Скучала?

Ванильным пушистым девочкам вход воспрещён! Хотя… Разрешаю вам остаться на первой трети — там я, пожалуй, даже сли-и-ишком милый. Моим похотливым развратным кошечкам — добро пожаловать. Канона не будет. Я считаю, правила созданы для того, чтобы их нарушать, не так ли, милая? Это первый раз, когда я пробую заниматься… Кхм… Пописульками. Так что буду очень рад узнать сколько раз ты не смогла сдержаться от того, чтобы кончить. Твой Ксандр.

***

Ты сидишь на подоконнике, кутаясь в его кофту, и смотришь на улицу, окутанную мраком. Сегодня он на ночном дежурстве. Экран телефона вспыхивает — Ксандр написал. Ты открываешь сообщение, глупо улыбаясь. — Я видел, что ты недавно была онлайн. Ложись спать, — пишет он привычным командирским тоном, который ты так любишь. — Не хочу, — отвечаешь ты. — Я хочу дождаться тебя. Ты почти видишь, как он закатывает глаза, сидя в своём кабинете, с кружкой чёрного кофе и тенями под глазами. Его пальцы застывают на экране, он подбирает слова. У него это получается не всегда. Но сейчас, ночью, когда никто — даже ты — не видит, он позволяет себе быть мягче. — Спать полезно, — печатает он, и ты улыбаешься. — У тебя завтра смена на заводе. Ты будешь злая и уставшая, а мне потом это расхлёбывать. — Я всегда злая и уставшая, — парируешь ты. — Тем более спи, — приказывает он. — Я буду думать о тебе. И если я тебе приснюсь, не просыпайся слишком быстро. Мне нравится быть в твоих снах. Он замолкает. Ты смотришь на экран, и вдруг одно за другим приходят сообщения. Будто он боялся, что не успеет сказать всё. Или просто ждал удобного момента. — Знаешь, прямо сейчас я скучаю по тебе, — пишет он. — Скучаю по тому, как ты спишь. Вспоминаю твоё лицо, когда ты расслаблена. Ресницы дрожат, ты что-то шепчешь иногда. Я лежу рядом и хочу запомнить каждую секунду. Ты прижимаешь телефон к груди, чувствуя, как глаза щиплет. — Скучаю по твоим рукам. Они маленькие, но сильные. Ты гладишь меня по спине, когда думаешь, что я сплю. Я притворяюсь, чтобы ты продолжала. Потому что это самое тёплое, что я чувствовал и не хочу это нарушать. Ты вспоминаешь, как он лежал рядом, тяжело дыша во время очередного кошмара, и ты гладила его по плечам, по лопаткам, по позвоночнику, обводя глубокие шрамы. Тогда его дыхание выравнивалось, он тихо вздыхал, и ты думала, что он спит. — Скучаю по твоему смеху, когда ты запрокидываешь голову и смеёшься так, что у тебя слёзы выступают. Это редко бывает. Каждый раз, когда это случается, я чувствую себя так, будто выиграл в лотерею. Уголки твоих губ слегка приподнимаются. Ты не помнишь, когда в последний раз так смеялась. Но, видимо, он помнит. — Скучаю по тому, как ты смотришь на меня. Когда сердишься у тебя глаза горят огнем. Когда нежно — они блестят. Когда возбуждена — в них темнеет и ты смотришь из-под ресниц так, что у меня срывает крышу. Ты знаешь, как я люблю твои глаза. — Не могу дождаться, когда ты вернёшься и я увижу твои. Карий и белесый. Самые красивые в мире, — печатаешь ты, и у тебя дрожат пальцы. Он молчит. Ты думаешь, что сказала что-то лишнее. Но потом экран снова оживает. — Я сейчас приеду, — пишет он. — К чёрту дежурство. — Нет, — ты качаешь головой, хотя он не видит. — Не бросай службу. Я подожду. Мне не трудно. — Знаю, — отвечает он. — Поэтому я тебя и люблю. Ты замираешь. Он не говорит этого никогда. Ни при каких обстоятельствах. А сейчас написал. Эти три, казалось бы, простых слова. Может быть, потому что сейчас вас разделяет расстояние? — Иди уже, — пытаешься сдержать слезы умиления, печатая ответ. — А то я расплачусь, а завтра будет опухшее лицо. Макс обязательно спросит кто меня обидел. — Никто бы не посмел, — приходит ответ. — Спи, малыш. Я буду скоро. И тогда я покажу тебе, как скучал. Ты не спишь. Ты так же смотришь на улицу, на редкие огни в противоположных домах, проезжающие машины. Кутаешься в его кофту. И ждёшь, потому что знаешь — он вернётся. Экран уже погас, но ты снова касаешься его, включая подсветку. Сообщения Ксандра — маленькие маяки в этой ночной тьме. Ты перечитываешь их снова и снова, чувствуя, как внутри разливается тепло. Удивительно, как этот грубый, колючий человек умеет быть таким… мягким, когда никто не видит. Сообщение выпрыгивает снова. — Ты всё ещё не спишь, — это не вопрос. — Нет, — отвечаешь ты, и улыбка сама появляется на губах. — Я так и знал. Ты всегда была упрямой. — Ты это любишь. — Люблю. Бесит, но люблю, — соглашается он, и это слово такое простое, такое обычное заставляет снова твоё сердце трепетать. Он замолкает, и ты уже думаешь, что он уснул прямо за столом, как вдруг раздается сигнал уведомления — длинное сообщение, которое ты читаешь, затаив дыхание. — Скучаю по тому, как ты проводишь пальцами по моим волосам, — пишет он. — Ты делаешь это, когда смотришь телевизор. Даже не замечаешь. Я просто сижу рядом, а ты перебираешь пряди, и это такое… родное. Я никогда этого не говорил, но мне кажется, что я могу уснуть от твоих рук. Даже когда не хочу. Ты чувствуешь, как ком подкатывает к горлу. Ты не знала, что он замечает такие мелочи. Ты думала, он не обращает внимания — сильный, занятый, вечно куда-то спешащий Ксандр. А он замечает. — Скучаю по тому, как ты говоришь моё имя, — продолжает он. — Когда злишься — ты его выплёвываешь, будто это ругательство. Когда смеёшься — выдыхаешь. Когда мы… — он делает паузу, будто собирается с силами. — Когда я внутри тебя — ты шепчешь его, и это заставляет меня кончать быстрее. Ты проводишь пальцами по экрану, будто гладишь его лицо. — Скучаю по твоим губам. Ты кусаешь их, когда нервничаешь. И они становятся красными, припухшими. Они такие мягкие. Я хочу их целовать. Сейчас. Прямо сейчас. — Не уходи из чата, — просишь ты. — Пиши мне. Всё, что хочешь. Я буду читать. Он молчит. Ты представляешь его в пустом кабинете, при свете настольной лампы, с телефоном в руке. Он хмурится, подбирая слова. Говорить о чувствах для него сложнее, чем сражаться с Колоссами. — Ты хочешь знать, что я чувствую? — пишет он наконец. — Расскажи. — Я чувствую, что когда ты рядом, я забываю, зачем я здесь. Зачем эта война, контроль сектора, зачем эти бессонные ночи. Я просто хочу быть там, где ты. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Но я не всегда могу тебя защитить. Я не могу быть с тобой везде. И это бесит. Ты не знаешь, что ответить. — Я скучаю по тому, как ты пахнешь, — его сообщения продолжают приходить, будто он открыл ящик Пандоры. — Твой запах остаётся на моих подушках. Я не меняю их, потому что боюсь, что он исчезнет. Ты пахнешь цветами, только не спрашивай какими — я в них не разбираюсь. Ты улыбаешься сквозь слёзы. Хоть ты и не помнишь, что происходило с тобой до того, как очнулась в том злополучном темном бункере, но ты откуда-то знаешь — никто ничего подобного тебе в жизни не говорил. — И ещё ты пахнешь домом. Я не знал, что это такое, пока ты не появилась. Пока ты не начала оставлять свои вещи в моей квартире, не начала спрашивать, что я хочу на ужин, не начала спорить со мной из-за дурацких привычек.       «Это звучит как жалоба», — пытаешься привычно съязвить ты, но тут же удаляешь это сообщение, набирая новое. — Это так приятно, когда ты говоришь, что тебе нравится во мне, — твои пальцы скользят по экрану, будто гладят его. — Так мило. Ты ли это, ван Хейс? Может, у тебя отобрал телефон Макс? — Я убью Макса, — отвечает он, и ты знаешь — это шутка. Почти. — Не надо, — ты печатаешь, улыбаясь. — Он ещё нужен. Но ты мне нужен больше. — Правильный ответ, — приходит сообщение, и ты представляешь, как он откидывается на спинку стула, запускает пальцы в волосы, взъерошивая их. Ты тоже скучаешь. И ты начинаешь говорить. Изливаешь всё, что копилось, пока он был на дежурстве. Пока вы были далеко друг от друга. — Я тоже обожаю перебирать твои волнистые волосы, — пишешь ты. — Они такие мягкие, когда ты только помыл голову. Я скучаю по тому, как они скользят между пальцев. — Скучаю по твоему голосу, — продолжаешь ты, и каждое слово даётся легко, будто ты давно ждала этого момента. — Он такой бархатистый. Мёд для ушей. Особенно когда ты шепчешь мне на ухо. Особенно когда стонешь. — Ты сводишь меня с ума, — пишет он, и ты почти чувствуешь, как его пальцы дрожат. — Мне нравится смотреть тебе в глаза, — не останавливаешься ты. — В них я вижу всё — и ту боль, которую ты прячешь, и ту нежность, которую не показываешь, и ту… В общем, всё то, что не можешь сказать вслух. — Не надо, — просит он, но ты знаешь — надо. Надо, чтобы он слышал. — Нравится, как ты пахнешь, — ты закрываешь глаза, чувствуя этот запах даже на дистанции. — Когда ты не дома, я иногда вдыхаю запах твоего парадного кителя. Помнишь, ты был в нём, когда мы ходили на бал? Тогда я тебя ненавидела. Или думала, что ненавидела. И недоумевала, почему это ты меня пригласил. Он молчит. Ты слышишь тишину сквозь экран, сквозь расстояние, сквозь все те слои лжи и правды, которые были между вами. — Ксандр ван Хейс, который меня шантажировал, — продолжаешь ты. — Который подбросил ствол. Который угрожал. Который заставлял работать на себя. Который будто бы забыл, что я его спасла. И я ненавидела тебя всем сердцем. А потом поняла, что не могу дышать без тебя. — Не надо, — снова пишет он, но ты не останавливаешься. — Я люблю исследовать шрамы на твоём теле, — твои пальцы летают по дисплею, всё больше ускоряясь, будто ты боишься, что этот прекрасный момент откровения закончится. — Каждый рассказывает историю. Каждый напоминает, что ты живой, что ты выжил, что ты сильный. Но не железный. Я люблю эту родинку на твоей шее, и ту, что на подбородке. Я целовала их сотни раз, но всё равно хочу снова. — Ты убиваешь меня. — А твои густые ресницы и брови? Я могу смотреть на них вечно. Твои пухлые губы, которые я прямо сейчас хочу расцеловать. Они такие мягкие... и в то же время требовательные. И эта ухмылка, которая их трогает такая бесячая, но меня так заводит. Ты понимаешь, что ему слишком сложно что-либо ответить на это. — Так ты объясни, почему ты позвал на бал меня? — твои пальцы замирают над стеклом мобильника, потом снова двигаются. — Наверное, любая бы согласилась пойти с тобой. Лучше меня. Красивее, привлекательнее, статуснее. Кто я? Просто нелегальная гражданка Ковчега без имени и прошлого… Он не отвечает сразу. Ты смотришь на экран, и тишина длится так долго, что ты уже думаешь — он не ответит. Но потом три точки появляются, исчезают, появляются снова. Он борется с собой. Ты знаешь это. — Любая, — пишет он наконец, и ты чувствуешь, как в нём закипает что-то тёмное и давно сдерживаемое. — Это из тех дур, кто смотрел на меня, но видел во мне лишь приз или кошелёк с деньгами? Или пропуск в нужные двери. Но никогда не видел во мне человека. Кто-то хотел просто переспать, не глядя в глаза. Кто-то — иметь возможность в нужный момент бросить моё имя, чтобы кое-кого припугнуть или даже сделать так, чтобы тот бесследно исчез... Кто-то хотел воспользоваться моим положением, чтобы я закрыл глаза на нечто незаконное, что творится в секторе. Кто-то знал, что у меня влиятельный отец, но не знал какие у меня с ним отношения. Спустя паузу он продолжил. — Ты смотрела на меня так, будто я был... каким-то дерьмом. И ты была права. Я и был дерьмом. Я шантажировал, угрожал, подставлял. Но ты не сломалась. Ты злилась. Ты ненавидела меня. Однажды даже ударила в нос — сделала то, чего все так хотели, но боялись. Что ж… Это было справедливо, хоть я и жутко разозлился тогда. И знаешь, что во всей этой ненависти было самое бешеное? Ты не хотела от меня никакой выгоды. Вообще. Ни денег. Ни защиты. Ни пропуска в мою зону влияния. Просто чистая, незамутнённая ненависть. Забавно, да? Меня ненавидели столько раз, что можно было бы открыть клуб «Кому насолил ван Хейс». Но твоя ненависть — чистое искусство. И в ней было что-то... живое. Настоящее. То, чего я ещё никогда не видел. Ты перечитываешь его слова, и сердце твоё сжимается. — Ты помнишь тот вечер? — пишет он. — Ты была в чёрном платье. Волосы распущены. Ты была ослепительно прекрасна. Это заметил даже Канцлер. Я смотрел на тебя и думал — почему я не могу быть лучше? Почему я не могу быть тем, кто заслуживает твоего взгляда без ненависти? — А ты хотел заслужить? — Хотел. Даже когда я делал вид, что мне всё равно. Даже когда я манипулировал тобой, чтобы скрыть, как ты мне нужна. — Но зачем было так сложно? — твои пальцы дрожат. — Зачем все эти игры? — Потому что я не умею по-другому, — его ответ сыплет соль на рану. — Я не умею быть хорошим. Не умею говорить слова, которые ты хочешь слышать. Я умею только брать, требовать, делать больно. Разрушать то, что я люблю. Себя. И когда ты смотрела на меня с ненавистью, я думал лучше так, чем никак. — Ты идиот, — ты вытираешь слёзы, которые текут по щекам. — Твой идиот, — отвечает он. — Поэтому ты со мной. Ты сжимаешь телефон, чувствуя, какой он тёплый в твоих руках. — Я бы выбрала тебя снова, — пишешь ты. — Даже если бы знала всё, что будет. Я бы выбрала тебя. — Почему? — спрашивает он, и в этом «почему» столько боли от того, что, похоже, он никогда не был никому так нужен. — Потому что ты — это ты, — отвечаешь ты. — И я не хочу другого. Ты печатаешь эти слова, и каждое из них — укол. Не для него — для себя. Для той девчонки, которая когда-то поклялась, что никогда не подпустит к себе таких, как он. Никогда не позволит собой манипулировать, никогда не станет жертвой, никогда не полюбит того, кто смотрит на мир свысока, кому плевать на чувства других, кто идёт по головам, не оглядываясь. — Ты мой любимый редфлаг, — пишешь ты, и сердце колотится где-то в горле. — Ты знаешь, что ты манипулятор и абьюзер, ван Хейс? Что я думала, буду таких, как ты, обходить за километр. Он не отвечает сразу. Ты смотришь на экран, и тишина становится тяжёлой, почти осязаемой. Ты знаешь — он читает. И он не злится. Он знает это о себе. Знает, что он тот самый мужчина, о котором предупреждают матери дочерей