, по университету, в котором проучился всего год. Скучает по тем временам, когда камера не была прикована к нему едва ли не каждый день и когда он еще мог ходить по улицам и заглядывать в любые заведения без параноидальных мыслей о том, что кто-то его узнает или попытается незаметно сфотографировать. Но скучать по чему-то не значит ощущать одиночество. Люди в жизни Мака, чаще всего, не пропадают бесследно. Наверное в большей степени потому, что все они связаны с хоккеем, а этот мир не такой уж и большой, как могло бы показаться. Их пути, рано или поздно, все же пересекаются. Это не обязательно должна быть личная встреча, лицом к лицу. Зачастую, Мак видит знакомые имена в интернете. Короткие интервью, мимолетные упоминания в статьях и подкастах, посты в социальных сетях. Подобное каждый раз пробуждает крохотную искру воспоминаний, короткие обрывки из прошлого, небольшие фрагменты, связанные с каждым конкретным человеком. Как тот или иной знакомый повлиял на Мака в определенный период его жизни. И каждый раз в его голове возникают мысли: "Каким человеком я бы стал, если бы мы все еще дружили?", "Как долго мы бы смогли дружить, если бы была возможность остаться?". Он часто думал о том, как сильно люди меняют друг друга, даже если сами этого не замечают. Каждая встреча, каждый разговор, каждый случайный взгляд будто оставляли на человеке тонкий след — почти невидимый, но навсегда вплетенный в память. Мак видел это и в себе. В словах бывших сокомандников, которые вдруг вспоминались спустя годы. В привычках, некоторые из которых появились будто бы случайно, возможно даже после просмотра нескончаемых записей матчей, измеряемых годами. В музыке, ассоциирующейся с домом, с Британской Колумбией, с мамой, которая возила его в пять утра на каток, пока по радио звучали незамысловатые мелодии кантри песен, застрявшие в памяти и проигрывающиеся в голове по сей день. Половина его существа составлено из маленьких кусочков чужих мыслей, интересов, вкусов, фраз, интонаций. И ему нравится это осознание. Ему нравится, что люди из его жизни не пропадают бесследно — они остаются вместе с ним, продолжают жить в памяти Мака. Но иногда, не в самые приятные дни, эта едкая смесь тоски и воспоминаний образуют острый ком в горле, перекрывая кислород, из-за чего мозг затуманивает осознанием, что практически все из этого — прошлое, не перешедшее с ним в настоящее. Не физически. Не материально. Небольшое кафе на загруженной улочке европейского типа было уютным, и Мак готов в этом признаться, но только себе, не вслух. Даже большое количество снующих посетителей не раздражало так сильно, как это бывало обычно. Стокгольм в этот раз казался менее приветливым, чем еще несколько дней назад, когда он только впервые оказался здесь. Возвращаться в этот город с разгромным проигрышем было отчасти унизительно, но знать об этом кому-либо было необязательно, поэтому Мак просто запивает горечь сидящего внутри поражения остатками мерзкого, остывшего кофе. Нога под столом неосознанно подергивается, напряжение из его тела не растворилось, несмотря на то, что прошло уже больше суток с момента игры. Желание задержаться здесь подольше или уехать домой, зализывать раны наедине с собой, противоречили друг другу, и Мак разрывался, не понимая, что именно чувствует. Почему он все еще здесь? — Я пойду еще за одним. Тебе заказать? Мак замечает, как пальцы его рук дергаются от неожиданности. Он поднимает взгляд от стола, на котором они лежали, глядя прямо в глаза напротив. Руки сжимаются в кулаки. Он прочищает горло. — Не хочешь поехать со мной в Галифакс? Чужие глаза удивленно раскрываются, всего на секунду, прежде чем лицо смягчает небольшая улыбка. Мак чувствует, как под столом, к его дергавшейся ранее ноге, прижимается чужая. Несмотря на существование паттерна, по закону которого в конце всегда приходилось прощаться, Мак ценил