сцинтилляция

Depeche Mode — «Strangelove»

London Grammar — «Nightcall»

***

Неон проникал под кожу. Уджин сидел за столиком у дальней стены и наблюдал за тем, как синий свет разрезает табачный дым на фракции. Частицы оседали на поверхности его зрачков, окрашивая всё в оттенок венозной крови. Он моргнул, но изображение не изменилось. Стрип-клуб «Эпидермис» был спроектирован так, чтобы дезориентировать. Ни одного прямого угла. Ни одного источника света, который не мерцал бы с частотой, вызывающей лёгкую эпилептическую активность в затылочной доле. Он пришёл сюда не за тем, за чем остальные. Рядом, на соседнем диване, Рюль и Джей Пак уже успели заказать два безалкогольных коктейля и сейчас спорили о том, у какой из танцовщиц более совершенная биомеханика движений. Рюль утверждал, что у брюнетки на центральном шесте. Джей настаивал на рыжей, которая работала у барной стойки. — У неё асимметрия в тазобедренном суставе, — парировал Рюль, указывая соломинкой. — Смотри, левое бедро поднимается на два сантиметра ниже правого. Это компенсаторный механизм после травмы. — А у рыжей идеальный угол наклона, — не сдавался Джей. — Позвоночник выстроен как по струне. Я бы дал ей свои премиальные. Уджин не слушал. Его внимание было приковано к сцене — не к той, где выступали девушки, а к дальней, полускрытой чёрным бархатом. Там, под светом единственного софита, стоял мужчина. Он не танцевал. Он просто стоял, прислонившись плечом к пилону, и ждал. Влажные волосы прилипли к вискам, отчего лицо казалось вырезанным из мрамора — если бы мрамор мог излучать тепло на расстоянии. Оюль. Уджин знал его имя, потому что за месяц наблюдений выучил всё. Расписание выступлений. Любимые углы обзора. График появления за кулисами. Он не знал только одного: зачем он здесь на самом деле. Научная гипотеза — самый простой ответ. Уджин писал диссертацию по нейропластичности и изучал, как экстремальные стимулы влияют на выброс дофамина. Стрип-клуб был идеальной лабораторией: яркий свет, громкая музыка, обнажённые тела. Контрольная группа в идеальных условиях. Но контрольная группа не вызывала у него тахикардию за три секунды до появления. — Ты опять пялишься, — заметил Пак, перехватив его взгляд. — У тебя слюноотделение усилилось. Это павловский рефлекс? — Я учёный, — ответил Уджин, не отрываясь от объекта. — Учёные наблюдают. — Учёные фиксируют данные в блокноте, а не облизывают губы каждые тридцать секунд. Уджин не нашёлся с ответом. Потому что Пак был прав. Оюль отделился от пилона и двинулся к сцене. Походка была текучей — как если бы его тазобедренные суставы не знали трения, как если бы суставная жидкость была заменена ртутью. Он шёл не к зрителям. Он шёл к музыке. Медленный трек с пульсацией, которая совпадала с частотой сердцебиения Уджина — сто четыре удара в минуту, верхняя граница нормы. Оюль поднял руки, запрокинул голову, и свет скользнул по его гортани, выхватывая кадык, дергающийся в такт глотку. Мышцы живота сократились, обозначая контуры прямых мышц. Кожа блестела — не от пота, а от геля, который создавал эффект влажности, иллюзию только что вышедшего из воды тела. Уджин перестал моргать. Роговица начала пересыхать, но он не чувствовал дискомфорта. Вся афферентная сигнальная система переключилась на один-единственный рецептор — зрение. — Я хочу его, — сказал Уджин вслух. Рюль поперхнулся соком. Джей уронил соломинку. — Ты… — начал Рюль. — В научном смысле, — поправился Уджин, но даже его собственные уши уловили фальшь. — Хочу изучить его двигательные паттерны. Записать электромиографию. — Ты краснеешь, — заметил Пак. — Когда учёные краснеют, это называется вазодилатация сосудов лица, и она не имеет никакого отношения к науке. Оюль закончил танец и скрылся за кулисами. Уджин успел заметить, как на его лопатке блеснула капля — не гель, а настоящий пот, выделившийся из апокринных желез в ответ на нагрузку. Уджин представил, как проводит пальцем по этой капле, собирает её в пробирку, анализирует на содержание кортизола и тестостерона. Это было научное желание. Почти. — Иди к нему, — сказал Рюль. — У тебя слюна капает на лабораторный халат. — У меня нет лабораторного халата. — Жаль. С ним ты выглядел бы убедительнее.

