Женатики

Единственное, что расстраивает Эндрю в их сегодняшней близости, — это необходимость снять с Нила всю одежду, которую Эндрю с настойчивой дотошностью опытного модника подбирал ему на рекламную фотосессию популярного бренда спортивных кроссовок. Нил, как обычно любитель растянуть удовольствие, медленно, с нарочитым спокойствием расстёгивает пуговицы на рубашке глубокого чернильно-синего оттенка на дрожащем от нетерпения Эндрю, сжимающем пальцами сбившиеся простыни под собой. Словно специально, нагло издеваясь, Нил игнорирует остальной надетый с иголочки элегантный наряд: чёрный облегающий лонгслив, подчёркивающий угловатую линию плеч и широкую талию, заправленный в строгие брюки оливкового цвета с острыми стрелками. Ткань вмиг становится в разы многослойней и грузной. Зудящая по ласкам чувствительная кожа упорно требует сбросить с себя весь лишний балласт и поскорее обнажиться, дабы Нил с его мастерским умением распечатывать тугие застёжки на броне Эндрю смог добраться до самых потаённых мест. Это так странно и одновременно приятно — осознавать тот факт, что тяжёлый вес мускулистого тела сверху, вопреки знакомому, привычному страху перед сильными мужчинами, способными причинить боль, заземляет беснующий рой мыслей в неспокойной черепной коробке, ласково успокаивает, утешая нервозность, и с нарастанием темпа возбуждает в Эндрю желание раствориться в безвозмездно дарящих бесконечных нежностях. Потребовалось немало усилий Бетси и работы над собой, чтобы ужас перед сексом, навевающий воспоминания о Дрейке, не мешал их близости, когда Нил после галантных любовных обхаживаний, словно самец, прихорашивающийся перед самкой, услышав согласие на продолжение и разрешение побыть сверху, наваливается на него, пригвождая к кровати, и начинает беспощадно вбиваться в Эндрю до нескрываемых вздохов и угроз не останавливаться, иначе он жестоко изобьёт Нила и заставит уйти из спорта по инвалидности. Извиваясь голодным ужом, освобождаясь от брюк, Эндрю удобно откидывается на подушку, пряча непонятно откуда взявшееся умиротворённое поднятие уголков губ в несуразном подобии человеческой улыбки. Тёплый луч утреннего солнца нагло просачивается сквозь плотные шторы, вырисовывая дорожку на лице, из-за чего Эндрю приходится, лёжа на кровати, прищуриться, вслепую ощущая, как муж творит магию между его ног. Нил, словно ощутив дискомфорт супруга на бессознательном уровне, — так же как они обычно в повседневной жизни безмолвно переглядываются, обмениваясь словами, будто в их собственном построенном мирке для слов нет места, — не отрываясь от процесса, стремясь взять глубже, слегка отодвигает их обоих, и проворный луч, проиграв, ускользает на прерывисто вздымающуюся горячую грудь. Галстук Нила, за который он был ранее притянут и словно на поводке уведён в спальню, вульгарно расслаблен и откинут на плечи. На этих же восхитительно мускулистых плечах покоятся подрагивающие в экстазе ноги Эндрю, непроизвольно сжимающиеся всякий раз, стоит Нилу расслабить горло, беря до основания. И этот дерзкий взгляд нахального идиота — дразнящий, посланный только для Эндрю, не вынимая член изо рта, — заставляет все раскалённые страстью мышцы гореть праведным гневом, безмерно злясь за спонтанный секс прямо перед важной встречей. Конечно, Эндрю мог отказать. Мог, но не хотел, поэтому сердится ещё сильнее и в отместку, специально пропуская мимо ушей недовольное шипение, дёргает на себя ранее идеально уложенные рыжие кудри. Причёска, достойная голливудских звёзд, — Эндрю посмотрел несколько видеороликов, чтобы, вооружившись различными масками, лаком для волос и феном с диффузором, добиться нужного глянцевого эффекта. Попозже он обязательно самым кровожадным методом убьёт Нила за разрушение кропотливой работы. Попозже, сначала вынудит из него пару сногсшибательных оргазмов. Нил никак не желает ускоряться. Его язык профессионального лжеца движется в собственном неторопливо изучающем ритме, словно у них впереди целая вечность, а не час до выезда. Эндрю глухо стонет сквозь зубы, когда горячий рот снова