дружбу с каждым человеком, с котором его сталкивала судьба. Его не волновало, насколько эта связь будет короткой на этот раз, он все равно вкладывал в нее частичку себя, если этот человек позволял ему раскрыться, давал чувство комфорта и понимал хотя бы немного ход мыслей Мака. Особенно обидно было расставаться с теми, кто, как ему казалось, только начинал понимать, что представляет из себя Мак. Возможно, после прощания с такими людьми, которых было не так уж и много, если быть честным, он все-таки ощущал нечто похожее на одиночество. Мак был уверен в том, что знал, что представляет из себя понятие дружбы, потому что никогда не был одинок. У него было много друзей, знакомых, товарищей, единомышленников на всем длительном карьерном пути. Мак знает, что вкладывается в контекст слова "дружба", он умел дружить — умел сопереживать, выслушивать, делиться, поддерживать, быть рядом. Возможно, как показала впоследствии практика, все это было лишь малой частью его собственного вложения в понятие "дружба", верхушкой айсберга. Трудно дружить, отдаваясь этому на все сто процентов, когда живешь с осознанием, что рано или поздно придется отпустить и привыкать к новому, начинать все сначала. Потому, несмотря на то, что Мак никогда намеренно не прятался, не старался закрыться от других, все равно срабатывал некий защитный механизм — не пытаться прыгать с головой в какие-либо взаимоотношения, удерживать небольшую дистанцию, придерживать некоторые карты при себе. Но когда эти отношения задерживаются дольше, чем Мак предполагал, он оказывается сбит с толку. В ушах громко звенело, пульс часто стучал в висках, отдаваясь даже в кончиках пальцев, все еще спрятанных в краги. Мак чувствовал, насколько часто дышит, пытаясь восстановить никак не успокаивающееся дыхание, но не слышал этого. Его взгляд, напуганный, потерянный, рыщущий, метался по сторонам по пути с корта, от самого тоннеля до раздевалки. Победные возгласы сокомандников, полные воодушевления и возбуждения от неожиданной для всех развязки матча заполнили все окружающее его пространство, но Мак этого не замечал, не мог, пока мысли были затуманены внезапной потерей. Человеком, который пропал из его поля зрения настолько непредсказуемо, что Мак оказался выбит из колеи, но это все равно не помешало вырвать победу из рук Пингвинов под самый конец, в третьем периоде, когда счет уже был 1-4. Мак действовал в большей степени на автоматизме, на инстинктах, с горящим желанием показать, насколько эта несправедливая потеря разозлила как команду, так и его. Мак не особо помнит, как доезжал во время игры до штрафного бокса, помнит только свой резкий разворот на льду, когда заметил краем глаза удар соперника по знакомой спине, помнит свой первый замах кулака по чужому лицу. Повтор момента все проигрывался и проигрывался на огромных экранах арены, пока он сидел на небольшой скамье за стеклянными стенами. Мак не мог оторвать взгляда от картинки, где скрюченная, сжавшаяся фигура прижимает руку ближе к собственному телу и ускользает за пределы льда. За все две минуты его челюсть так и не разжалась, зубы скрипели друг об друга от напряжения и злости. С возрастом что-то в нем изменилось. Не сразу, почти незаметно. Просто однажды Мак поймал себя на мысли, что впервые не хочет очередного привычного финала. Что ему хочется, наконец, побыть эгоистом, вцепиться в человека и во что бы то ни стало сделать так, чтобы чужие привычки и слова сохранились внутри него насовсем, обрастая слоем глубоких корней и пуская новые по всему его существу. Возможно, дело было в чьем-то конкретном голосе, который слишком надолго оставался в голове, со своей особенной интонацией и манерой. Или в ощущении спокойствия рядом с кем-то определенным, к которому он не был готов и которое казалось чем-то другим, не особо знакомым, но таким манящим. В мелочах, на которые раньше он бы не обратил