Пока мы не столкнулись

Они существовали в одной вселенной полгода. Это были две параллельные прямые, которые даже в геометрии Лобачевского не имели шанса пересечься, потому что слишком много воздуха и слишком мало смелости было между ними. Марьяна была рыжим взрывом на общем фоне. Такие волосы не красят — ими рождаются на зло всем законам природы: огненные, с медным отливом, рассыпающиеся по фарфоровым плечам, которые никогда не видели южного солнца. Её называли «фарфоровой статуэткой», пока она не начинала смеяться — тогда статуэтка превращалась в беса. Длинные ноги, мальчишеские кеды и взгляд голубых глаз, который мог быть ледяным, но чаще — испепеляюще-нежным. Вика была другой породой. Смуглая, будто выточенная из дорогого красного дерева, с карими глазами, которые смотрели на мир свысока — не потому, что она была заносчивой, а потому что привыкла нести на плечах вес фамилии, денег, обязанностей. Статная, важная, с идеальной осанкой и вечно собранными в тугой узел темными волосами. Все боялись подойти к Вике первой. Даже воздух вокруг неё казался платным. Полгода они сжимались в одних лифтах, сидели в общих компаниях, не глядя друг на друга. Марьяна думала: «Стерва, даже не посмотрит на меня». Вика думала: «Слишком яркая. Такие быстро обжигают. И выгорают». Но их общие друзья — тот самый безумный клубок, где каждый был влюблен в каждого по-своему — терпеливо ждали. Анжела, усмехалась в кружку с чаем: «Две королевы на одной шахматной доске, их надо столкнуть». Дженифер лишь поджигала сигарету и шептала: «Подожди, сами упадут». Ангелина, лениво растягивала слова: «Я ставлю на Вику, она треснет первой». А Лина же только хлопала ресницами: «А мне кажется, они уже смотрят, просто делают вид, что нет». И она оказалась права. Это случилось в пятницу, в баре «Стекло», где пахло карамельным дымом и кожей курток. Марьяна стояла у стойки, опираясь локтями о липкий пластик, и пила что-то слишком сладкое для взрослого человека. Она была одна, если не считать голосов друзей за соседним столом. Ноги гудели от танцев, рыжие волосы выбились из некогда тугого пучка и падали на лицо, делая его маленьким, беззащитным, совсем не статуэточным. Вика заметила это за секунду. Как заметила бы трещину на дорогом стекле — и не смогла бы пройти мимо. — Твоя соломинка сломалась, — сказала она, подходя так тихо, что Марьяна вздрогнула. Марьяна подняла глаза. Вблизи Вика оказалась страшной. Нет, не в смысле уродства — в смысле пугающей, запретной, как пропасть. Её скулы могли резать хлеб, ресницы отбрасывали тени на щеки, а в карих глазах плавало что-то такое, от чего у Марьяны перехватило дыхание. Сладкий коктейль вдруг стал горьким. — И правда, — прошептала Марьяна, глядя на сломанную соломинку. — Весь вечер насмарку. Вика не улыбнулась. Она никогда не улыбалась первой. Но она сделала то, от чего у Дженифер за барной стойкой округлились глаза, а Анжела многозначительно подняла бровь. Она села рядом. — Я Вика. — Я знаю, — выдохнула Марьяна. — Ты дочь того самого… — Нет. Я просто Вика. А ты та самая рыжая, которая полгода смотрит сквозь меня. Марьяна покраснела. Это было заметно даже на её фарфоровой коже — по ушам, по шее, по ключицам пошел дикий, неконтролируемый пожар. — Я не смотрю, — соврала она. — Врешь, — констатировала Вика. — И это мило. Я думала, в тебе вообще нет живого.