***

За кулисами пахло потом, лаком для волос и страхом. Уджин различал каждый компонент: молочная кислота — продукт анаэробного гликолиза в уставших мышцах, изоамилацетат — дешёвая отдушка из ведра с гелем, адреналин — тот самый запах, который выделяется, когда человек находится на грани между выступлением и срывом. Оюль сидел перед зеркалом, снимая остатки макияжа ватным диском. В отражении его глаза казались ещё темнее, чем на сцене. Они встретились взглядами, и Уджин почувствовал, как активируется его симпатическая нервная система. Ладони вспотели. Зрачки расширились. Дыхание перехватило. — Вы потерялись? — Голос Оюля был ниже, чем ожидал Уджин. Бас, резонирующий в грудной клетке, вибрирующий в грудине. — Гримёрка для артистов. Для зрителей — вон туда. Он махнул рукой в сторону зала. — Я не зритель, — сказал Уджин. — Я исследователь. — Исследователь чего? — Оюль повернулся на стуле. Теперь он сидел лицом к Уджину, развернув корпус в тазобедренном суставе. Поза была открытой, но не расслабленной. Мышцы бедра напряжены — готовность вскочить. — Двигательных паттернов. — Уджин сделал шаг вперёд. И ещё один. Расстояние сократилось до двух метров — зона, где уже можно различить пульсацию сонной артерии на шее Оюля. — Ваши движения отличаются от тех, что я видел у других танцоров. — Потому что я лучше, — без ложной скромности ответил Оюль. — Или потому что у меня старая травма. Зависит от точки зрения. — Травма? — Уджин незаметно скользнул взглядом по его телу. Поиск асимметрии занял меньше секунды. — Левое колено. Связки. Давно? Оюль моргнул. Первый признак того, что он не ожидал такого уровня наблюдения. — Три года. Несчастный случай. — Он замолчал, изучая лицо Уджина. — Вы медик? — Нейробиолог. Изучаю, как мозг перестраивается после травм. Ваше тело компенсирует недостаток стабильности в левом колене за счёт гипертрофии правой ягодичной мышцы. Видно по походке. Вы даже не замечаете. Оюль усмехнулся. Усмешка тронула уголок губ и тут же погасла — лицо вернулось в нейтральное положение. — И вы пришли в стрип-клуб, чтобы сообщить мне об этом? — Чтобы предложить поучаствовать в исследовании. Тишина. Оюль смотрел на него так, будто решал, шутят с ним или нет. Уджин выдержал взгляд — не отвёл глаза, не моргнул, не дал ни одного сигнала подчинения. Через тридцать секунд Оюль рассмеялся — низко, хрипло, с вибрацией, которую Уджин почувствовал кожей. — Вы странный, — сказал Оюль. — Мне это нравится. — Я тоже вам нравлюсь, — сказал Уджин. — Это видно по расширению зрачков. И по тому, как вы чуть наклонили голову, открывая шею. Подсознательный жест доверия. Оюль перестал смеяться. — Вы всегда такой прямолинейный? — Только когда вижу то, что хочу. Голос Уджина дрогнул на последнем слове — едва заметно, на несколько герц ниже. Оюль уловил эту дрожь. Его ноздри чуть расширились — обоняние, попытка считать феромоны, запах чужого возбуждения. — И что вы хотите? — спросил Оюль. Голос его сел. Кадык дёрнулся. Уджин сделал последний шаг. Теперь между ними было меньше метра. Он чувствовал тепло, исходящее от тела Оюля, — инфракрасное излучение, нагретое до тридцати семи и двух. — Прямо сейчас? — Уджин наклонился к его уху. — Хочу услышать, как вы скажете «да». — Вы не отступите? — Учёные не отступают. Мы собираем данные. Оюль взял его за запястье. Пальцы были горячими — сухими, но горячими. Пульс на запястье у Уджина забился чаще, и Оюль