соскальзывает почти до конца, оставляя лишь влажную дорожку у самой головки, а затем медленно, мучительно медленно опускается обратно. Нил явно наслаждается каждым миллиметром, каждым судорожным вдохом Эндрю, каждой жилкой, пульсирующей под его губами. — Ты делаешь это нарочно, — выдыхает Эндрю, сильнее сжимая рыжие пряди, безуспешно силясь не потерять остатки самообладания. В ответ на справедливые обвинения — лишь короткий смешок и новая волна жара, когда Нил, игнорируя обвинение, усиливает давление языком. Эндрю приподнимается на локтях, пытаясь поймать хоть какой-то контроль над ситуацией, но собственное тело предательски отзывается на каждое движение этих прытких губ. Мышцы живота напрягаются, бёдра вздрагивают, и Нил, будто только этого и ждал, довольно хмыкает, продолжая свои мучительные пытки. На мгновение отстраняется — ровно для того, чтобы поднять этот самый дерзкий взгляд, без тени покорности, о котором Эндрю думает с раздражением и возбуждением одновременно. Мокрые губы Нила пропадают, в последний раз на прощание лизнув головку, и он, наконец-то вспомнив про остатки одежды на нетерпеливом Эндрю, стягивает прилипший к раскалённой коже лонгслив и окончательно освобождает его от брюк и нижнего белья, неудобно висящих на коленях. Без промедлений Нил приникает к излюбленному месту на шее, под ухом, заранее отодвинув висячую серебряную серёжку с чёрным камнем в форме капли, чтобы не мешала, и, не удержавшись, нахально хмыкает, ощущая ладонями появившиеся мурашки от беспорядочных поцелуев. Как щенок, добравшись до лакомства, Нил принимается настырно вылизывать шею, не упуская ни одной идеальной линии, выпирающих острых ключиц или перекатов плеч. К счастью, ему хватает благоразумия лишь поначалу нежно, и с каждой минутой всё страстнее целовать и порой царапать зубами, а не засасывать целиком, оставляя следы. И если во время превосходного минета Эндрю ещё может с натяжкой разумно мыслить, то после поцелуев в шею мозг окончательно отключается, выдавая большими красными буквами, как ошибку на компьютере, злосчастное, до боли любимое имя «НИЛ!» Пытаясь не кончить раньше полноценного секса, Эндрю всё-таки берёт всю волю в кулак: приподнимает вечно ничего не понимающего Нила за шкирку пиджака и злобно смотрит в сияющие мерцательными бликами на водной глади лазурные глаза, что ярко блистают только в присутствии своего мужа. — Эндрю... — плаксиво ноет Нил, жестоко отнятый от ласк, и делает тщетную попытку вернуться к поцелуям, но, получив коленом в бок, тут же остепеняется. — Хватит слюнявить мою шею, — не то чтобы Эндрю это не нравится, скорее наоборот, и не будь у них одного мизерного часа на уединение, пока менеджер Нила не выломал дверь дома с криками о пропущенной рекламной фотосессии, а Рене не оборвала телефон Эндрю, беспокоясь, куда пропал её друг, не придя в кафе на их встречу, Эндрю смог бы расслабиться и расплыться сладкой патокой под Нилом. — Это прелюдия. — Прелюдии закончились до брака. Раздевайся скорее. Только аккуратно сложи одежду, я не собираюсь снова гладить твои обноски. — Ты испортил всю романтику, — взъерошенный Нил, уютно объятый руками Эндрю, закатывает глаза, однако вместо очередного пинка получает утешительный поцелуй в губы и заботливое сдувание с глаз лезущих кудряшек. Приласканный быстрым чмоканьем, Нил моментально подзаряжается энергией и снимает верхнюю одежду, пока Эндрю помогает ему с низом. Опрятно сложенный под строгий взгляд Эндрю, наряд отодвигается в сторону. Полностью обнажившись, Нил, прерывисто дыша от нахлынувшего возбуждения, возвышаясь неприступной скалой, утопает в бесценном внимании Эндрю, рассматривающего его так жадно, словно видит впервые. Эндрю будет лжецом, если скажет, что его муж красив. Потому что Нил не просто красив — он прекрасней всех принцев из мультфильмов, чьи нарисованные черты бледнеют и стираются из памяти рядом с ним. Он искусней всех грациозных изваянных греческих скульптур, чей мрамор кажется грубым и мёртвым в сравнении с живым теплом его кожи, которую Эндрю привычно целует перед сном и