внимания, но которые почему-то начали становиться важными, со временем ощущаясь некой потребностью изучить их все, нуждой подметить каждую из них. Наверное, впервые ему захотелось так сильно, чтобы хотя бы часть этих следов оставалась общей. Чтобы кто-то еще хранил те же моменты, те же ассоциации, те же случайные детали. Чтобы связь не исчезала полностью только потому, что прошло время. Чтобы общее продолжало оставаться общим, осязаемым. Но странное, парадоксальное ощущение продолжало закрадываться внутрь Мака, когда человек начинал первым проявлять к нему больше внимания, чем было ему привычно. Будто какой-то барьер выстраивался в его голове, как только начинало казаться, что невидимая ступень была преодолена, и вы внезапно оказываетесь на другом, новом уровне. Более глубоком, более непредсказуемом. "Почему ему вдруг интересно, кем я хотел стать в детстве?". "Почему он спрашивает, какой мой любимый цвет?". "Почему он хочет знать, как я хочу провести время в наш свободный вечер?". "Почему ему не все равно?". Откуда возникают все эти вопросы? Это желание узнать лучше, больше? Что такого видит другой человек в Маке, что в нем загорается эта нужда проникнуться им? Странно задаваться такими вопросами, будучи старше. Но не то чтобы у Мака было много опыта, чтобы не иметь вопросы совсем. Мягко освещенная гостиная была наполнена шумными разговорами, доносящимися из разных уголков дома. Музыка негромко пробивалась сквозь гомон толпы, знакомые мелодии изредка доходили до ушей, застревая в голове продолжением песни, которую уже было невозможно расслышать за голосами людей. Маку было весело. Он был доволен тем, что его окружает, кто его окружает. Все лица были знакомы, их голоса уже стали практически родными, а алкоголь в крови только подогревал градус внезапно накатившей сентиментальности и привязанности ко всему происходящему в данный момент. Ему было тепло, как внутри, так и снаружи — помещение нагрелось от количества людей, Мак чувствовал, как его лицо раскраснелось, а внутри приятно разливалось согревающее чувство комфорта. — Знаешь, что мне только что сказала Кэт? — на месте рядом с Маком внезапно оказывается фигура, плюхаясь на диван, теплое дыхание опаляет и без того покрасневшее ухо, заставляя того покрыться мурашками от неожиданности. Твердое плечо вдавливается в его бок, и Мак опускает взгляд вниз, видя, как чужая правая рука, пусть и неосознанно, но все еще осторожно прижимается поближе к своему туловищу. Мак вопросительно мычит, его тело кренит ближе к возникшему рядом теплу. — Она получила сегодня новую настолку, сказала, что еще не открывала, но мы можем посмотреть сами, если хотим. Мак наблюдает, как губы напротив движутся, формируя какие-то слова, смысл которых не успевает дойти до слегка помутненного выпитым рассудка. Он лишь успевает уловить вопросительную интонацию под конец фразы, потому просто утвердительно мычит, для уверенности кивая откинувшейся головой. Они пробираются сквозь людей, Мак следует за широкими плечами и светлыми локонами, выглядывающими из-под кепки. Коридор, с несколькими дверьми по его бокам, оказывается приглушеннее и тише оставшейся позади гостиной. Дверь мягко защелкивается за ним, когда они входят в одну из комнат. Мак узнает в ней офис Кэт, в котором он уже неоднократно бывал, ведь за почти два года этот дом для него стал еще одним родным местом, куда можно было прийти в любой момент. Они находят коробку с настольной игрой на столе, и глаза Мака загораются, когда он узнает в ней старую игру детства, в которую они, всей его семьей, играли редкими свободными вечерами. Мак тут же начинает болтать без умолку, рассказывая об этом воспоминании, перескакивая с правил игры на забавные споры, которые постоянно возникали между ним и его старшим братом во время партий. Его голос понемногу стихает, когда Мак поднимает взгляд и натыкается на