наверняка это почувствовал. — Если ты собираешь данные, — сказал Оюль, всё ещё держа его за руку, — то должен знать, что у меня есть условие. — Какое? — Мой брат. Он здесь, в клубе. Луи. Я не могу оставить его одного. — Твой брат сейчас занят спором с моими друзьями, не беспокойся, — ответил Уджин. — Они не заметят нашего отсутствия как минимум час. Оюль смотрел на него долгую секунду. Потом его пальцы сжались на запястье Уджина чуть сильнее — не больно, а собственнически. — Час, — повторил он. — Ты самоуверенный. — Я точен в расчётах. Оюль потянул его за руку, поднимаясь со стула. Теперь он стоял, и разница в росте стала очевидна — пять сантиметров, которые Уджин не мог компенсировать даже на каблуках. Но он и не пытался. Он смотрел снизу вверх, и это почему-то не было жестом подчинения. Это было ожиданием. — В подсобке есть диван, — сказал Оюль. — Не спрашивай, почему. Лучше не знать. — Я учёный. Я хочу знать всё. — Тогда иди за мной и молчи. — Оюль повернулся, увлекая его за собой. — Сейчас не время для вопросов. Сейчас время для гипотез и их проверки. Он толкнул дверь в комнату без окон. Только красный свет — аварийный, пульсирующий с частотой, которая заставляла тени плясать на стенах. И диван. Поцарапанная кожа, продавленное сиденье, запах чужого пота и дорогого парфюма. — Экспериментальная лаборатория, — сказал Уджин, оглядываясь. — Лучшее, что я могу предложить, — ответил Оюль, закрывая дверь на щеколду. — Надеюсь, твой научный метод не требует стерильности. — Требует повторяемости результатов, — сказал Уджин, делая шаг к нему. — Я планирую повторить эксперимент. Неоднократно. Оюль усмехнулся — на этот раз по-настоящему, с открытым ртом, с блеском зубов в красном свете. — Сначала докажи, что первый раз стоит повторения. Уджин не знал, кто начал. Он помнил только, что в какой-то момент его пальцы уже были в волосах Оюля — влажных, с остатками геля, который оставлял на коже липкую плёнку. Волосы скользили между пальцами, как водоросли, и это ощущение было почти неприличным — слишком интимным для первого касания. Оюль ответил. Его руки легли на талию Уджина — широкая ладонь, накрывающая поясницу, пальцы, вдавливающиеся в ткань рубашки, нащупывающие каждый позвонок. — Ты напряжен, — заметил Оюль, водя большими пальцами по паравертебральным мышцам. — Спазм в грудном отделе. Много сидишь за компьютером? — Много пишу диссертацию, — выдохнул Уджин, чувствуя, как его позвоночник поддаётся этому давлению, как расслабляются мышцы, которые были зажаты годами. — Значит, я помогу тебе снять напряжение, — сказал Оюль, наклоняясь к его шее. — Это часть эксперимента? — Да, — Уджин запрокинул голову, открывая горло. — Часть. Я измеряю… Ах… Он не договорил, потому что Оюль прикусил его шею — там, где яремная вена пульсировала ближе всего к поверхности. Зубы сжались на коже, не прорывая, но оставляя след — отпечаток, который Уджин сможет изучить в зеркале завтра утром. — Измеряешь что? — Оюль отстранился, глядя ему в глаза. В красном свете его зрачки были огромными — чёрными, бездонными. — Порог болевой чувствительности, — соврал Уджин, уже не помня, зачем пришёл. — Врёшь, — констатировал Оюль, но в его голосе не было осуждения. — Учёные не должны врать. — Учёные не должны хотеть танцоров из стрип-клуба, — парировал Уджин. — А я хочу. — Давно? — С первого твоего выхода. Три недели назад. Ты танцевал под Deftones. Оюль замер. Его