после. Обворожительней всех высокородных мужчин на картинах, застывших в масле и лаках, потому что Нил движется — дышит, поворачивает голову, играет на поле, — и никакой виртуозный мастер не сумел бы поймать этот ускользающий свет. Эндрю знает это наверняка, потому что изучил каждую черту, каждую родинку, но всё равно всякий раз они оба, окаменев, застывают друг перед другом во время занятий любовью (как-то Нил шуточно отругал Эндрю за грязное слово «трахаться», которое тот частенько применял, обзывая их ласки, и, пусть Нил не имел в виду ничего серьёзного, Эндрю, глубоко призадумавшись, перестал это делать). Сколько бы Эндрю ни дразнил Нила, сетуя на его прилипчивую назойливость, сам он порой в тяжёлые дни, безуспешно отгоняя в голове лезущие дурные мысли и мерзкие воспоминания, не способный самостоятельно справиться с давно минувшей болью, жалобно и одновременно холодно просил пропустить утреннюю пробежку. Нил не донимал вопросами, не лез с раздражительными утешениями, молча покупал ведёрко мороженого, сладкий попкорн и устраивал вечерний просмотр фильмов с перерывами на сигареты и поцелуи. Подтянутый торс Нила с парой выпирающих кубиков словно умоляет прикоснуться к себе, и кто Эндрю такой, чтобы отказывать божественной красоте. Напряжённые жилистые руки с синими прутиками вен стыдливо дрожат, опершись о кровать по бокам от головы, держат нехилый вес спортсмена, и, пускай по плоскому животу можно ошибочно подумать, будто Нил весит как пушинка, твёрдые, благодаря упорным тренировкам, мышцы прочнее стали. Самого Эндрю тоже нельзя назвать слабаком — свой рост он с лихвой компенсирует силой, особенно применяемой в моменты общих дурашливых игр, когда Эндрю, изображая злость, ловит по всему дому смеющегося Нила и обязательно догоняет, желательно рядом с какой-нибудь плоской поверхностью (они оба прекрасно знают, что Нил поддаётся). Неохотно прервавшись от созерцания прекрасного, Нил слезает с Эндрю и на четвереньках доползает до прикроватной тумбы, роясь в шкафчике. Эндрю ненавидит ждать, особенно с поднятым членом, требующим касаний. Отруганный за долгое начало, Нил почти сразу находит нужный предмет, извлекая синий лубрикант и два презерватива. — Нет, только не синий, — машет рукой Эндрю, скривившись от отвращения. — Почему? — Нил замирает, потешно крутя в руках смазку, будто пытается разгадать, в чём проблема. — Она липкая и противная. Возьми с красным тюбиком. А эту нужно выбросить. — Деньги на ветер. — Мы миллионеры. К счастью, Нил спорить не станет, иначе бы точно получил по голове. Послушно убирает обратно и, взяв красную, задвигает ящик. Дорвавшись друг до друга, они накидываются, словно два плотоядных диких хищника, и сколько бы они ни дробили рёбра неотёсанной, всё ещё неуклюжей нежностью, вытаскивая часто бьющиеся невпопад сердца, кладя их в протянутые открытые ладони, не требуя ничего взамен, сколько бы ни вдыхали витающую в воздухе любовь, ни пили её сполна, как заботливо приготовленный кофе по утрам, им всегда было недостаточно. Общее проживание, а после и тихая свадьба без лишних праздностей и помпезности шерстяным одеялом окутывает Эндрю в промозглую зиму. Нилу уже давно разрешено прикасаться к Эндрю ниже спины, и этими привилегиями, как и большинством других разрешений, Нил с удовольствием пользовался. В какой-то момент они перестали спрашивать, и ритуальная фраза «Да или нет» растворилась в крохотных сантиметрах между их губами. В какой-то момент Эндрю, забывшись, осознал, что по привычке готовил еду на двоих, даже когда Нил уезжал на соревнования в другой город. В какой-то момент сон перестал приходить, если голова не покоилась на груди Нила, а его руки не обнимали так сильно, как только могут. В какой-то момент... что же это за момент? Эндрю хоть убей не мог вспомнить. Первый мокрый от обильной смазки палец скользит внутрь без особого труда — их вчерашняя близость, которая баюкала Эндрю получше чашки молока перед сном, помогла расслабиться, давая Нилу возможность зайти дальше фаланги. С рукой Нила на своём колене, расставив ноги шире, Эндрю, спокойный