Перста его легки, как сон

«Знаешь, что нынче говорил с умнейшим человеком в России?» — Николай I, сказано Д. Н. Блудову после встречи с Пушкиным.

Путь из Михайловского был мучительно долгим, несмотря на то, что экипаж мчался с огромной скоростью. Рассвет только прорезал небо, а он был уже на въезде в Москву. Но, к сожалению, не один: как только он переставал мечтательно глядеть на мир в окно экипажа, глаза тут же вперивались во взгляд фельдъегеря, сидящего напротив и всю ночь почти не отрывавшего от него глаз. Интересно, он всегда так четко и бестактно выполняет свои обязанности, или это особый указ Царя? Единственное, что спасало — мысль о последнем стихе в блокноте, черновик которого он пытался дописать ровно до того момента, когда в усадьбе начался переполох. Арина Родионовна вся извелась там и это гложило. Оставалось лишь надееться, что это не арест, как его убеждали, и у него ещё будет возможность забрать вещи и объясниться перед дорогой няней. *** Подходя к царской резиденции, он лишь стряхнул пыль и грязь с шинели и поправил воротник рубахи, которая не была самой подходящей для визитов к царю. В Чудов Монастырь изнутри был невероятно красив — насколько красив был и весь Кремль целиком. Мерным и быстрым звоном отдавались звуки шагов его провожатого до личного кабинета императора. Должно быть, мужчина был в туфлях с каблуком. После разрешения войти, провожатый закрыл дверь, оставив Пушкина с царём наедине. Как сказал сам Государь: "Оставить их для разговора с глазу на глаз" Николай Павлович Романов, высокий и статный, в живую выглядел ещë опаснее и элегантнее, чем о нëм говорили. Он стоял у большого окна спиной к свету, отчего нельзя было прочитать, о чем же тот думает. Также мешали лучи яркого солнца, бьющие в глаза. Приходилось щуриться, отчего положения становилось ещё более невыгодным для поэта. Но, даже несмотря на все это, Пушкин был уверен: царь упивается его беззащитностью и разницей в статусах, а этот точно выверенный спектакль подчеркивал его мысли. — Пушкин, известный поэт, подающий много надежд, а после, сосланный в ссылку для "его же блага". Но, помимо этого, я также вижу твою неуверенность. — Государь говорит четко и жестко, несмотря на приятный бархатистый тон. Можно было понять тех девушек, что были от него без ума: сочетание жесткости и такой холодной красоты. — Государь, могу ли я поинтересоваться, для какой цели меня с такой спешкой прислали сюда? — Пушкин слегка приклонился, обращая глаза в пол. Его невероятно раздражало все это рабское раболепие при одном взгляде царя в сторону обычных людей, которые определенно ниже, чем его Царское Величество. — В первую очередь, я хотел самолично узнать, таков ли ты, как описывает народ. — И что же, Государь, правду говорят? — Пушкин чувствовал, как его постепенно начинает уносить в дебри, близкие к казни от собственных слов. Нужно было немедленно остановиться, но так не хотелось. — Да, я собственными очами узрел вашу наглость язвить даже царю. И не стыдно вам? Стоять так нагло, гордо задрав подбородок, точно готовитесь к выступлению. Получается нет у вас страха, присущего любому животному существу? А может, вы просто пытаетесь выставить себя таковым? — Николай Павлович медленно подходил, словно хищник, подкрадывающийся к жертве. Каждое слово было четким, хлестким, но спокойным. Он игрался с Пушкиным, не давая тому и слова вставить. Пушкину удалось рассмотреть Императора получше: зеленый мундир с красным воротником, на котором красовались серебрянные звёзды, белый шарф, скорее всего замша, которым Николай Павлович подпоясывал свою осиную талию. О, такой талии не будет ни у одной женщины, сколько бы диет она не перепробовала. Свет немного попал на лицо, наконец показав самое чарующее — глаза. Небесного цвета очи, большие и выразительные, но так отдающие льдом. Они сводили с ума множество девиц, а в мужчин вселяли животный ужас и благоговение перед высшим хищником. Так чем же отличаешься ты сам, Пушкин? Император Николай Павлович, правитель Российской Империи, прекратил своё шествие и встал в метре от застывшего, словно завороженного