Достоин их подвига

Барахир был героем, чья доблесть не знала границ. Берен был воистину абсолютно отчаянным: он не побоялся сунуться и в логово Моргота, ведомый лишь любовью и храбростью сердца. Лютиэн в одиночку обрушила крепость Гортхаура, победив его, и — не мечом, но песнью - повергла самоё Моргота, отняв сокровище из Черной Короны. Она стала единственной в Арде, кто оспорил и законы бытия, требуя у Намо душу погибшего возлюбленного. И вернула его — живым. Сын Берена и Лютиэн... не мог быть настолько «никаким», как помнят его каноны легенд. Представим его достойным своих великих родителей. Если бы он удался в них, впитав их отвагу и волю, а не пошел по стопам своего деда — Тингола. Итак: Диор Элухиль берет судьбу Дориата и Арды в свои руки, став тем звеном, что соединит несоединимое, бросая вызов Року и тьме. * * * Зимний лес вокруг Менегрота застыл в хрустальном безмолвии, словно сами деревья боялись шелохнуться под тяжестью грядущего. Диор Элухиль стоял у окна, глядя на то тоскливое марево, что теперь заменяло сияние Пояса. На его груди, скрытый складками простого серого плаща, покоился Наугламир, и холод золота казался почти обжигающим сквозь ткань. Король Дориата медленно обернулся к гонцу, который ждал у дверей, переминаясь с ноги на ногу. — Ты передашь это письмо лично в руки старшему из сыновей Феанаро, — произнес Диор, и голос его, чистый и глубокий, эхом отразился от сводов, лишенных былого величия. — Не ищи окольных путей. Пусть твой конь не знает отдыха, пока копыта его не коснутся камней Химринга. * * * Когда спустя дни на границах владений состоялась встреча, ветер доносил запах гари и старой крови. Маэдрос Высокий сидел в седле неподвижно, как изваяние, и лишь его единственный кулак крепко сжимал поводья. Диор вышел вперед без стражи, оставив своих спутников в тени вязов. Он смотрел в лицо Феанорингу, в глаза, видевшие свет Древ и мрак Тангородрима, и видел в них лишь бесконечную усталость. — Пояса Мелиан больше нет, Маэдрос, — начал Диор, и его слова падали весомо, точно камни в глубокую воду. — Защита пала, и лес обнажен. Но Сильмарилл, который для тебя — наследие отца, а для меня — последняя память о матери, остался. Он здесь, совсем рядом, и ты чувствуешь его зов. Маэдрос дернул бровью, и на его бледном лице отразилась тень мучительного узнавания, но Диор не дал ему заговорить, сделав шаг навстречу. — Ни один из нас не готов отступиться, — продолжал Элухиль, не отводя взгляда. — Но давай не станем приносить нашу распрю в дар Врагу, который только и ждет, когда последние из эльдар вцепятся друг другу в глотки. Твоя Клятва гонит тебя за этим Камнем, я знаю. Но твоя кровь, Маэдрос, взывает к иной справедливости. Она требует мести за деда, павшего в Форменосе, за отца, падшего под бичами пламенных демонов Удуна. Она помнит цепь на твоем запястье и годы, проведенные в муках. Там, в недрах Ангбанда, остались еще два Камня. Расставь свои приоритеты, лорд Химринга. Если ты решишь направить свой меч против Моргота, я не просто отойду в сторону. Я дам тебе войска. Все, что осталось от сил Дориата, все воины Менегрота пойдут за тобой на север. Маэдрос долго хранил молчание, и только далекий крик птицы нарушал тишину их противостояния. Наконец он заговорил, и голос его звучал как скрежет железа о камень: — Ты предлагаешь мне выбор между честью и Клятвой, смертный наследник Тингола. Он медленно спешился, его высокая фигура заслонила свет тусклого солнца. Маэдрос смотрел на Диора сверху вниз, и в его взгляде смешивались гнев и горькое уважение