с детства. Тот, кто привлекает сиянием опасности, а потом оставляет шрамы в душе. — Я и не говорил, что я хороший. — Я презирала таких, как ты, — ты продолжаешь, и слова льются сами, будто прорвало плотину. — Я смотрела на девушек, которые таяли от взгляда высокомерного красавчика, и думала — никогда. Ни за что. Я умнее. Я сильнее. Меня не проведёшь. — И что теперь? — спрашивает он, и ты не знаешь издевается он или правда хочет знать. — А теперь я лежу в кровати, тискаю телефон и жду, когда ты вернёшься с дежурства. — Влюбилась что ли? — ты знаешь, что в этот момент его губ коснулась ухмылка. — Ты невыносим, — ты закатываешь глаза и твой смех разносится по пустой комнате. — А ты — моя награда, — пишет он. — Не знаю уж за что. За всё дерьмо, что я сделал, наверное, я не заслужил тебя. Но теперь я тебя не отдам. Никому. Никогда. Ты смотришь на экран, пока он не гаснет. И думаешь — может, это и есть любовь? Не та, которую показывают в фильмах, не та, о которой пишут в книгах. А такая — больная, неправильная, полная горечи и страсти. Но настоящая. Единственная. Ваша. Уведомление о новом сообщении застаёт тебя врасплох. Ксандр. Видео. Сердце пропускает удар, когда ты нажимаешь на кнопку «Play», и изображение оживает. На экране — он. Твой Ксандр. Сидит в своём кабинете, при свете настольной лампы, которая выхватывает из темноты его усталое лицо, но с той самой ухмылкой, которую ты знаешь так хорошо. Всё так, как ты и представляла несколько минут назад. Он держит телефон одной рукой — видно, как он напряжён, как старается удержать кадр ровно. А второй рукой... Его пальцы скользят по вырезу футболки, по ключицам, по груди. Медленно. Лениво. Он никуда не торопится. Он гладит себя уверенно, чувственно, с той же властностью, с которой обычно касается тебя. Его пальцы задерживаются на сосках, обводят их кругами, и ты видишь, как он тяжело, сбито выдыхает. Твоё дыхание сбивается вслед за его. Он проводит пальцем по губам, сначала по верхней, потом по нижней, очерчивая контур. https://tinyurl.com/2mczm2ap Ты вспоминаешь, как эти губы целовали тебя, как они шептали неприличности, как они улыбались тебе той искренней улыбкой, которая только для тебя. Но прямо сейчас он ухмыляется той наглой ухмылкой, от которой у тебя внутри всё переворачивается. Он знает, что ты смотришь. Знает, что это видео заставит тебя сжимать телефон дрожащими пальцами и кусать губы. И сейчас он смотрит в камеру — карий и мутный глаза — так, будто видит тебя. Будто ты рядом. Его рука спускается ниже по ребрам, животу, его пальцы слегка проскальзывают под край брюк... Ты в предвкушении. Но тут его пальцы замирают, и он выдерживает паузу, драматичную, специально для тебя. — Скучала? — спрашивает он, и его голос неожиданно низкий и хриплый. Ты не отвечаешь. Разве что шепчешь в пустоту. Его изображение замирает. Видео кончилось. Ты чувствуешь, как внутри разливается жар, как пульсирует между ног, как тело требует продолжения. Ты отправляешь ему сообщение, только три слова: — Да. Очень сильно. Ответное сообщение от Ксандра заставляет твоё сердце биться быстрее. — Моя девочка. Хочешь продолжение? Ты не успеваешь ответить, приходит новое видео. Ты нажимаешь «Play», и вдох застревает в груди. Он сидит в кресле, откинувшись на спинку — расслабленный, но всё ещё опасный, такой родной и такой чужой одновременно. Чёрная футболка обтягивает его широкую грудь, серый расстёгнутый китель добавляет небрежности, а тактические чёрные брюки плотно обхватывают бёдра, подчёркивая каждое движение. М-м-м. Ты чувствуешь, как во рту пересохло. Он знает, на какие триггеры надавить. Ты чувствуешь это по тому, как его голос меняется — становится ниже, вкрадчивее, властнее, заставляя твоё тело откликаться раньше, чем ты успеваешь подумать. Он подносит пальцы к губам. Не спеша, будто у него бесконечно времени. Ты смотришь, не отрываясь, как его язык касается подушечек, как он облизывает их, втягивает в рот, и у тебя перехватывает дыхание. — Представь, — шепчет он, и ты слышишь, как его голос вибрирует вокруг этих пальцев, — как я так ласкаю твои сосочки. Медленно. Нежно. Языком. Губами. Зубами. Твои соски твердеют, даже без прикосновения. Ты проводишь по ним пальцами, представляя, что это его руки, его рот. Он не торопится. Он дразнит тебя специально, со знанием дела, потому что знает, как ты реагируешь на то, что он вытворяет. — А может, ты хочешь ниже? — его бровь насмешливо приподнимается, и он смотрит на тебя сквозь окошко видео, ожидая ответа. Он не может его получить, но он уже знает. Он выпрямляет два пальца — указательный и средний — а остальные прижимает к ладони. Раздвигает их, создавая промежуток между ними, и начинает двигать языком в нём — сначала осторожно, лениво, щуря глаза как довольный кот, а затем быстро, ритмично, явно имитируя что-то неприличное. Ты сглатываешь, понимая, что он показывает. Что он хочет. https://tinyurl.com/zkernkum — Представь, что это не пальцы. Представь, что это твои половые губы. А мой язык прямо между ними. Ты зажмуриваешься, от невыносимого нетерпеливого зуда внизу живота. Изнывая от желания, ты скрещиваешь и крепко стискиваешь свои бёдра, чтобы не сорваться и не начать трогать себя там. Вдоволь наиздевавшись над тобой он опускает влажную от слюны руку и слегка задирает футболку, открывая кубики пресса. Ты видишь, как его живот поднимается и опускается от тяжёлого дыхания — глубокого, размеренного, от которого у тебя самой сбивается ритм. Его пальцы скользят по упругой коже, обводят мышцы, задерживаются на дорожке волос, которая уходит ниже, под край брюк. https://tinyurl.com/38chjkre Ты предвкушаешь, не в силах отвести взгляд. Его пальцы замирают на пряжке ремня. Ты задерживаешь дыхание, ожидая, когда он расстегнёт её, но вместо этого он поднимает голову, смотрит в камеру и отрицательно качает пальцем из стороны в сторону. Снова ухмыляется. — Милая, теперь твоя очередь. Ты замираешь. Смотришь на экран, на его лицо, на его глаза, которые будто видят тебя сквозь расстояние. — Я стесняюсь... — твои пальцы дрожат, когда ты печатаешь ответ. — Я не знаю, что снять... Ты ждёшь. Секунда, другая, третья. И вот он отвечает: — Сними то, что хочешь, чтобы я увидел. Твои руки. Твои губы. Твои глаза. Мне всё равно. Я хочу видеть тебя. Ты смотришь на свой телефон, на свою комнату, на себя в зеркале — растерянную, раскрасневшуюся, сбитую с толку. Снимать видео? Для него? Слова его звучат в голове, и ты чувствуешь, как внутри разливается тепло… Не только от желания, но от того, что он хочет видеть тебя. Просто тебя. Ты улыбаешься не в камеру, а сама себе, от его слов. И поднимаешь телефон, нажимая «Rec». Видишь себя смущённую, с горящими щеками. Глубоко вздыхаешь. Получится или нет уже не важно. Ты хочешь, чтобы он увидел. Хочешь, чтобы он знал, что он с тобой делает. — Привет... — ты улыбаешься, и улыбка выходит дрожащей, настоящей, её ты не можешь контролировать. Ты смотришь в камеру, а в голове — он. Его глаза, его руки, его голос, который только что шептал для тебя и называл милой. — Твоё видео такое красивое... — ты опускаешь взгляд, не зная, куда деть руки. — Я не знаю, как мне... сделать похоже. Ты поднимаешь телефон чуть выше, чтобы было видно больше. На тебе белая обтягивающая футболка, в которой ты обычно спишь, и которую он любит сдирать с тебя по утрам. Свет падает так, что ткань становится почти прозрачной, и ты замечаешь — торчат соски. Твёрдые, напряжённые, предательски выдающие тебя. — Ой... — ты смущаешься ещё сильнее, чувствуя, как жар заливает щёки, шею, грудь. — Я не специально. Честно. Это так на меня твоё видео действует… Ты там такое языком показывал… Ты делаешь паузу, не зная, что сказать дальше. Проводишь рукой по волосам, поправляя выбившуюся прядь. Потом по шее, чувствуя, как бьётся пульс. — Я смотрела на твои руки, — продолжаешь ты тише. — Как они двигались. Как ты гладил себя. И думала, как бы я хотела быть на их месте. Проводить пальцами по твоей груди, по животу, по этим кубикам пресса... — ты улыбаешься собственной смелости. — И по тому месту, куда ты не полез. Ты специально, да? Чтобы я просила? Ты замолкаешь, смотришь в камеру, представляя, как он сейчас сидит в своём кабинете, сжимает телефон и смотрит на тебя, раскрасневшуюся, растерянную, такую по-дурацки красивую в своей неловкости. — Я хочу, чтобы ты знал, — ты облизываешь пересохшие губы. — Что я тоже скучаю. Что я тоже хочу. Что ты сводишь меня с ума. И что, когда ты вернёшься, я покажу тебе всё, что не успела показать на видео. Ты заканчиваешь запись, смотришь на получившийся ролик. Короткий, сбивчивый, такой несовершенный. Сгорая от стыда, ты отправляешь его Ксандру. Закусив губу, ощущаешь, как сердце колотится где-то в горле. Снова приходит видео. — М-м-м. Киса, мне нравится, когда ты так смущаешься. Его низкий, хриплый, текучий, как патока голос просачивается в тебя через динамик, и ты чувствуешь, как мурашки бегут по коже. Он растягивает эти слова, будто смакует их, будто физически ощущает, как каждое из них попадает в цель. — Ты сразу кажешься такой беззащитной. Как будто тебя так легко сломать... Сделать своей. Ты замираешь, слушая, как сердце стучит в ушах. — Но я знаю — это ощущение обманчиво... Он делает паузу. Ты слышишь, как он дышит тяжело, сбито. — Но ты уже моя, не так ли? Ты не в силах пошевелиться. И только смотришь на экран, на его лицо, которое стало таким серьёзным, почти суровым, и одновременно в глазах — карем и мутном — то самое, от чего у тебя подкашиваются колени. — Я хочу, чтобы ты поласкала себя. Слова падают, как капли расплавленного воска на кожу. Ты вздрагиваешь, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он не просит. Он не требует. Он утверждает. Как будто это уже произошло, как будто ты уже подчинилась. — Ты уже мокрая? Ты закусываешь губу, чувствуя, как низ живота пульсирует в ответ на его вопрос. — Подразни свои вставшие сосочки. Его голос становится тише, почти шёпотом. Ты машинально проводишь рукой по груди, чувствуя, как ткань футболки скользит по твёрдым соскам. И вздрагиваешь от собственного прикосновения, от того, что он приказал это сделать, от того, что ты подчиняешься, даже не думая сопротивляться. — Хочу смотреть на твоё лицо, искажённое удовольствием, — он смотрит в камеру, и ты знаешь, что он видит тебя даже через волны мобильной сети. Ты поднимаешь телефон, наводишь на себя. Кое-как нащупываешь кнопку «Rec». Закрыв глаза и представляя его тяжелый, прикованный к тебе взгляд, начинаешь медленно, не торопясь, гладить себя. Сначала через ткань проводишь пальцами по груди, сжимаешь её, затем по животу, спускаясь ниже. Потом задираешь футболку, открывая кожу. Ты кусаешь губы, до боли, и щёки пылают так, что кажется до них можно дотронуться и обжечься. Ты стараешься не стонать. Стараешься быть тихой, не выдавая своё возбуждение. Но получается плохо. Очень плохо. Звуки всё равно вырываются — тихие, жалобные, сбивчивые, и ты ненавидишь себя за эту слабость, и одновременно она сводит с ума — такая уязвимость перед ним, даже когда он не рядом. Твоё лицо становится жалобным. Ты видишь это в отражении экрана, когда случайно ловишь свой взгляд: полуприкрытые глаза, припухшие губы, румянец, который спустился с щёк на шею, на ключицы. Это растекается желание, которое он разжигает каждым словом, каждым вздохом. Ты дёргаешь себя за соски, сначала осторожно, потом смелее, крутишь их, теребишь, чувствуя, как они твердеют ещё больше, как по телу разбегаются искры электричества. Ты не можешь остановиться. Не хочешь. Не слушающими руками ты нажимаешь кнопку «Send». Вместо ответа поступает входящий видеозвонок. Ты принимаешь, и его лицо появляется перед тобой. Такое родное, такое близкое. Он смотрит на тебя из своего кабинета, и в его глазах — карий и будто затянутый дымкой — горит тот самый огонь, от которого у тебя всегда перехватывает дыхание. https://tinyurl.com/ycy882hd — Хочешь его увидеть? — голос густой, сиплый, но слышно каждое слово. Он не спешит. Он знает, что ты никуда не денешься. Знает, что ты смотришь, затаив дыхание, что тело уже откликается на его команды. — Ну же... Скажи это вслух. Одна его рука держит телефон, приближая к лицу, чтобы ты видела каждую эмоцию, каждое движение губ. Вторая лежит на бедре, пальцы чуть сжимаются, будто он сдерживает себя. Будто ждёт твоего слова. — Скажи, что хочешь его. Хочешь его во все свои дырочки. Хочешь скакать на нём. Хочешь увидеть, как я дрочу на тебя. Ты открываешь рот, но слова не идут. Слишком много всего — стыд, желание, страх, возбуждение — перемешалось в один тугой комок, который не даёт дышать. Ты отводишь взгляд, и он это замечает. — Смотри на меня, — приказывает он, и ты подчиняешься. — Не прячься. Я хочу видеть твои глаза, когда ты это скажешь. Ты нервно облизываешь губы, и твой голос дрожит, когда ты наконец выдыхаешь: — Хочу... Хочу увидеть. — Что именно? — он не уступает. — Скажи чётко. — Хочу увидеть, как ты дрочишь на меня, — слова вырываются быстрее, чем ты успеваешь подумать. — Хочу... Хочу тебя во все дырочки. Хочу почувствовать твой член внутри себя. — Да... Вот так, моя хорошая, послушная, — его голос из динамика как ладонь, которая гладит тебя по голове, хвалит, награждает. Ты поднимаешь глаза на экран и видишь: он кладёт свою ладонь поверх ширинки брюк. Стискивает уже вставший член через ткань, но ты видишь, как он пульсирует, как пальцы обхватывают его, чувствуя его твердость. Он усмехается. Ухмылкой, от которой ты теряешь голову, и медленно расстёгивает пряжку ремня. Не торопясь, затягивая паузу, будто специально мучает тебя ожиданием. Ты слышишь, как звенит металл, как трется кожа ремня о ткань. — Хорошая де-е-евочка, — протягивает он, и бегунок возмутительно туго ползет по ширинке. Наконец он высвобождает и обхватывает твёрдый, горячий, дёргающийся член. Он показывает тебе его крупным планом, приближая объектив. Ты видишь каждую венку, каждый