дыхание на секунду остановилось — диафрагма зафиксировалась в положении вдоха. — Ты запомнили, под что я танцевал? — Я запомнил всё. Как ты двигал бёдрами. Как твои руки скользили по собственному телу. Как ты посмотрел в зал — не на кого-то конкретного, а в пустоту. Как будто искал там кого-то. — И нашел? — голос Оюля сел до шёпота. — Я сидел в последнем ряду. Тёмная одежда. Не пил, не аплодировал. Просто смотрел. Оюль закрыл глаза. Уджин видел, как под веками движутся глазные яблоки — быстрые саккады, перебор воспоминаний. — Я не видел тебя, — сказал Оюль. — Ты не должен был. Я прятался. — Зачем? — Боялся, что если ты меня увидишь, то перестанешь танцевать для меня. Оюль открыл глаза. В них было что-то такое, что заставило Уджина забыть о пульсе, дыхании, расширении зрачков. Все физиологические показатели ушли на второй план, осталось только — этот взгляд. — Иди сюда, — сказал Оюль, снова беря его за руку. Он подвёл Уджина к дивану, развернулся, садясь на продавленную кожу, и потянул его за собой — так, что Уджин оказался у него на коленях, верхом, лицом к лицу. — Ты не похож на учёного, — сказал Оюль, заправляя ему за ухо светлую прядь, выбившуюся из безупречной укладки. — Учёные носят очки. — У меня линзы. — Линзы не считаются. — Тогда считай меня не учёным. Считай просто… Уджином. Оюль провёл большим пальцем по его нижней губе — сухой, чуть потрескавшейся от волнения. — Уджин, — повторил он, пробуя имя на вкус. Губы Оюля двигались медленно, выталкивая каждый звук отдельно. — Красивое имя. Мягкое. Не подходит такому настойчивому человеку. — Я могу быть мягким. — Докажи. Уджин наклонился. Поцелуй вышел невесомым — касание губ, больше похожее на вопрос, чем на утверждение. Оюль не ответил. Он ждал. Уджин поцеловал снова — чуть дольше, чуть глубже, с намёком на язык. — Слишком осторожно, — сказал Оюль в его губы. — Ты боишься меня? — Боюсь испортить. — Не испортишь. Оюль взял его лицо в ладони — большие, горячие, с шершавыми подушечками — и притянул к себе. Поцелуй стал глубже. Язык Оюля скользнул внутрь, и Уджин почувствовал вкус — мята, кофеин, что-то ещё, сладкое, как сироп для кашля. — Твои губы, — прошептал Уджин, когда они оторвались друг от друга. — Они… — Мои губы? — Они пульсируют. Я чувствую твой пульс. Губами. Оюль усмехнулся, но усмешка вышла нервной. Его дыхание участилось — Уджин слышал это, потому что их лица были в пяти сантиметрах. Слышал и чувствовал: влажный, горячий воздух на своей коже. — Ты всегда так говоришь? — спросил Оюль. — С такими подробностями? — Я учёный. Я описываю то, что вижу. — А что ты видишь сейчас? Уджин посмотрел на него. Красный свет падал на скулы Оюля, подчёркивая их остроту. Ресницы отбрасывали тени на щёки. Губы были приоткрыты — влажные, чуть припухшие от поцелуя. — Я вижу человека, который хочет, чтобы его взяли, — сказал Уджин. — И боится попросить. Оюль резко выдохнул. Его пальцы вцепились в рубашку Уджина, смяв ткань у ворота. — Ты… — начал он, но не закончил. — Что? — Уджин наклонился ближе, касаясь губами его уха. — Скажи. Я хочу услышать. — Я хочу тебя, — выдохнул Оюль. Голос его дрожал — не от страха, от напряжения. — Хочу, чтобы ты вошел в меня. И чтобы не молчал. Говори со мной. Что угодно. Просто… Не молчи. Уджин отстранился. Посмотрел в глаза. Кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я буду говорить. А ты будешь слушать. И делать то, что я скажу.

