Слезы на фиалках

— А я думаю, поможет, hässliche Frösche, — прозвучало по-немецки, и Пьер похолодел. Он медленно обернулся, встречаясь взглядом с врагом, чья винтовка уже была нацелена им в спину. Смерть стояла рядом, дышала в затылок, но Пьер Дюбуа не шелохнулся. Голубые глаза его оставались спокойными, как гладь горного озера, и лишь ветер играл с его светлыми, почти белыми волосами, напоминая, что мир ещё прекрасен, несмотря ни на что.

Глава 2. Солнце среди туч

Пьер развернулся на чужой, грубый голос, но командир не успел даже моргнуть. Один единственный выстрел разорвал тишину, и тяжёлое тело командира рухнуло на траву с глухим, тоскливым стуком. Пуля вошла прямо в голову — и всё, что осталось от сурового, гранитного человека, превратилось в безжизненную плоть, истекающую кровью на изумрудной зелени. Пьер судорожно схватил оружие, но пальцы тут же вспомнили страшную правду — ни у него, ни у павшего командира не осталось ни единого патрона. Пустота. Беспомощность.

Он медленно поднял глаза на немца. Тот стоял в нескольких шагах — лысый, с неестественно блестящей кожей, в этой чёртовой, до оскомины знакомой немецкой форме. Карие глаза казались почти чёрными — бездонные колодцы, полные животной ненависти ко всему живому. Холодная, расчётливая ухмылка кривила тонкие губы, словно он уже придумал какую-то изощрённую пытку. На вид ему можно было дать лет тридцать пять — возраст, когда жестокость становится привычкой, а не слабостью.

Пьер застыл. Прошла секунда, другая, а немец не стрелял.

Почему он не стреляет в меня? — пронеслась в голове лихорадочная мысль.

А потом враг начал приближаться — медленно, с хищной грацией, наслаждаясь каждым шагом. Пьер инстинктивно попятился, но позади была только мокрая, скользкая трава.

— Französisches Fleisch, ты куда? — процедил немец с той же отвратительной усмешкой, но вдруг его лицо резко стало серьёзным, почти зловещим. — Я и выстрелить могу, не сомневайся.

Однако Пьер не испугался. Странное, почти надменное спокойствие окутало его душу. Он ухмыльнулся в ответ — не страхом, а лёгким, едва заметным осуждением, словно смотрел на провинившегося ученика.

— Ну так стреляй, — произнёс он ровно, без единой дрожи в голосе.

Немец на мгновение опешил, но затем его глаза сузились.

— Так не интересно, — прошипел он. — Ты много сможешь рассказать нам. Живым.

Но выстрел всё же прогремел. Короткий, резкий, как удар хлыста. Пуля вошла прямо в ногу Пьера, и острая, невыносимая боль пронзила всё тело. Он рухнул на влажную траву, выронив бесполезное ружьё, и мир поплыл перед глазами — зелёный, кровавый, расплывающийся в болезненном мареве. Однако даже сквозь пелену боли Пьер поднял голову и посмотрел на немца — с ненавистью, чистой и прозрачной, как горный хрусталь. А потом тьма поглотила его сознание.

Последнее, что он слышал сквозь ватную глухоту, были голоса — чужие, немецкие, равнодушно-деловые. Его куда-то грузили, волокли по земле, а затем швырнули в металлическую утробу военного автомобиля.

— Смотри, Генрих, какого лягушонка нашёл нам, — раздался тот же противный голос. — Командир умер на фронте, а этого мы оставили. Слишком красив. Да и умён — информацию выпытаем у этого Gewohnheiten.

— Адольф, ты серьёзно решил взять в плен этого? — отозвался другой голос, глубже и спокойнее

— Фридрих, ты не понимаешь, — раздражённо ответил первый. — Он был с командиром. Он знает намного больше, чем твои девки. Генрих, а ты что скажешь?

Наступила пауза. Затем третий голос — мягче, задумчивее, хотя и с металлическими нотками — произнёс:

— А что мне сказать? Как будто Адольф более прав в этой ситуации. От военного больше информации, чем от двух медсестёр. Адольф, Генрих, Фридрих... Плен... Видимо, домой я не вернусь... — мелькнула горькая мысль в угасающем сознании Пьера, и он окончательно отключился, проваливаясь в тягучую, беспросветную пустоту.

Очнулся Пьер уже в сыром и сером сарае, где пахло прелой соломой, плесенью и затхлой безнадёгой. Свет сочился сквозь щели в досках тонкими, колючими лучами, рисуя на полу длинные тени. В другом углу, съёжившись в комок, сидели две женщины. Их слёзы блестели на исхудавших лицах, и Пьер сжал зубы от несправедливости. Выглядели они совсем юными — лет по восемнадцать, не больше. Молодые девушки, а уже в плену, уже на волосок от смерти...