миллиметр, капельку смазки на головке. — Смотри, — приказывает он. — Смотри внимательно, как я делаю это для тебя. Только для тебя. Его рука движется медленно. Сли-и-ишком медленно для того, кто так хочет тебя. Он наслаждается каждым мгновением, каждым своим движением, каждым твоим вздохом, который ты не можешь скрыть. Ты смотришь, не отрываясь, как его пальцы сжимают член у основания, как проводят вверх, собирая прозрачную капельку, как большой палец обводит головку, дразня, дразня, дразня. — Ты даже не представляешь, как я хочу быть внутри тебя, — его голос тяжелый, почти неузнаваемый. — Чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Как пульсируешь. Как произносишь моё имя. Его рука ускоряется, ритм становится чаще, и ты видишь, как напряжены его мышцы, как вздымается грудь, как он сдерживает стон, чтобы ты слышала только его дыхание — тяжелое, сбитое, прерывистое. — Ты смотришь на меня, — он смотрит в камеру, и ты со стыдом осознаешь, что он на тебя тоже. На твои глаза, твои губы, твои руки, которые непроизвольно сжимают подоконник. — Твой взгляд говорит больше, чем то, что ты могла бы сказать словами. Он замирает на секунду, сжимая член у основания, и ты слышишь, как он выдыхает шумно, облегчённо, будто только что глотнул воздуха. — Присядь на кровать. И сними эту чертову футболку, — приказывает он, и ты подчиняешься, делаешь это медленно, не отрывая от него глаз. Футболка скользит вверх, обнажая живот, грудь, ключицы. Ты бросаешь её куда-то в сторону, и он смотрит. Даже по видеозвонку ты чувствуешь, как его взгляд прожигает кожу. — Красивая, — довольно отмечает он, и его рука снова начинает двигаться. — Моя красивая. Он показывает тебе, как дрочит крупным планом, чтобы ты видела, как его член ритмично сокращается, как разбухает у головки, как натягивается кожа в такт его движениям. — Хочу, чтобы ты кончила вместе со мной, — голос срывается. — Одновременно. Ты сможешь? Но только тогда, когда я скажу. Ты киваешь, не в силах сказать ни слова. Твоя рука скользит вниз, и ты начинаешь медленно гладить себя через трусики, в такт его движениям. Вы двигаетесь в унисон, даже на расстоянии, и это кажется чудом, что два тела могут быть так близко, когда между ними километры. Ксандр иногда прерывается, когда чувствует, что слишком близко. Замирает на секунду, сжимая член у основания, тяжело дыша, и смотрит на тебя. Его взгляд — карий и затянутый пеленой — такой тяжёлый, что кажется, будто он касается тебя физически. Потом он снова начинает медленно двигаться, чтобы растянуть удовольствие, чтобы ты сходила с ума вместе с ним. Но иногда он срывается. Ускоряется так, что его рука становится почти невидимой, и он низко, протяжно стонет так, что у тебя внутри всё переворачивается. Эти стоны затмевают разум. Ты чувствуешь, как они проникают в уши, спускаются по позвоночнику, заставляют внутренние мышцы сжиматься впустую. А так хотелось бы чувствовать внутри его… Твоя рука скользит сама под ткань трусов между ног, без твоего разрешения. Ты не можешь себя сдержать, как бы ни было неловко. Как бы ни стыдно было смотреть на него, на себя, на то, что вы делаете. Пальцы гладят клитор, ласкают вход, и ты выгибаешься, чувствуя, как всё тело напрягается в предвкушении. У тебя кружится голова. Ты не понимаешь — то ли это возбуждение, то ли нехватка воздуха, то ли он. Наверное, всё вместе. Он встаёт с кресла, снимает ставшим ненужным китель и ставит камеру куда-то дальше от себя. Ты видишь, как его тело распрямляется, какое оно большое, сильное, как мышцы перекатываются под кожей. Он стоит теперь, и его член торчит вперёд, твёрдый, переполненный кровью. Он приподнимает футболку, открывая живот, кубики пресса, дорожку волос, которая уходит ниже. Ты смотришь на это, на каждый напряжённый мускул, на то, как его грудь вздымается от дыхания. Снова обхватывает член ладонью. Он запрокидывает голову, зажмуривается. Ты видишь его шею, напряжённую, с пульсирующей жилкой. Его кадык дёргается, когда он сглатывает. Он выглядит так, будто ему больно. Или хорошо. Может быть, и то, и другое. — Ты даже не представляешь, — голос хриплый, срывающийся. — Как я хочу проникнуть в тебя этим самым членом. Чувствовать, как ты течешь на него. Как твой ротик приоткрывается от удовольствия. Как снова и снова произносишь своим милым голоском: “Кса-а-андр”. Он сжимает член сильнее, стараясь удержать кулак на одном и том же месте, двигается только бедрами навстречу, коротко, резко, будто он входит в кого-то. В тебя. В своём воображении. — Я хочу трахать тебя. Сейчас. Прямо на этом столе. Среди этих бумаг и рапортов. Чтобы ты стонала подо мной и все в секторе знали, чья ты. Его бедра ускоряются, и он громко стонет, не сдерживаясь. Ты слышишь этот стон, и он отдаётся у тебя между ног, заставляет твои пальцы двигаться быстрее. — Ты мокрая? — он открывает глаза, смотрит на тебя. — Я знаю, что мокрая. Я чувствую это. Даже отсюда. Хочу слышать громче этот хлюпающий звук твоей дырочки. — Д-да… Очень мокрая… И всё из-за тебя… — твой голос дрожит, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Слова выходят сбивчиво, прерывисто, и ты ненавидишь себя за эту слабость, но не можешь с ней ничего поделать. Он смотрит на тебя через экран, карим и мутным глазами, в которых горит тот самый огонь, от которого у тебя сворачивается тугой узел в животе. Его рука не двигается, пальцы плотно сжимают член у основания так сильно, что ты видишь, как побелели костяшки. Только бедра ходят вперёд-назад, резко, широко, будто он входит в тебя каждый раз, когда подается вперёд. — Представь, детка, — его голос рычащий, почти звериный. — Представь, что это я трахаю тебя. Ебу твою мокрую щёлку. Блядь... Да... Он стонет сквозь зубы, сдерживаясь, но этот звук всё равно вырывается наружу, и ты чувствуешь, как внутри всё сжимается. — Сними эти промокшие трусики. Покажи мне свою писечку ближе, — и в голосе металл, приказ, который не терпит возражений. — Но... — ты отводишь взгляд, чувствуя, как жар снова заливает щёки, шею, грудь. Хотя куда уже больше. — Я стесняюсь... — Знаю, — он не даёт тебе спрятаться. — Поэтому и прошу. Хочу видеть, как ты краснеешь. Как смущаешься. Как сходишь с ума от того, что я смотрю. Его бедра продолжают двигаться, ритмично, настойчиво, и ты не можешь отвести взгляд от его члена, от того, как он пульсирует в его руке, как разбухает у головки. — Ты хочешь этого? — спрашивает он, и ты киваешь, не в силах сказать ни слова. — Тогда покажи. Я хочу видеть. Всю. Текущую. Готовую для меня. Ты делаешь глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится. Медленно, не торопясь, ты стягиваешь этот жалкий кусочек ткани, раздвигаешь ноги, направляя телефон так, чтобы он видел. Стыдно. Невыносимо стыдно. Но ты хочешь, чтобы он смотрел. — Вот так, — шепчет он, и его голос становится мягче, почти нежным. — Моя у-у-умница. Только я могу смотреть на тебя там. Ты проводишь пальцами по своим половым губам, чувствуя, как влажно, как