и тихий даже во время секса, наблюдает, как покрасневший муж с багряным румянцем на щеках закусывает губу, подготавливая его к проникновению. Их первый раз был неуклюж до невозможности. На третьем году обучения в Пальметто Эндрю, напоминавший дрожащий клубок боли и страха, наконец-то созрел для чего-то большего. Они сняли отель, отключили телефоны, заказали пиццу. И когда, раздетые, цепляясь друг за друга, словно в последний раз, Нил с трясущимися руками не смог открыть презерватив, пока Эндрю, поглаживая его живот, обнимал со спины, уткнувшись в волосы, они оба источали глупую робость: — Я не знаю, что делать, — испуганно признался Нил, смотря на предательские пальцы. В его потускневших глазах отчётливо отражались хрупкая надежда на продолжение вместе с боязнью навредить. — Я тоже, — неожиданно приглушённо из-за волос признался Эндрю и, минуту подумав, сознался, обнажая потаённые откровения. — Ты мой первый. Потому что Нил действительно был первым. Добровольно. Тем, кого Эндрю по-настоящему желал. Весь его сексуальный опыт строился на быстрой дрочке в колонии для несовершеннолетних, минетах с Роландом и случайных парнях без лиц в «Райских сумерках». Потому что то насилие, что злые люди вытворяли с его детским телом, нельзя назвать согласием, и Эндрю после долгих, мучительных сеансов с Бетси, и откровенных разговоров с Рене, может уверенно сказать, что в произошедшем нет его вины и случившееся никаким образом не должно влиять на его чувства к Нилу. Поэтому Эндрю отдаётся супругу без остатка. Получая ответное удовольствие. Один палец незаметно превращается в два, а после и в три, и теперь Эндрю, словно в лихорадочной горячке, мечется на белоснежных покрывалах, ёрзает, томясь в ожидании трепетной близости, страстно поглаживает возящегося с ним Нила, шершавым языком выводя мокрую дорожку по его глубоким зажившим шрамам на щеке, обрезанными кусками переходящим на грудь. Когда-то Нила ужасно трясло, стоило только прикоснуться к его прошлому, но мирная замужняя жизнь постепенно стёрла все тревоги. Податливые стенки нутра не противятся, будто узнали мужа. Будучи готовым, Эндрю уютно утыкается в шею, вдыхая родной аромат свежей хвои и чего-то неуловимого, исходящего не от мыла и шампуня, а от самого Нила, который усердно, на манер ножниц, растягивает и без того растянутого Эндрю, никогда не приступая, пока не убедится окончательно. — Так вкусно пахнет... — Эндрю ластится к нему, загоняя в лёгкие побольше успокаивающего запаха, и вдруг неожиданно осознаёт, что ядерная жидкость, разъедающая кожу, именуемая гелем Нила, пахнет химозными фруктами, а не воздушными нотками леса после дождя. — Нил, это что, мой гель для душа? Пристыженный Нил тут же вынимает пальцы и не успевает отвести раскаянный взгляд, как его грозно притягивают за уши: — Я взял первое, что попалось, — жалобный писк раздаётся в их спальне, а нахмуренный мрачной тучей Эндрю чувствует, как перспектива домашнего насилия неминуемо приближается. — Почему тебе попалось не твоё средство для посуды, а мой дорогой гель, привезённый из Германии? Ты знаешь, сколько я ждал доставку? — Мы закажем новый. — Ты закажешь новый. Не став ждать торопливых извинений, Эндрю обхватывает член Нила и направляет к своему входу, выгибаясь кривой дугой, когда Нил, изображая миловидное и безобидное выражение лица, безупречно играющее перед Мэттом и Ником, но никак не перед Эндрю, видящим его насквозь, наконец-то понимает, что от него требуется, и плавно входит, перенося весь свой вес на руки. И сколько бы страстных ночей, ленивых утренних минетов и вечерних петтингов они ни разделили вместе, ни Эндрю, ни Нил всё ещё не могут реагировать должным образом на воссоединение изнывающих, кровоточащих друг по другу разгорячённых тел странным словом на букву «Л», никогда не произнесённым вслух. Нил недостающим пазлом соединяется с Эндрю, пытающимся насадиться сильнее, хотя взобрать его глубже просто невозможно, но Эндрю всё равно попытается. Нилу остаётся только менять ритм, любовно угождая своему капризному мужу. Эндрю вцепляется