У одной были рыжие, мягкие волосы, струящиеся по плечам подобно тёплому, жизнеутверждающему пламени — живому огоньку среди этой серой, унылой мерзости. Другая оказалась блондинкой с почти белыми, снежными волосами, которые блестели в полумраке, словно первые сугробы на рождественское утро. Сёстры, понял Пьер. Судьба разлучила их с семьёй и бросила в эту проклятую дыру.

А буквально в метре от него сидел на корточках немец — тот самый Генрих, чей голос показался ему почти человеческим. Он аккуратно, сосредоточенно перевязывал Пьеру ногу, и от этой неожиданной, нелепой заботы сердце ёкнуло. Слишком добр для немца... Слишком не вписывается в общую картину ненависти и крови. Из последних секунд воспоминаний Пьер понял, что это действительно Генрих — тот, кто возражал против пленения, кто выглядел холодным, но внутри, кажется, хранил искру чего-то иного.

Пьер поднял глаза и встретился с изумрудными, пронзительно-зелёными глазами своего тюремщика. В них не было той животной ненависти, что окружала его повсюду — в них читалось что-то человечное, почти тёплое. Генрих выглядел снаружи холодным и строгим, его лицо застыло суровой маской, но Пьер всегда умел видеть душу в людях. Он видел её сейчас — спрятанную глубоко, скованную цепями долга, но всё же живую. Их взгляды встретились и замерли, повиснув в воздухе странной, напряжённой тишиной.

Но гляделки прервал грубый, скрипучий голос Адольфа:

— Генрих, ну что ты там возишься с этой Ratte? Давай быстрее. Нам ещё с девчонками развлечься или ты как обычно у нас весь такой правильный?

Адольф стоял в дверном проёме, и на его лице застыла мерзкая, хищная ухмылка. Он жадно, похотливо смотрел на двух девушек, сжавшихся в углу, и Пьер почувствовал, как в груди поднимается глухая, холодная ярость.

— Ты знаешь мой ответ, — спокойно, но твёрдо ответил Генрих, не отрывая взгляда от перевязки. — Я не люблю такое.

— Генрих, ты такой нудный, — скривился Адольф, отмахиваясь, словно от назойливой мухи. — Ладно, ты пока допроси этого блондина. Фридрих — ты женщин. А я пока подготовлюсь к сегодняшнему вечеру с пленными.

Он мерзко ухмыльнулся и вышел, оставив после себя запах табака и злобы. Фридрих и Генрих взяли стопки бумаг. Фридрих начал допрашивать девушек, которые дрожали мелкой, судорожной дрожью, а Генрих приблизился к Пьеру. Чёрт, близко... Буквально в метре. Пьер чувствовал его дыхание, видел, как играют блики света в изумрудных зрачках.

— Итак, ты у нас Пьер Дюбуа? Верно? — спросил Генрих, и голос его был тихим, почти доверительным.

— Да, — ответил Пьер смело, без тени страха. Он не дрожал. Даже в душе не было привычного ужаса — только усталость, въевшаяся в кости, и странное спокойствие, которое цепляло Генриха больше любых молитв.

Этот француз был другим... Генрих видел много людей за свои двадцать пять лет — жестоких, трусливых, сломленных, но Пьер Дюбуа стоял особняком. Ангельская внешность, почти прозрачная кожа, голубые глаза, в которых не было ненависти, — и такой спокойный, ровный характер. Пьер смотрел на Генриха не как на врага-немца, а как на человека, и этот взгляд проникал в самое сердце.

Сам Пьер отвечал на вопросы ловко и умело — говорил много, но ничего такого, что могло бы навести на расположение штаба. Его слова текли рекой, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.

— Ты умён, француз, — наконец произнёс Генрих, откладывая бумаги в сторону. — Знаешь, никогда не встречал таких людей.

Пьер слабо улыбнулся — не насмешливо, а скорее печально.

— Знаешь, — тихо ответил он, — ты тоже особенный. Не думал, что встречу на фронте реального человека, а не зверя. Того, кого реально можно назвать солнцем среди туч.

Генрих замер. Его изумрудные глаза расширились, а на лице мелькнуло что-то неуловимое — растерянность? Или надежда? Тишина повисла между ними, тяжелая, наполненная невысказанными словами, и в этот миг Пьер понял, что даже в самом тёмном аду можно отыскать луч света. Даже среди врагов можно встретить душу, способную на сострадание. Солнце среди туч... Он сказал это неслучайно.