горячо. Он смотрит, ты знаешь это. Ты чувствуешь его взгляд даже через все преграды. Он видит каждое твоё движение, каждое подрагивание, каждый вздох. — Раздвинь их, — просит он, и ты подчиняешься. — Хочу видеть, какая ты внутри. Ты раздвигаешь половые губы пальцами, осторожно, неловко, но делаешь. Ты показываешь ему себя всю, открытую, уязвимую, мокрую. Вход сокращается, клитор набух и торчит, требуя внимания. Он смотрит, и ты видишь, как его глаза темнеют. — Красиво, — выдыхает он. — Самая красивая киска, которую я когда-либо видел. И она моя. Ты прячешь глаза за веками не в силах вынести этого позора. — Пальцем, — командует он. — Войди в себя пальцем. Я хочу видеть. Ты вводишь палец, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг него. Ты стонешь тихо, придушенно, но он слышит. — Ещё, — требует он, и ты добавляешь второй палец. Давишь глубже, находишь то самое место, от которого темнеет в глазах. — Вот так, — его голос срывается. — Трахай себя для меня. Покажи, как ты хочешь мой член. Его рука снова начинает двигаться медленно, ритмично, в такт твоим движениям. Вы двое — одно целое. Даже сейчас когда не рядом. Ты ускоряешься, чувствуя, как оргазм накатывает. Близко, так близко… Слишком долго ты сдерживалась. Слишком долго он тебя мучал. Но ты не можешь кончить — Ксандр ещё не позволял. К тому же ты хочешь кончить с ним вместе. Хочешь смотреть, как он содрогается, как его сперма бьёт струёй. — Не смей. Я ещё не разрешал, — тут же замечает он твоё состояние. Неожиданно его голос становится мягче, вкрадчивее, но от этого не легче, он проникает под кожу, впивается в нервные окончания, заставляет каждое слово отдаваться вибрацией между ног. — Представь, — тихо роняет слова он, и ты видишь, как он проводит языком по губам. — Я позвал тебя, чтобы обсудить наш маленький секрет. Ты как всегда задерживаешь передачу товара. Я закрыл дверь кабинета, но не на ключ. Потому что так интереснее, не правда ли? Ты проглатываешь накопившуюся слюну, и этот звук, наверное, слышен ему. — Я поворачиваюсь к тебе лицом. Ты как обычно невнятно оправдываешься. Но я не слушаю тебя. Только смотрю на твои шевелящиеся губы. На твою испуганную мордашку. Медленно, шаг за шагом я приближаюсь к тебе так, что ты пятишься и стол упирается в твои ягодицы. Блядь, как же долго я ждал этого момента. Он не спешит. Он смакует каждую букву, каждую паузу, будто физически ощущает, как ты изгибаешься на другом конце, зажмурившись, пытаясь не застонать слишком громко. — Я сажу тебя на край моего стола, там, где обычно лежат папки. Я смахиваю их на пол, к чёрту. Мне плевать. Ты нелепо верещишь, размахивая руками. Но мне всё равно. Я раздвигаю твои бедра и встаю между ними. Его дыхание становится тяжелее, и ты слышишь, как скрипит кожаное кресло, он снова садится в него и откидывается назад, представляя то, что описывает. — Я беру тебя за подбородок, заставляю смотреть вверх. Твои глаза огромные, влажные смотрят на меня. В них страх и желание. Я провожу пальцем по твоим губам восхитительно мягким, припухшим. Раздвигаю их. Засовываю палец в твой рот. Ты слабо пытаешься оттолкнуть меня. Кого ты обманываешь, детка? Я давно чувствую это напряжение между нами. Ты не долго сопротивлялась. И сдалась. Ты закрываешь глаза, наверное, чтобы не осознавать полностью, что делаешь, и начинаешь сосать мой палец. Я чувствую твой влажный теплый язык. — Ксандр... — вырывается у тебя, из твоих уст это звучит как мольба. — Не перебивай, — он скалится. — Я ещё не начал. Он замолкает, и в этом молчании столько напряжения, что ты готова кричать. — Я расстегиваю твое платье. Медленно. Не торопясь. Твои соски уже твёрдые. Я провожу по ним пальцами, потом губами. Ты выгибаешься, прижимая меня к себе. Я кусаю тебя не сильно, но ощутимо. Ты стонешь. Твоя рука, которая лежала на груди, стискивает её. — Я спускаюсь ниже. Задираю подол твоего платья. Твои трусики уже мокрые. Я вижу пятно на ткани. Я провожу по нему пальцем и подношу к твоим губам. “Попробуй, какая ты сладкая”. — Ты... — ты не можешь договорить. — Мой член упирается в твою промежность через ткань, но ты чувствуешь его. Горячий. Твёрдый. Пульсирующий. Ты с ужасом осознаешь его размер. Он делает паузу, и ты слышишь, как он сглатывает слюну, словно голодный хищник, готовящийся наброситься на свою жертву. — Я наклоняюсь. Мои губы касаются твоего уха. Я шепчу: «Сейчас я трахну тебя так, что ты забудешь, как тебя зовут». Даже не расстегивая брюк в нетерпении вытаскиваю член, отодвигаю трусики в сторону и вхожу в тебя. Не давая тебе опомниться. Не дожидаясь твоего согласия. Потому что хочу этого. Ты влажная, горячая, сжимаешься вокруг меня, даже когда я только наполовину внутри. Ты зажмуриваешься, чувствуя, как внутри всё трепещет, как тело помнит его, каждую венку, каждый миллиметр. — Я двигаюсь медленно, детка. Очень медленно. Потому что хочу тебя мучить. Хочу, чтобы ты забыла своё имя. И помнила только моё. Хочу, чтобы ты умоляла меня ускориться. Я хочу слышать твои стоны. Я хочу видеть, как ты кусаешь губы, чтобы не закричать, потому что за дверью куча моих подчиненных. Его голос становится рычащим, животным. — Твои ноги обхватывают меня за талию, притягивая ближе. И стоило так ломаться всё это время? Твоя голова запрокинута. Ты говоришь моё имя снова и снова. Я ускоряюсь, потому что больше не могу сдерживаться. Я трахаю тебя так, что стол скрипит. Остальные бумаги падают на пол. Кружка с кофе летит туда же, неважно. Для меня есть только ты. Твоё тело. Твои мольбы. Ты вцепляешься пальцами в простыни, чувствуя, как стягивается низ живота, как тело уже не слушается, как ты готова умолять. — Я хочу, чтобы ты встала на колени, — его голос — приказ, который ты не можешь ослушаться. — Прямо здесь, на грязном полу. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня снизу вверх, когда мой член будет прямо перед твоим лицом. Ты почувствуешь его запах, мужской, терпкий. Ты оближешь губы, потому что хочешь попробовать. Я вижу по твоим глазам. Кого ты хотела обмануть, притворяясь скромной девочкой? Ты сглатываешь, и этот звук, наверняка донесся до его ушей. Он замолкает, и в этом безмолвии такой накал, что кажется, воздух вот-вот заискрит. — Я возьму тебя за волосы. Дёрну. Ты вскрикнешь. А потом откроешь рот, и я войду. Глубоко. Насколько смогу. Ты закашляешься, но не отстранишься. Ты будешь давиться моим членом, и мне это понравится. Тебе тоже. — Ксандр... — ты снова пытаешься прервать его, но он не даёт. — Не перебивай, — рычит он. — Я ещё не закончил. Ты не смеешь перечить. Хотя очень хочется сказать что-то в ответ. — Я буду трахать твой рот. Быстро, жёстко, не интересуясь как ты. Твои слёзы будут смешиваться со слюной и стекать по подбородку. Ты будешь выглядеть как грязная шлюха. Моя грязная шлюха. Он стискивает свой член сильнее, и ты видишь, как напряжение разливается по его телу. — Потом я выйду. Отдышусь. Посмотрю на тебя красную, заплаканную, с опухшими