к той дерзости, с которой молодой король предлагал союз на краю бездны. Диор стоял прямо, не касаясь рукояти меча, ожидая ответа, который мог либо зажечь последний костер войны, либо повернуть историю Белерианда вспять. Маэдрос сузил глаза, и в их глубине вспыхнуло тяжелое, багровое пламя, пробужденное упоминанием о сокровищах, запертых в железной короне. Он медленно перевел взгляд на север, где за горизонтом, скрытый хребтами Эред Горгорот, лежал мрак Ангбанда. Его челюсть плотно сжалась, а шрам на лице побелел, проступив отчетливой полосой на бледной коже. — Ты смеешь напоминать мне о том, что я вижу в каждом своем сне, Диор? — Маэдрос сделал шаг вперед, и холодная сталь его доспехов тускло блеснула в сумерках. — Два Камня. Два Сильмарилла, томящихся в железных тисках под гнетом Врага. Ты говоришь о них так легко, будто это просто трофеи, которые ждут, когда за ними придут. Но мой отец погиб, пытаясь лишь подойти к вратам этой крепости. Мои братья теряли разум от одного осознания, что свет Древ попран стопами Моргота. Диор не отступил, его рука неподвижно лежала на перевязи, а взгляд оставался ясным и спокойным, отражая суровую решимость. — Я не говорю, что это будет легко, — ответил он, и его голос звучал ровно, без тени страха перед гневом старшего Феаноринга. — Я говорю о том, что у тебя есть выбор. Ты можешь попытаться забрать этот Камень у меня, устроив резню среди руин Менегрота, и тогда кровь эльдар окончательно отравит эти земли. Или ты можешь вспомнить, кто настоящий вор. В Ангбанде два Сильмарилла. Твой долг перед отцом и твоя Клятва велят вернуть всё, что было украдено. Так почему ты медлишь у моих границ, когда истинный враг смеется, глядя на то, как мы считаем обиды? Маэдрос потянулся к эфесу своего длинного меча, но не обнажил его, а лишь крепко сжал пальцами холодное навершие. Он тяжело дышал, и его дыхание облачками пара растворялось в морозном воздухе. — Моя Клятва не знает приоритетов, она требует всё и сразу, — глухо проговорил он, и в этом признании слышалась вся тяжесть его проклятия. — Но ты предлагаешь мне мечи Дориата. Те самые мечи, что веками прятались за Поясом Мелиан, пока мы истекали кровью на равнинах Ард-гален. Ты действительно готов вести свой народ на верную смерть под стены Тангородрима ради того, чтобы я оставил тебя в покое? Диор кивнул, и на его губах промелькнула горькая улыбка человека, который уже всё для себя решил. — Я готов вести их на битву, в которой есть смысл, — произнес он. — Смерть в бою с Морготом почетнее, чем гибель от руки сородича. Подумай, Маэдрос. Два Камня там, и один — здесь. Оставь этот мне как залог того, что наше соглашение крепко. Когда падут врата Ангбанда и два Сильмарилла вернутся к тебе, мы снова поговорим об этом. Но сейчас враг у нас один. Маэдрос долго смотрел на Диора, словно стараясь разглядеть в нем черты Берена, который смог совершить невозможное. В его душе бушевал шторм: ярость Клятвы билась о холодный расчет военачальника. Он понимал, что Диор прав, и эта правота была для него горше любого поражения. Перед внутренним взором Маэдроса на мгновение возник образ Лутиэн, чья песня когда-то сковала волю самого Темного Властелина. — У моей матери не было полков, — твердо произнес Диор, сокращая расстояние между ними, пока они не оказались лицом к лицу. — У нее не было меча, выкованного великими мастерами Нолдор. Но она вошла в самое сердце тьмы и вырвала этот Камень из черной короны. Она сделала то, на что не отважились армии. Значит, это возможно, Маэдрос. Это доказано не легендами, а