внимательные голубые глаза, слегка прикрытые расслабленными веками, на мягкую небольшую улыбку, расцветшую на знакомом лице, которое, почему-то, кажется ближе, чем тогда, в комнате, полной людей. — Что? — Ничего. Продолжай. Что было дальше? Глаза Мака прикованы к чужому рту, к тому, как губы складываются в слова, и расстояние, внезапно, кажется большой помехой, а вопрос слишком правильным. С этого рта часто вылетают такие правильные, нужные для Мака вещи, поэтому он хочет показать, насколько удачный вопрос был задан, насколько Мак ценит то, что это оказалось озвученным. Прикосновение губ к чужим оказывается мягким, едва ощутимым, и Мак сам не успел закрыть глаза, не говоря уже и о тех, что были напротив него, изумленно смотрящие, уже не такие расслабленные, как были всего секунду назад. Мак слышит, как шумно и резко втягивается воздух не его носом, чувствует инстинктивное вздрагивание от внезапного контакта. Он уже собирается отстраниться, в его голове сформировываются оправдания, шутки, отговорки, но все это стирается из его мозга в момент, когда руки мягко обхватывают его талию, а давление на губы увеличивается. Мак прикрывает глаза, отдавая право выбора в чужие руки, расслабляется, когда заднюю часть его бедер вжимают в край стола, а поцелуй становится глубже, интенсивнее. Его собственные руки находят кудрявый затылок, пальцы вплетаются в спутанный блонд, кепка с легким стуком падает на паркет. Но где проходит та грань между отношениями? Когда вы оба осознаете, что являетесь уже чем-то большим, чем просто знакомыми или друзьями? Что именно должно щелкнуть внутри, чтобы пришло понимание о новой ступени ваших взаимоотношений? Наверное, эта разница ощутима только после определенного количества времени, проведенного вместе, думает Мак. Практически все его связи, вне семьи, имели некие ограничения. Его знакомые знали о нем какую-то часть информации, которой он был готов поделиться, не углубляясь в детали. Они знали, что он живет хоккеем, но не знали, насколько сильно и насколько рано он был погружен в это. Они знали, что он любит смотреть фильмы в дороге, но не знали, какой жанр его любимый. Знали, что он не любит оставаться в тишине, но не знали, что он ненавидит засыпать в одиночестве. Наверное, длительная дружба предполагает большей отдачи и имеет высокие ставки, потому что со временем она перестает быть просто приятным совпадением интересов. Такая связь требует все больших вложений — больше времени, больше внимания, больше терпения, готовности иногда ставить отношения выше собственного комфорта. Она требует полной честности. В этом Мак не эксперт. Он знает только половину этого пути, дальше — чаще всего неизвестность. А из-за неизвестности и непредсказуемости появляется страх — это закон человеческой природы. А что, если другой человек не захочет увидеть и принять не только его яркие, впечатляющие стороны, но и уродливые, неприятные углы, спрятанные под привычным ожиданием разрыва связи? Что, если сам Мак не будет готов принять чужие слабости и противоречия? Что, если их личности подходят друг другу только на ранней стадии удобных версий себя, и если они копнут глубже, то все развалится в миг? Что, если крепкая связь все же возникает, и вы подходите друг другу, как кусочки пазлов, но напряжение от ожидания, что рано или поздно этому тоже придет конец, как и в разы до этого, не отпускает? Что, если ему надоест следовать за Маком, прижимаясь плечом к плечу, грудью к спине, рука к руке? Что, если найдется кто-то удобнее, кто-то проще, кто-то понятнее, чем Мак? Что, если Мак снова будет одинок? Тело казалось неподъемным — как только Мак запихнул себя в машину, сидение тут же поглотило его, а каждая конечность оказалось пришпиленной, без возможности сменить положение. Он и не хотел. Мак уже ничего не хотел, кроме как оказаться в постели и проспать полноценные восемь часов. Он