губами. Подниму тебя, поставлю раком так, чтобы ты лежала грудью на столе. Я буду сзади. Задеру юбку твоего платья. Войду в тебя снова резко, глубоко, до основания. Твой вскрик отдастся от стен моего кабинета. Я буду иметь тебя как животное. Твоя киска будет сжиматься вокруг меня, пульсировать, не хотеть отпускать. Я шлёпну тебя по заднице раз, потом другой. Ты станешь ещё мокрее. Я ударю снова. Я оставлю следы, которые будешь чувствовать даже завтра, переодеваясь в раздевалке и болтая с Максом. Он стонет тихо, сдавленно, и это заставляет тебя сжиматься вокруг пустоты. Там, где должен быть его член. — А когда ты, конечно же, быстро кончаешь, — ведь я самый искусный любовник во всём Ковчеге. — я не останавливаюсь. Я продолжаю трахать тебя жёстко, глубоко, потому что хочу, чтобы ты кончила ещё раз. И ещё. Пока не останется ничего, кроме меня. Внутри тебя. Ты не отвечаешь. Не можешь. Только впиваешься в корпус телефона пальцами, чувствуя, как его голос, этот низкий, опасный шёпот вплавляется в тебя, становясь частью твоей крови, твоего дыхания, твоего желания. — Ты посмотришь в окно. И будешь надеяться, что никого там нет, что никто не зайдёт в кабинет и не увидит, как я имею тебя, словно последнюю шлюху. Или наоборот? Ты захочешь, чтобы нас кто-то увидел. Увидел, как ты кончаешь, как дрожат твои прелестные ножки и закатываются глаза. Увидел, чья ты. Может, Макс? Или твой дружок Мартин? Я видел, как он смотрит на тебя. А может, и сам Канцлер заявится, после того-то как он подарил тебе розу. Сгорая от стыда, ты понимаешь, что Ксандр знает все твои грязные фантазии. — В отличие от них я не буду спрашивать чего ты хочешь. Ты не сможешь убежать от меня, даже двинуться. Моя рука в твоих волосах, я наматываю пряди на кулак, дёргаю, запрокидывая твою голову. Ты вопишь от неожиданности, от боли, от удовольствия. Я чувствую, как твоё тело напрягается, как ты пытаешься повернуться, чтобы увидеть меня, оттолкнуть. Но я не позволяю. Я хочу, чтобы ты смотрела только вперёд. На зеркало, что висит напротив нас, где отражается твоё лицо, испуганное, возбуждённое, моё. И ты видишь как я стою позади тебя и вбиваю свой член в твоё тело. Смотрю тебе в глаза через него. Твоя рука продолжает неистово теребить клитор. Ты чувствуешь, как его слова врезаются в мозг, отдаваясь истомой внизу живота. — Второй рукой я обхватываю твою шею. Не сильно сначала. Просто кладу ладонь на горло, чувствуя, как пульсирует кровь под кожей. Ты глотаешь, и я чувствую это движение. Я улыбаюсь. Я давлю сильнее так, чтобы воздух проходил с трудом. Ты начинаешь задыхаться, и твоя киска сжимается вокруг моего хуя. Тебе нравится. Я знаю. Я чувствую это по тому, как ты дрожишь. Он издает сдавленный хрип, и ты слышишь, как его рука двигается быстрее. — Я продолжаю вторгаться в твоё податливое тело. Резко. Безжалостно Так, что ты визжишь, но звук застревает в горле, потому что я всё ещё сжимаю твою шею. Твои лёгкие горят, в глазах темнеет, но ты чувствуешь только мой член. Как он растягивает тебя изнутри. Как заполняет каждый миллиметр. Его слова становятся более рваными, прерывистыми. — А потом я не двигаюсь. Я стою внутри тебя, чувствуя, как ты пульсируешь, как твои стенки с силой обхватывают меня, пытаясь притянуть глубже. Ты пытаешься двинуться сама, податься назад, насадиться ещё. Но я держу тебя за горло и волосы, не позволяя. Похотливая течная сучка, а я всегда знал какая ты на самом деле. Я хочу, чтобы ты ждала. Хотела. Умирала от желания. — Ксандр, пожалуйста… Я больше не могу… — вырывается у тебя. — Не перебивай, — резко прерывает он, и ты замолкаешь. — Я начинаю двигаться. Медленно. Медленнее, чем тебе хочется. Ты пытаешься ускориться, но я перекрываю тебе дыхание сильнее, и ты замираешь. Ты поняла — здесь главный я. Он тоже задерживает дыхание, и ты слышишь, как он борется с собой. — Я трахаю тебя так долго и мучительно. Каждый мой толчок отдаётся в твоём теле. Твои соски трутся о столешницу, и это уже начинает причинять боль. Но ты не можешь отодвинуться, я держу тебя. А потом я ускоряюсь. Я вбиваюсь в тебя так сильно, что кажется стол вот-вот развалится к чертям. Дерево врезается в твои нежные бедра. Наверняка там останутся следы, которые будут напоминать тебе как я тебя ебал. Ты пытаешься кричать, но не можешь, потому что я душу тебя. Только хрип вырывается из твоего горла, смешанный со стонами. Я оттрахаю тебя так, что утром ты не сможешь сидеть. На улице и на работе ты будешь ходить, прижимаясь к стене. Он снова ускоряется, ты слышишь этот влажный, неприличный звук и чувствуешь — его оргазм приближается, но он сдерживается. Его голос становится нечеловеческим, и ты видишь, как он облизывает пересохшие губы. Он не спрашивает чего хочешь ты. Он просто берёт своё словами, звуками, этой властью, которую ты отдала ему добровольно. — Я отпускаю твою шею. Ты делаешь глубокий вдох и тут же хватаю за волосы, запрокидывая твою голову снова. Твоя шея открыта, напряжена, беззащитна. Я наклоняюсь и кусаю её на грани болезненности, оставляя след. Я вхожу глубже, упираясь головкой в твою матку. Твой крик сливается со стоном. И это прекрасно. Ты прекрасна. Ты вздрагиваешь, крепко сдавливая телефон, чувствуя, как твоё тело откликается на его слова — желанием, жаром, влагой. Он смолкает, переводя дыхание, потому не хочет кончить раньше времени. — Я почти вытаскиваю, а потом вхожу резко, одним толчком, до основания, — каждое слово врезается в тебя, как удар. — Ты всё ещё лежишь грудью на столе, лицом вниз. Твоя задница поднята. Моя рука на твоём затылке, прижимает тебя к прохладной столешнице. Ты обездвижена. Ты вся открыта для меня, влажная, готовая, похотливая. Твои половые губы раздвигаются, обхватывают мой член. Они краснеют, распухают от каждого моего движения. Я выхожу почти полностью и снова вхожу. Быстро. Жёстко. Мои яйца шлёпают по твоему клитору, и ты стонешь громко, не сдерживаясь. И тебе уже плевать на то, что нас могут услышать. Что они поймут, чем мы тут занимаемся. Но не посмеют ничего сделать. Его рука ускоряется, и ты слышишь этот влажный ритм, как он елозит по своему члену, как кожа скользит по коже. — Я долблю твоё влагалище. Вхожу и выхожу, вхожу и выхожу. Твои стенки дёргаются, сжимаются, не хотят меня отпускать. Я чувствую каждую твою складку внутри. Ты мокрая, такая мокрая, что смазка течёт по твоему клитору, бёдрам, капает на пол, смешиваясь со слюной, которая уже стекла с твоего подбородка. Приглушенный стон вырывается из его горла, и этот звук заставляет забыть обо всем. — Ты уже близко. Я чувствую это по тому, как дрожат твои ноги, как ты пытаешься податься назад, насаживаясь глубже. Но я не позволяю. Я схвачу тебя за волосы, дёрну, запрокидывая голову. И процежу: «Не смей. Не смей кончать пока я не сказал». Ты зажмуриваешься, чувствуя, как внутри всё сжимается, как тело стремительно приближается к оргазму. — Я тарабаню тебя быстро, глубоко, не жалея. Мои бёдра врезаются в твои ягодицы. Твои