поэта. — Пушкин? Очень некрасиво заставлять меня ждать ответа. — брови его свелись к переносице. Недобрый знак. Нужно было действовать немедленно, иначе будет крайне неприятно оттого, что его повешают не из-за его слов, а из-за их отсутствия. — Прошу прощения. Я думаю, страх есть у каждого живого существа, а умение им аппелировать — только у человека. Быть всегда бесстрашным — значит быть безумцем. — Александр взглянул прямо в глаза Николаю Павловичу, пересекаясь с ним взглядами. Пушкин ожидал увидеть в них гнев. Но, в ледяном взгляде плескалось... Любопытство? Почему? — Могу признаться: я впервые вижу человека, в котором безумие и гениальность и впрямь идут рука об руку. Et ce n’est pas une métaphore. C’est un fait. Ответь мне, Пушкин. Если бы ты был в Петербурге, принял ли бы ты участие в деяниях 14 декабря? — лицо царя снова стало непроницаемо, поэтому нельзя было сказать, какого ответа он ожидает. Но поэт и не собирался врать. Оставалось лишь продолжать дальше рыть собственную могилу. — Это было бы неизбежно, Государь: все мои друзья были в заговоре и я был бы в невозможности отстать от них. Одно лишь отсутствие спасло меня, и я благодарю за то Небо. — Пушкин сказал это на одном выходе, надеясь, что после такого признания его не отправят на каторгу сразу же. Признание в том, что была бы его воля, он был бы подле Пущина. Он был бы громче, сильнее и свирепее всех бунтовщиков вместе взятых. И говоря это, стоя ровно и смотря прямо в глаза Николаю Павловичу, разговаривая "с глазу на глаз". — Я запомнил твои слова, monsieur Pouchkine, но не держу зла. Как возможно злиться на то, чего не было на самом деле, n'est-ce pas? И я верю, что через время, ты сам передумаешь. — Император все более переходил на французский. Нужно было выяснить, что именно это означает. Возможно, гнев? Не стоит убирать этот вариант. Но в душе Пушкина теплилась надежда, что это нечто иное, более сложное. — Что же, Пушкин, ты довольно шалил. Так что надеюсь теперь ты образумишься и размолвки у нас впредь не будет. Присылай всё, что напишешь, ко мне; désormais je serai ton censeur. — Николай улыбнулся той обворожительной улыбкою, которой улыбаются только неуклюжим красавицам или очаровательным детям, чей крик ещё никогда не слыхал. И Александр улыбнулся ему в ответ. Робко, словно не был готов к тому, что после его слов его не повесят. — Благодарю вас, Государь, через кого же мне посылать мои черновики? — Через Александра Христофоровича Бенкендорфа, конечно же. Я сегодня же сообщу ему об этом. И, предостерегая ваши последующие вопросы: ты будешь передавать их ему заказным письмом или лично, если тебе так угодно. Я разрешил тебе в Петербург возвратиться, но, ежели тебе угодно, ты можешь находиться в Москве сколько душа просит, я никоим образом тебе не воспрещаю. — Пока Пушкин стоял в полном ступоре, пытаясь уверовать в услышанное, произошло кое-что ещё более неожиданное: Николай Павлович, с этой же широкою улыбкою, шагнул к нему и взял поэта за руку, почти нежно касаясь кончиками пальцев. Только тогда Пушкин заметил, что перчаток на нем уже давно не было и от этого теплого прикосновения сердце его точно замерло на миг, а после пошло в удвоенном темпе. Раскрыв двери, Император вышел к придворным, представляя им Александра и в то же время обращаясь к нему: — Ну, теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин. — в тот момент в этих глазах можно было увидеть искреннюю радость, майское небо и спуск Серафима с небес. Этот момент будет выжжен на обратной стороне вежд поэта и каждый раз, когда он их закроет, то будет видеть взгляд и улыбку Николая Павловича Романова. *** Сидя в библиотеке давнего приятеля, Соболенского, Пушкин пытался как можно быстрее изъяснить мысль пером, дабы она не ускользнула, хотя он знал, что она этого не сделает. Прикрыв глаза и увидев эту улыбку, эти глаза, Александр понял, как закончить недописанный черновик:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, —

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей»

Поставив чернильную, жирную точку, он мелким шрифтом приписал ниже:

8 сентября 1826 г.