заслужил этого. Перелет был долгим, а пересадки выматывающими, не говоря уже о том, что шлейф неоправданных ожиданий и горький привкус серебряной медали все еще держался послевкусием на языке и свербело зудом в носу. Мак не сжирал себя заживо. Уже нет. Унизительный пик истерии был пройден, остался в другой стране, на другом континенте, и он не хотел повторения. Этого точно не повторится. Раннее солнце лениво окрашивало кусочек неба в бледный, грязный оттенок голубого, видневшегося из окна со стороны пассажирского сидения. Мак наблюдал через него за проплывающими серыми облаками вдали сквозь ресницы, веки казались опухшими и тяжелыми уже долгие часы, как и голова, прижатая к подголовнику и склонившаяся к окну. Помимо едва различимого бормотания какой-то песни из радио и стабильного гудения двигателя, тишина окутывала салон автомобиля, но не была некомфортной, скорее привычно успокаивающей, заземляющей. Мак скучал по этому. Он хочет озвучить это признание вслух, но его рот и горло ощущаются онемевшими, как после наркоза у стоматолога — когда осознаешь, что можешь управлять своими мышцами, что преград нет, но неприятное чувство скованности и чего-то инородного, словно эта часть тела тебе не принадлежит, убивает все желание, и кажется лучшим решением переждать, пока не отпустит. — Ты голодный? Внезапный звук чужого голоса не пугает, потому что звучит он едва громче шуршащих звуков салона на заднем плане, но Мак все равно реагирует. С небольшой задержкой и гигантскими усилиями, но он заставляет свою голову уткнуться в подголовник затылком, какое-то время задерживая взгляд прямо перед собой, на лобовом стекле, и продолжая молчать. Через время, он все-таки переводит его выше, на зеркало заднего вида, тут же сталкиваясь с усталыми голубыми глазами. Контакт длится меньше пары секунд — Мак его разрывает. Чувство стыда и смущения накрывают по новой, теперь уже с двойной силой, когда собеседник оказывается на расстоянии вытянутой руки, а не в тысячах километрах, как было тогда, во время звонка. Он закрывает глаза, слегка мотая головой в стороны. Звонок после проигрыша был недолгим, резким, неприятным. Мак вываливал все, что накопилось в его свербящей голове за прошедшие дни, к концу того самого дня. Он продолжал, продолжал и продолжал говорить, даже когда голос сел, а речь стала окончательно неразборчивой, кроме противных звуков всхлипов, скулежа и икоты. Он не помнит, когда в последний раз испытывал подобный приступ истерики, Маку казалось, что такое осталось далеко в прошлом, в детстве, когда ты не в силах контролировать каждую из эмоций, когда не понимаешь, почему оно не прекращает вырываться из твоего тела. Но собеседник продолжал молчать, продолжал выслушивать ядовитые слова и невнятные звуки, вылетающие из его рта, не перебивая, не останавливая. Лишь потом, когда сил в Маке, наконец, не осталось, а в ушах набатом стучал пульс настолько громко, что он уже думал, что на том конце давно никого нет и удушающее, накопившееся одиночество уже начало сдавливать его горло, зазвучал неторопливый, знакомый голос, кратко и мягко дающий ему инструкции привести себя в порядок и подготовиться ко сну, а под конец, добавляя: "Я горжусь тобой, Мак. И ты должен. Встретимся через пару дней". — Тогда поступим так. Я везу нас ко мне, ты идешь в душ, и мы спим столько, сколько сможем. Идет? Мак чувствует, как уголки его губ едва уловимо дергаются вверх, а тепло сворачивается внутри. Гораздо сложнее различить дружбу и любовь, потому что по опыту его прошлых, наиболее серьезных отношений одно не было отделено от другого. Это был плавный, совсем незаметный процесс. Просто в какой-то момент это произошло. Без формальностей, без громких слов. Обе связи строятся на близости, доверии и привязанности, Мак это осознает, и возможно, здесь различий особо и нет. Особенно когда большая часть жизни проходит бок о бок