побагровевшие, набухшие половые губы трутся о мой член, стимулируя тебя ещё сильнее. Блядь, как же это приятно. Твои соски трутся о шершавый стол, и ты не знаешь, то ли хочешь убежать, то ли прижаться сильнее. Ты начинаешь жалобно скулить и умолять. И тогда я сжаливаюсь над тобой: “Можно”. Ты понимаешь, что он разрешил кончить тебе в фантазии, но не в реальности. Он делает это специально. И изо всех твоих оставшихся сил ты еле сдерживаешь себя. — Ты кончаешь с криком. Я чувствую это. Твоя киска пульсирует вокруг меня. Сжимается, как сейчас мой кулак на члене. Ты такая узкая. Ты как будто пытаешься высосать из меня всё. Но я выхожу, чтобы рассмотреть твою дырочку, раздолбанную мной. Ловишь себя на мысли, что захочешь провалиться под землю на этом моменте. — Твоя киска красная, опухшая, развратная, дрожащая, продолжает сжиматься, будто ищет меня, — его голос становится почти шёпотом, но в нём сила, власть. — Даже когда ты одна. Даже когда меня нет рядом. Она знает, чья она. Он тяжело дышит, и ты слышишь, как его рука двигается по стволу, издавая чавкающие звуки. — Но я не останавливаюсь. Я снова вгоняю в тебя член и продолжаю ебать тебя даже когда ты уже кончила. Потому что хочу, чтобы ты кончила ещё раз. Я хочу выдавить из твоего тела всё, каждый всхлип, каждую каплю смазки. Ты лежишь на кровати, из последних сил удерживая телефон в руке, и его голос, низкий, хриплый, пропитанный грязью и желанием, заполняет тебя целиком. Ты уже не контролируешь своё тело, оно движется само, изгибается, ёрзает по кровати, подчиняется каждому его слову. Твоя рука скользит между ног, пальцы входят в тебя сначала один, потом два, три, растягивая, натирая стенки, как он хотел. Ты трёшь себя жёстко, почти грубо, чувствуя, как влага смешивается с потом, как простыня под тобой промокает насквозь. — Я хочу, чтобы твоя дырка растянулась прямо по размеру моего члена, — всё больше распаляется он, и ты засовываешь пальцы глубже, чувствуя, как стенки спазмируются, как они сопротивляются, но ты давишь. Ты представляешь его толстый, длинный, напряженный до предела член и в тебе становится тесно, даже когда внутри только твои пальцы. Ты раздвигаешь бёдра шире, поднимаешь телефон, показывая ему себя. Твои половые губы распухли, покраснели, клитор торчит, набухший, требовательный. Прямо как в его фантазии. Ты дрожишь, и эта дрожь передаётся через экран. — А потом я чувствую, что и сам близок. Я приказываю: «Кончи со мной, сука» — и ты кончаешь снова. Одновременно со мной. Я чувствую, как моё семя стреляет в тебя. Горячо. Густо. Обильно. Твои мышцы сокращаются, массируют мой ствол, заставляя его отдать всё до последней капли, — он стонет, и ты слышишь, как его рука совершает фрикции с неистовой скоростью, в такт твоим собственным. — Ты выдаиваешь меня полностью. Моя сперма заливает твою киску, не помещаясь там, сочится и пачкает твои половые губы. — Ты чувствуешь? — выдавливает из себя он. — Чувствуешь, как я кончаю в тебя? Как моя сперма заполняет тебя изнутри? — Да, — выдыхаешь ты, и этот голос не похож на твой. — Да, чувствую. — Давай, детка, не останавливайся, кончи для меня, — в его голосе и приказ, и мольба, от которой у тебя подкашиваются колени. Ты почти чувствуешь как горячая, густая жидкость разливается внутри тебя, как она сползает по бёдрам к ягодицам, пачкая простыню. Ты поджимаешь мышцы, пытаясь удержать её, но она всё равно вытекает, тёплая, липкая, пахнущая им. — Я сейчас, — выдыхает он, и его рука ускоряется, становится почти невидимой. — Смотри на меня. Не отводи глаз. Ты смотришь. Видишь, как он кончает — с глухим воплем, содрогаясь всем телом, его лицо искажено гримасой удовольствия. Видишь, как его сперма бьёт струёй, падая на пальцы, на живот, на брюки, на пол. Ты кончаешь следом, всё твоё тело бьётся в конвульсиях, чувствуя, как стенки сокращаются вокруг твоих пальцев. Твоя киска сжимается, будто пытается поглотить что-то, что ты бы сейчас хотела больше. Ты оставляешь пальцы внутри себя, не давая себе опустеть. Вы оба не можете отдышаться. Ты видишь, как его ноздри раздуваются и часто вздымается грудь. Тяжело переводя дыхание, он продолжил. — А когда я кончу, я не выйду. Твоя киска будет забита моей спермой. Я останусь внутри на некоторое время, чтобы она подольше была внутри тебя, впиталась в каждую складку. И когда я наконец медленно, нехотя выхожу, ты всхлипываешь от пустоты. Моя сперма вытекает из тебя, стекая по внутренней стороне твоих сочных бёдер. Твоя киска красная, опухшая, развратная продолжает подрагивать. И я знаю, что скоро ты захочешь ещё. Я запрещу тебя вытираться и заставлю тебя идти с моим семенем внутри по коридору. Пусть все видят. Пусть знают. Вы молчите несколько секунд, только ваше тяжелое, сбитое дыхание разрывает тишину. Ты не вынимаешь пальцы. Ты остаёшься внутри себя, чувствуя, как пульсация постепенно затихает, как мышцы расслабляются, как твоё тело возвращается в реальность. Ксандр прерывает безмолвие. — Моя хорошая, умничка, — приторно проговорил он, — Сегодня ты постаралась для папочки. Вон сколько смазки выделила. Мне о-о-очень понравилось. Ты смотришь на свои скользкие, липкие пальцы, насквозь мокрую простынь. На его довольную ухмылку на дисплее. На смену возбуждению приходит стыд. И ты неловко пытаешься прикрыться чем-нибудь. — Что, опять включаешь скромняжку? — с издевкой говорит он, — Да ну ты брось, я знаю все твои тайные желания. От меня ты ничего не утаишь. — А впрочем… Через несколько часов я уже буду у тебя. И ты точно не отвертишься. Он подмигивает и завершает звонок. Ты медленно опускаешь телефон на постель. Экран гаснет. Комнату заполняет тишина, не та, что была до него, а другая. Плотная, вязкая, как та влага, что осталась на белье. Ты всё ещё смотришь на свою ладонь. Скользкую. Чужую почти. Пальцы дрожат, когда ты вытираешь их о край простыни — бесполезно. И этот запах ещё пропитал всю комнату. Стыд подкатывает к щекам жаром. Ты натягиваешь одеяло до подбородка, поздно, глупо, он же не видит. Но внутри всё переворачивается от мысли, что видел. Слышал. Запомнил. Назвал тебя «хорошей» за то, от чего утром тебе будет невероятно неловко. — Скромняжка, — шепчешь ты в темноту, передразнивая его интонацию. И улыбаешься. Сквозь стеснение. Сквозь дрожь в коленях. Потому что рядом с жжением смущения живёт что-то ещё. Тёплое и родное. Та самая ниточка, которая привязала тебя к нему задолго до сегодняшней ночи. Ты закрываешь глаза и слышишь его: «Через несколько часов я уже буду у тебя». Ты прикусываешь губу и медленно ведёшь ладонью по простыне рядом с собой. По пустующей половине кровати. Она всё ещё пахнет его одеколоном. Оставляешь на ткани мокрый след там, где совсем скоро будет лежать он. Глаза слипаются, но в голове одна картинка. Он открывает дверь. Подходит, склоняется над тобой. Ухмыляется, как на экране — снисходительно, чуть хищно. И шепчет в твои губы то, от чего стыд растворяется окончательно: — Ну что, моя хорошая… скучала?