моей собственной кровью. Диор положил руку на эфес своего меча, и его фигура в сумерках казалась выше и величественнее, пробуждая память о наследии Элу Тингола. — И я не хочу провести свою жизнь, просто греясь в лучах подвига моих родителей, — продолжал он, и его голос зазвучал с новой силой. — Я не собираюсь лишь хранить то, что они добыли. Поэтому я не просто дам тебе войска, лорд Химринга. Я сам приду под стены Ангбанда. Я встану рядом с тобой не потому, что мне нужны сокровища твоего отца, и не потому, что я ищу славы. Я пойду туда, потому что непобедимых врагов нет, и я готов продолжить доказывать это делом, а не словами. Мы заберем те два Камня, и тогда ни одна Клятва не будет стоять между нашими народами. Маэдрос долго молчал, всматриваясь в решительное лицо молодого короля. Его ладонь, лежащая на эфесе, мелко дрожала — не от страха, но от невыносимого напряжения, раздиравшего его душу. Слова Диора были дерзкими, почти безумными, но в них дышала та самая невозможная надежда, которую сыновья Феанора, казалось, навсегда утратили в пламени своих клятв. — Ты говоришь как тот, кто не видел дыхания Глаурунга и не слышал криков тех, кто пал в Нирнаэт Арноэдиад, — наконец выдохнул Маэдрос, и в его голосе больше не было ярости, лишь бездонная скорбь. — Но в твоих словах звучит отзвук той силы, что вела Берена сквозь Дор-ну-Фауглит. Ты предлагаешь мне не просто союз, Диор. Ты предлагаешь мне шанс умереть за нечто большее, чем проклятие моего рода. Он медленно опустил голову, глядя на свои сапоги, покрытые пылью долгих дорог и пеплом сожженных надежд. Мысль о том, что Сильмариллы могут быть возвращены без братоубийства, казалась ему прекрасным и опасным видением. — Если я соглашусь, — тихо произнес Маэдрос, поднимая взгляд, — мои братья могут не разделить моего терпения. Келегорм и Куруфин видят в тебе лишь преграду на пути к своей цели. Как ты убедишь их, что два Камня в руках Врага стоят больше, чем один в твоих руках? Диор коротко и жестко усмехнулся, и в этой усмешке на мгновение проглянуло величие древних королей, не знавших пощады к трусости. Он шагнул еще ближе, так что Маэдрос мог чувствовать холод, исходящий от Наугламира, спрятанного на груди Элухиля. — А ты напомни Келегорму, — произнес Диор, и его голос стал вкрадчивым, точно шелест листвы перед бурей. — Напомни ему о том дне, когда моя мать предложила ему идти в Ангбанд вместе с ней. Она звала его за Сильмариллами, Маэдрос. Она давала ему шанс исполнить Клятву без единой капли пролитой крови сородичей. Но он остался в Нарготронде, в безопасности за чужими стенами. С ней пошел только Хуан, его пес, и он пошел против воли прежнего владельца, потому что сердце зверя оказалось благороднее сердца хозяина. Маэдрос заметно побледнел, и его пальцы сильнее впились в рукоять меча. Упоминание о Хуане и позоре Келегорма отозвалось в нем тупой, ноющей болью, ибо он знал правду этих слов. — Расскажи брату, что тогда у него был шанс получить больше, чем один Камень, — продолжал Диор, не сводя глаз с лица собеседника. — Пусть он вспомнит свой отказ и свою слабость. Пусть стыд погасит его гнев, когда он в следующий раз решит обнажить клинок против моей семьи. Я не Келегорм, я не стану ждать за спинами других. Я зову тебя туда, где куется судьба мира. И если ты не можешь совладать со своими братьями, то цена вашей Клятве — лишь пепел и позор. Маэдрос молчал, и его высокая фигура казалась надломленной под тяжестью этого напоминания. Он слишком хорошо помнил, как Келегорм вернулся ни с чем, потеряв и верного