***

Дальше всё случилось не быстро. Даже не медленно. Это случилось с той чудовищной, пугающей скоростью, с которой падают в лифте, когда у него обрывается трос. Ощущение невесомости, потом удар, потом темнота, а потом понимаешь — ты не разбилась, ты просто оказалась в другом измерении. Через неделю они курили на пожарной лестнице в обнимку, потому что октябрьский ветер дул так, что без тепла чужого тела нельзя было согреться. Марьяна чувствовала запах волос Вики — странный, дорогой, с нотами сандала и табака. Ей хотелось зарыться в них лицом и умереть. — Ты пахнешь так, будто стоишь миллион, — сказала она, шмыгнув носом. — Я и стою миллион, — ответила Вика. — Но тебе отдамся бесплатно. Марьяна рассмеялась — звонко, по-детски, тут же закашлялась от дыма. Вика смотрела на неё с ужасом и нежностью, как на котенка, который залез на дерево и не понимает, как слезать. Через месяц они уже дрались. Впервые. Громко, с битьем посуды, с хлопаньем дверьми и слезами. Марьяна ревновала Вику к её собственной тени, потому что Вика имела привычку смотреть на других девушек ровно на полсекунды дольше, чем нужно. Марьяна кричала: «Ты даже не замечаешь меня, когда рядом кто-то, у кого есть связи!» А Вика, белая от гнева, впервые в жизни повысила голос на того, кого любила: «Ты просто не умеешь быть с теми, кто может уйти!». И они расходились на два дня. Два дня, в течение которых ни одна из них не спала. Марьяна ходила по квартире Анжелы, пила её успокоительное, валила всё, что стояло на полках, и рыдала так, что Дженифер уводила Лину в другую комнату, боясь, что та начнёт заикаться. — Она меня не любит, — повторяла Марьяна, глядя на Анжелу мокрыми голубыми глазами. — Любит, — спокойно отвечала Анжела. — Как раз поэтому она ушла. Вика боится себя. Не тебя. Вика в это время сидела в машине у Ангелины, сжавшись в комок, кусая губы в кровь. Ангелина молча протянула ей бутылку воды и сказала всего одну фразу: — Если ты сейчас не поедешь к ней, ты потеряешь её навсегда. И ты будешь не дочерью своего отца. Ты просто станешь той, кто испугался любви. А это хуже, чем быть никем. И Вика поехала. В три часа ночи, под ледяным дождём, без зонта, без объяснений. Она влетела в квартиру, где Марьяна сидела на подоконнике с бокалом вина, и рухнула перед ней на колени — статусная, важная, неприступная Вика на коленях в луже от собственного мокрого пальто. — Ты больная? — прошептала Марьяна. — Да, — выдохнула Вика. — Тобой. И нет лекарства. И я больше не хочу его искать. Марьяна сползла с подоконника прямо в её объятия, и они целовались так, будто завтра не наступит. Целовались до солёного вкуса слёз, до синяков на губах, до того, как пальцы впились в плечи так сильно, что останутся следы до понедельника.

***

Их любовь была больными качелями: вверх — я тебя обожаю, раскладываю твои рыжие волосы по белой подушке и считаю каждую веснушку; вниз — ты снова смотрела на ту официантку, ты не ответила на сообщение три минуты, ты меня не любишь. Вика могла купить Марьяне бриллиантовое колье, а на следующее утро не разговаривать с ней за завтраком, потому что Марьяна пошутила при Ангелине какой-то дурацкий шрамующий шрам, который показался Вике неуважением. А Марьяна могла не спать всю ночь, готовя для Вики сложный ужин из семи блюд, а потом разбить тарелку об стену, потому что Вика пришла на час позже. Но они возвращались. Всегда. Как бумеранги, как наркоманы к дозе, как планеты к своим звёздам. Однажды, когда они сидели вшестером на крыше дома Ангелины, глядя на огни города, Лина спросила: — Вик, а ты когда поняла, что любишь Марьяну? Вика молчала так долго, что все замерли. Анжела обменялась взглядом с Дженифер, Ангелина поправила волосы. — Когда она чихнула в мою чашку с кофе на второй неделе знакомства, — наконец сказала Вика. — И извинилась так, будто у неё умер кто-то. И я поняла, что хочу слышать это извинение каждый день до конца жизни. Марьяна прыснула в кулак, а потом уткнулась лицом в плечо Вики. — А я, — прошептала она всем, но на самом деле только ей, — когда ты впервые на меня посмотрела в баре. Ты была такой надменной, что захотелось дать тебе пощёчину. И поцеловать. Сильно. Немного больно. — У нас всё больно, — усмехнулась Вика. — Зато честно, — ответила Марьяна. И они снова поцеловались — прямо при всех, при Анжеле, которая закатила глаза, при Дженифер, которая улыбнулась, при Ангелине, которая сказала «ну наконец-то, а то уже смотреть тошно», при Лине, которая прошептала «а у меня от них мурашки». Под небом, в котором не было звёзд — потому что все звёзды уже давно упали в их глаза.