***

Он раздевал Оюля медленно. Сначала снял с него блестящие штаны, которые держались только на одной пуговице. Стянул их вниз, наблюдая, как освобождаются бёдра — мощные, с чёткими контурами мышц, с венами, выступающими под кожей как реки на карте. — Ты красивый, — сказал Уджин, проводя ладонями по внешней стороне бёдер. — У тебя идеальный баланс между мышечной массой и подкожным жиром. Не сухо, не рыхло. Золотая середина. — Это комплимент? — Оюль откинулся на спинку дивана, глядя на него сверху вниз. — Это констатация факта. Комплиментом будет то, что я скажу дальше. — И что же? — Я хочу попробовать тебя на вкус. Оюль замер. Его бёдра напряглись под ладонями Уджина. — Где? — спросил он, и в его голосе была такая неприкрытая надежда, что Уджин почти улыбнулся. — Везде. По очереди. Но сначала — здесь. Он наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра Оюля — там, где кожа тоньше всего, где капилляры ближе к поверхности, где запах тела сильнее. Оюль дёрнулся, и Уджин удержал его за бёдра — не грубо, а весом. — Не двигайся, — сказал он в кожу. — Пусть я исследую тебя. Он целовал бедра, пах, живот. Водил языком по шраму от аппендицита — тонкой белой линии, почти невидимой в красном свете. Обводил пупок, чувствуя, как сокращаются мышцы пресса под его прикосновениями. — У тебя всё тело говорит, — сказал Уджин, поднимаясь выше. — Каждая мышца, каждый сантиметр кожи. Ты даже не замечаешь, как реагируешь. — Замечаю, — выдохнул Оюль. — Я всё замечаю. — Хорошо. Тогда скажи, что чувствуешь сейчас. Оюль посмотрел на него. Глаза блестели. — Я чувствую, что ты меня заводишь. Словами. Тем, как ты говоришь. Как будто… Как будто ты меня препарируешь, но мне это нравится. — Потому что я тебя изучаю, — сказал Уджин, накрывая его губы поцелуем. — И ты хочешь быть изученным. Он вошёл в него медленно — так медленно, что Оюль застонал, выгибаясь навстречу, вцепляясь пальцами в его плечи. — Тихо, — сказал Уджин, замирая внутри. — Чувствуешь? Как я заполняю тебя. — Чувствую, — выдохнул Оюль. Голос его сорвался на середине слова. — Пожалуйста… двигайся. — Скажи ещё что-нибудь. — Что? — Всё, что хочешь. Я хочу слышать твой голос. Оюль облизал губы. Уджин терпеливо ждал, не двигаясь, давая ему время собраться. — У тебя внутри тепло, — сказал Оюль. — Горячо. Как будто ты… Как будто ты плавишь меня изнутри. Я чувствую, как мои мышцы расслабляются, как открываются, как принимают тебя. Я давно не… Давно я не чувствовал себя таким… — Каким? — Нужным. Уджин начал двигаться — плавно, глубоко, без рывков. Каждое движение сопровождалось словом: — Ты — нужен. Ты — красивый. Ты — мой. Сейчас. На эту минуту. На эту ночь. Я не знаю, что будет завтра. Но сейчас ты мой. Оюль плакал. Не всхлипывал, не рыдал — просто слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом, падая на губы, на подбородок, на грудь. Уджин слизывал их — солёные, теплые, с привкусом катехоламинов. — Не останавливайся, — прошептал Оюль. — Пожалуйста, не останавливайся. — Не остановлюсь. Скажи, что тебе нравится. Я хочу знать. — Всё. Мне нравится всё. Как ты говоришь. Как ты смотришь. Как твой голос дрожит, когда ты входишь глубже. Ты даже не замечаешь, что дрожишь. — Замечаю, — выдохнул Уджин, ускоряясь. — Я замечаю всё. Оргазм накрыл их одновременно — волной, которая поднялась откуда-то из живота, прокатилась по позвоночнику, ударила в затылок. Уджин слышал свой крик и крик Оюля, и эти звуки смешивались, отражались от стен, возвращались обратно, множились, пока не превратились в один сплошной шум. Он упал на грудь Оюля, тяжело дыша, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра — своё и чужое. Оюль гладил его по голове, перебирая влажные волосы. — Ты был прав, — сказал Оюль после долгой тишины. — В чем? — Первый раз стоил повторения. Уджин поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх — растрёпанного, мокрого, красного от света и от ощущений. — Значит, будет второй? — Будет, — сказал Оюль. — Но сначала ты познакомишься с моим братом. Официально. Не как с учёным, который спорит о биомеханике. — А как? — Как мой парень. Уджин почувствовал, как его сердце делает внеочередное сокращение. Экстрасистола. — Я согласен, — сказал он. — Ты даже не подумал. — Я думал три недели. Этого достаточно.

***