пса, и надежду на Сильмарилл, в то время как смертный и дева совершили невозможное. — Ты бьешь в самое больное место, наследник Тингола, — глухо отозвался Маэдрос, наконец отпуская эфес меча. — Слова о Хуане и Нарготронде жгут Келегорма сильнее, чем пламя Моргота. Он не забыл тот позор, хотя и пытается скрыть его за яростью. Но ты прав. Если я не смогу убедить их сейчас, когда ты предлагаешь нам путь к искуплению, то мы действительно прокляты дважды. Он посмотрел на Диора с новой, горькой ясностью, словно впервые видя в нем не просто преграду, а возможного соратника. — Я поговорю с ними, — сказал Маэдрос, и в его голосе прозвучала сталь. — Я напомню им всё: и Ангбанд, и Нарготронд, и то, как мы теряли верных друзей. Но ответь мне, Диор, если мы выступим и если мы падем у врат, что станет с твоим народом? Ты готов оставить Дориат без короля ради этой призрачной надежды? Диор улыбнулся, и эта улыбка, лишенная горечи, на мгновение разгладила суровые черты его лица. Он посмотрел на свои руки — сильные, живые, но подвластные времени, в отличие от вечного холода камней и бессмертия эльдар. — Я смертен, Маэдрос, — произнес он, и в его голосе прозвучала странная, почти пугающая легкость. — В моих жилах течет кровь человека, чья жизнь была коротка, как искра в ночи, но ярка настолько, что опалила само Средиземье. Потому я не жаден. Я не меряю вечность годами и не цепляюсь за трон так, словно он — единственное, что у меня есть. Мой народ останется, даже если я не вернусь. У меня есть наследники, и в их жилах будет течь та же воля. Маэдрос смотрел на него, не скрывая изумления. Для него, связанного нерасторжимыми узами бессмертия и Клятвы, которая не отпускала даже после смерти, эти слова звучали как откровение из иного мира. — Ты готов бросить всё в огонь, потому что знаешь, что твой срок всё равно выйдет? — медленно спросил старший сын Феанора, пытаясь осознать эту пугающую свободу. — Я готов бросить всё в огонь, чтобы этот огонь очистил путь моим детям, — ответил Диор, расправив плечи. — Мы, смертные, умеем ценить мгновение. Если мое мгновение — это встать у врат Ангбанда и увидеть, как рушится власть Врага, то я приму этот жребий с радостью. Дориат не в камнях Менегрота и не в золоте Наугламира. Он в сердцах тех, кто помнит свет. Оставь жадность тем, кто боится конца. Я же боюсь только прожить жизнь зря, прячась за тенями прошлого. Он протянул руку, не затянутую в латную перчатку, открытую и безоружную. — Возвращайся к братьям, Маэдрос. Скажи им, что смертный король зовет их на битву, от которой они однажды уже отказались. Скажи им, что я не требую клятв, кроме одной — направить мечи на север. Я буду ждать твоего вестника до первого весеннего грома. Если он не придет — значит, судьба эльдар окончательно померкла в тени железной короны. Маэдрос долго смотрел на протянутую ладонь. Его собственная рука, искалеченная и единственная, тяжело поднялась. Он не сразу, но крепко сжал пальцы Диора. Хватка его была стальной, сухой и горячей, как старый пепел, в котором еще теплится жар. — Ты говоришь словами, которые мой отец мог бы оценить, если бы гнев не ослепил его, — глухо произнес Маэдрос. — Я приведу их, Диор. Или я приду один, но тогда мой меч будет принадлежать тебе до самого конца. Он резко развернулся, вскочил в седло и, не оглядываясь, пустил коня в галоп, скрываясь в сером мареве заснеженных деревьев. Диор остался стоять на поляне, слушая, как затихает топот копыт, и холодный ветер шевелил полы его плаща, донося с севера запах далекого, неминуемого шторма.