мёртвой хваткой в непослушные медовые волосы. Изо рта вырывается что-то нечленораздельное, и Эндрю не может это контролировать (не то чтобы он пытается — их частный дом лишён соседей, так что они могут разгуляться по полной). Нил его не жалеет. Сразу переходит в быстрый темп, беспощадно притягивая к себе за бока. Из открытых дверей в спальню горделиво шагают Король Пушистик с блестящей шерстью и Сэр Толстый Кот МакКэттерсон, растолстевший от нового корма так сильно, что Эндрю пришлось посадить его на специальную диету и внимательно следить за рационом этого неугомонного питомца. Как обычно, полностью игнорируя хозяев, они укладываются на лежанку, принимаясь грациозно вылизывать пушистое пузо. Эндрю довольно хмыкает, мягко целуя Нила в крохотных паузах передышки. Порой он задумывается, как из хладнокровного, страшащегося всего подростка с парой заточенных ножей в рукавах он превратился в заботливого мужа, без сожалений оставившего карьеру экси на пике своей популярности и решившего постигать стезю юриспруденции (вполне успешно, учитывая, что неделю назад он выиграл крупное дело по поводу насилия над детьми и так сильно обрадовался, что позвонил удивлённым Аарону и Ники, рассказывая о своей победе). Эндрю хочет целовать огромного солнечного зайчика над собой, и он целует. Эндрю хочет царапать широкую спину короткими ногтями с чёрным лаком, и он царапает. Эндрю хочет кусать солёную на вкус ключицу, и он кусает. С Нилом Эндрю впервые разрешил себе делать то, что он хочет, а не то, что он обязан, должен исполнить для защиты своей семьи, ломая кости и выворачивая наружу кожу, получая пренебрежительные плевки вместо благодарности. Кевин давно ушёл из-под его опеки, посвятив себя спорту. У Аарона есть умная Кейтлин, держащая его в узде. Ники счастливо воспитывает приёмную дочку с Эриком. Рене удачно вышла замуж за своего коллегу-волонтёра. С Эндрю остался только Нил и их пушистые дети. Они оба вполне довольны таким раскладом. Пребывая в плавающем состоянии сладкой размеренной неги, держась за крепкие плечи, твёрдо и заботливо прикрывающие его в минуты опасности, позволяющие Эндрю расслабиться и впервые не думать о защите других, он прижимает постоянно сползающие со спины ноги, которые Нил, чертыхаясь, возвращает обратно. И только сейчас замечает, что Нил разделся не полностью, оставив подаренные Мэттом на Рождество нелепые шерстяные носки с оленями, с красной помпой на их носу. — Сними носки, — буркает Эндрю, временами забывая дышать от наслаждения, царапая спину Нила до красных ссадин. — Отстань, — вспотевший Нил слегка приподнимается, мстительно лишая Эндрю единственной возможности выражать своё недовольство — царапаться и кусаться. Запускает пальцы в свои волосы, отбрасывая назад мешающие пряди, продолжая свирепо толкаться бёдрами. — Мне холодно. — Ты похож на старого деда. Опасный блеск и игриво преобразившееся выражение лица не сулят ничего хорошего. — Думаешь, старый дед смог бы так? — последнее, что Эндрю видит, — это хитрый оскал. Весь зацелованный и покусанный, Эндрю позволяет резко перевернуть себя на живот, принимая всю длину члена Нила под новым углом, отчего в глазах начинает рябить. В былые времена за такое посягательство Эндрю устроил бы кровавую драку, в страхе ища укрытия на крыше университета, но сейчас — расплываясь на свежих простынях в любви и заботе, толкаясь в ответ на резвые, мстительные порывы Нила, ощущая, как сильные руки держат его за талию и иногда успокаивающе гладят по спине, он не боится. Он знает, что в их спальне ему некого бояться. Это замужество или возраст сделало его таким мягким? — Придурок, — уткнувшись в подушку, смирившийся с опозданием и возможным разрывом контракта Нила с рекламным агентством, Эндрю тихо постанывает при каждом глубоком толчке. — Заткнись. Вечно голодные кошки, проснувшись, позёвывают и лениво топают на кухню, на запах вкусного корма. Солнце на голубом небосводе сквозь шторы озаряет их медленно тлеющие от страсти тела приятным теплом. В объятиях Нила Эндрю впервые понимает, что может назвать себя счастливым.