с другими людьми — в раздевалках, на выездах, в автобусах после матчей, на бесконечных тренировках, где чужое присутствие становится такой же привычной частью рутины, как холод лезвий по льду или запах формы после игры. Со временем приходит умение считывать по взгляду, по движению плеч, по тому, как они молчат после поражений или смеются после тяжелых побед. И в какой-то момент желание постоянно находиться рядом с одним человеком перестает ощущаться чем-то необычным. Когда хочется делиться с ним всем, что проносится в голове, когда вы живете на орбитах друг друга, а центр притяжения снова и снова смещается только в одну сторону — границы между дружбой и чем-то большим постепенно размываются, смешиваются, образуя что-то новое, особенное, но при этом до болезненного знакомое и комфортное. Потребность в физическом контакте также присутствует в обоих моментах, и Мак не считает это чем-то странным. Почему должно быть странно показать человеку, насколько он для него важен? Почему он не может обнять друга, если под кожей зудит это желание? Почему он не может коротко поцеловать своего сокомандника в щеку, поддавшись моменту, бурлящим эмоциям и искрящемуся адреналину, показывая тем самым свою радость, свою гордость? Похлопать по спине, сжать плечо, перехватить руку в напряженный момент, прижаться боком на скамье, чтобы без слов дать понять — он рядом, он все еще здесь, и все под контролем, пока ощущение чужого тепла остается едва уловимым следом под слоями экипировки. Любовь — это любовь, она может принимать любую форму. Иногда любовь проявляет себя в привычных звонках отца перед каждой игрой, в его советах и наставлениях. Иногда она чувствуется в сообщениях от мамы с подробными инструкциями по использованию стиральной машины и приготовлению простейшего ужина. Иногда она заметна в небольших просьбах о помощи от младших брата и сестры, и по взаимным шуточным издевкам со старшим братом. Иногда крепкая дружба становится формой любви, а любовь долго маскируется под дружбу, пока один из двоих не начинает бояться потерять другого слишком сильно. Она может быть приватной, но не становится каким-то огромным секретом или грязной тайной, запертой между двумя людьми. Просто иногда нет нужды об этом кричать, демонстрировать, что-то доказывать, если происходящее устраивает обоих, и потребность в уточнениях или конкретике легко отпадает, потому что само присутствие человека рядом уже становится достаточным ответом на все вопросы. — Так что, тебе нужно будет помочь перевезти вещи или справишься сам? Большой палец не перестает скользить по экрану телефона, когда Мак слышит вопрос, раздавшийся с водительского места. Тот явно старался прозвучать максимально нейтрально, насколько это удавалось говорящему, но под конец фразы нескрываемая ухмылка все же просачивается в окончания слов, от чего глаза Мака даже не пытаются оторваться от экрана. Все кто только мог, в раздевалке и вне нее, уже пошутили на эту тему. "Пакуй вещи, дорогой, сегодня Джамбо тебя выселяет". Даже сейчас Мак отвечает на похожее сообщение, пришедшее от Эйдена. — Забавно. Больше не шути. — Забавно будет мне завтра, когда я проснусь от твоего звонка, где ты будешь слезно умолять меня помочь упаковать вещи, потому что Джо, наконец, решил избавиться от тебя, — в озвученном нет ни капли желчи или яда, лишь дружеское подтрунивание, и Мак это понимает. Он понимает и то, что никто, в том числе Джамбо, не злится по-настоящему на Мака за очередной побитый им рекорд, но оставшаяся наивность и совесть все равно поселило крохотное зернышко сомнения и неспокойствия от сегодняшнего дня. Поэтому, поддавшись остаткам эмоций и несхлынувшему адреналину после завершающей сезон игры, Мак блокирует телефон, оставляя его лежать на коленях, быстро тянет руку в сторону соседнего сидения и грубо запускает пальцы в чужой кудрявый затылок, в кои-то веки не скрытый козырьком перевернутой кепки, несильно дергая при этом за пряди. Руки на руле слегка дергаются, сжимая его крепче, но машина не сходит с маршрута, продолжая двигаться равно. — Эй! Ты нас угробить собрался? А если бы я дернулся и направил нас в ближайший столб? — Но ты же не дернулся, — выдыхает под конец слов слегка нервный смешок Мак. Его глаза остаются ненадолго прикованы к водителю, удостоверяясь, что импульсивные действия вновь сошли ему с рук, и подмечает, как в раздражении закатываются голубые глаза. Музыка в салоне продолжает играть, мелодия какой-то популярной, заедающей своим припевом в голове песни заглушает звук двигателя и шум снаружи, погружая автомобиль в свой закрытый пузырь. Мак тихо подвывает концу каждой строчки, от чего каждый раз зарабатывает фырканье в свою сторону. Его рука остается на чужом, теплом затылке, пальцы едва заметно двигаются по нему, легонько перебирая отдельные светлые кудри. — Я не ожидал, что ты поедешь за шайбой. — А как иначе? — Спасибо. Раньше Маку казалось, что одиночество выглядит иначе. Не так, как его обычно описывают. Потому что людей вокруг него всегда было слишком много: сокомандники, тренеры, случайные знакомства в новых городах, бесконечные разговоры в раздевалках, чужие голоса в наушниках поздними ночами после выездных матчей. Он никогда не оставался по-настоящему один. И, возможно, именно поэтому так долго не замечал, как постепенно привыкает к другому — к тому, что люди становятся временной частью его жизни, а затем так же естественно исчезают из нее. Привыкание. Ассимиляция. Смирение, смешанное с тревогой. Краткое прощание. Снова и снова. Сейчас, впервые за долгое время, мысль о знакомом финале не кажется чем-то, с чем можно просто смириться. И от этого становится страшно. Потому что, кажется, впервые привычный паттерн дал трещину. Сейчас все ощущалось иначе. Теперь сама мысль о том, что однажды рядом может не оказаться именно этого человека, вызывала внутри что-то слишком тяжелое, слишком живое, чтобы снова спрятать это за привычным смирением. И Мак пока не знал, хорошо это или нет, но впервые за долгое время ему действительно хотелось, чтобы кто-то остался. Мак не хотел снова оставаться один.

...

"Поехали со мной в Бостон? Мы бы могли сходить в тот ресторан, о котором я тебе рассказывал. Да, мы там фоткались с ребятами. А еще Грейс хотела сводить нас в одно место, она мне вчера о нем говорила, я тебе потом покажу. Да, я передал ей привет от тебя. Ты бы мог наконец-то встретиться с Ригни. Что? Нет, он замечательный пес! Он очень дружелюбный, я уверен, ты его полюбишь. Ладно, да, сходим с тобой и Эйденом в бар. Но если нас оттуда вышвырнут — то только из-за тебя. А после Чемпионата можем поехать к тебе. В Ванкувер. Зачем? Проведем время с твоей семьей, я же знаю, что ты по ним скучаешь. Галифакс? Да, было бы здорово, в прошлом году было весело. Я рад, что ты тогда позвал меня. И сейчас тоже. Как думаешь, ты бы смог приехать на Кейп Код? Может в конце лета? Чувак, мы можем тренироваться и там, от смены обстановки ничего не поменяется. Кстати, ты уже начал ту книгу, на которой мы все сошлись? И как тебе? Да, начало интересное, мне тоже понравилось. Нет, я еще не дошел до этого момента, так что без спойлеров. Нет, фильм и книга — это разные вещи, и от того, что мы смотрели фильм, не значит, что я хочу слышать от тебя то, что сам скоро прочитаю. Мак, заткнись. Ты такой мудак, ты в курсе? Просто помолчи хоть немного, я понимаю, что это почти невозможно, но дай мне договорить. Окей, знаешь, я уже не особо хочу слышать твою болтовню еще и на протяжении всего межсезонья. Не-а, я бы не звонил каждый час, делать мне нечего. И не скучал. Я лжец? Хочешь проверить? Я так и думал. Да, Мак, я пошутил, я бы скучал. Ты же знаешь. Да, конечно хочу, иначе зачем я вообще рассказываю тебе о возможных планах? Да. Вместе. Как иначе?"