Жуй и не скули

      Раньше Чонгук ходил в тренажёрный зал, чтобы оставлять там всю свою неуёмную энергию, иногда раздражение, ещё реже — агрессию.              Теперь же всё это он среди железа не оставляет, а получает. И причиной тому — Тэхён.              Тэхён. Это всё, что Чонгук знает о неразговорчивом молодом человеке, который вот уже месяц исправно приходит во «Фьюжн» по вторникам и пятницам. Да, Чонгук это выяснил опытным путём, приходя ежедневно две недели подряд, потому что как только в его тренажёрку начал ходить этот новенький, он потерял голову.              Так просто, банально, как в дешёвых слюнявых романах. Как ребёнок, который заприметил в магазине игрушек ту самую недоступную тачку в громадной коробке и не менее громадным ценником. И о которой теперь он будет мечтать, слёзно умоляя родителей купить её во что бы то ни стало.              Для Чонгука Тэхён — та самая машина, которая нужна для коллекции. Которую обязательно нужно объездить, изучить вдоль и поперёк, разобрать на детали, разобраться с управлением и которой можно будет хвастаться перед друзьями, вызывая у них зависть и восхищённые взгляды. Именно такие Тэхён ловит от каждого второго в зале, но ни на один не отвечает. Чонгук тщательно следит за этим, чтобы хоть немного понять, что или кто может вызвать у Тэхёна малейшую реакцию.              Только всё тщетно. Тэхён равнодушен ко всему и всем, и это адски вымораживает.              Чонгук, будучи слишком активным и безудержным, общительным и не лишённым ни единой черты, присущей экстравертам, предпринимал попытки завести с ним знакомство, но только ни одна не привела к чему-то большему, чем парочка дежурных фраз в стиле «ты уже закончил с этими гантелями?» или «хочешь, подстрахую?»              Потому что Тэхён никогда не хочет. Даже его «привет» всегда проталкивается сквозь зубы и без зрительного контакта.              Чонгук мало того, что звереет от такого равнодушия из раза в раз, так ещё и воспринимает это как личную неприязнь в свою сторону, и это бесит, потому как он не привык к такому. Он привык ко вниманию, потому что он — набирающий популярность стример. Ему жизненно необходимо, чтобы глядя на него, у окружающих всегда текли слюни, а в глазах плескалось столько восхищения, что он мог бы захлебнуться. И любой, на кого он когда-то смотрел и кого себе хотел, всегда оказывался в его постели.              Без исключений и без усилий.              А здесь полнейший игнор.              И в эту пятницу Чонгук намерен сделать с этим всё, что угодно, чтобы сдвинуть дело с мёртвой точки.              На удивление, они никогда не пересекаются в раздевалке, когда приходят, потому что Чонгук как бы ни подгадывал время прихода Тэхёна, никогда не успевает: либо приходит раньше, либо позже. Сегодня же Чонгуку несказанно везёт — Тэхён входит в раздевалку прямо в тот момент, когда тот завязывает шнурки на кроссовках.              Чонгук моментально считывает это благоприятным знаком, веря в такие глупости.              — Привет! — загоревшимся взглядом он буквально впивается в Тэхёна, едва ли смотрящего в его сторону и открывающего свой шкафчик.              — Добрый вечер.              Всегда раздражающе вежлив. Словно робот, пользующийся только вшитыми в него фразами и формулировками. Чонгук судорожно ищет в уме какой-либо ненавязчивый вопрос, чтобы продолжить призрачный диалог, пока Тэхён снимает с себя классическое пальто графитового цвета. Чонгук невольно заглядывается: весь в классике, строгий и стильный, вычищенный с каждой стороны, отглаженный, волосок к волоску. Каждое движение плавное, размеренное, уверенное, никаких резкости и сумбурности, присущих Чонгуку на максимум. От того, как Тэхён избавляет себя от белоснежной рубашки, вынимая из отверстий пуговицу за пуговицей, у Чонгука во рту скапливается слюна, как у дикого пса, не евшего неделю, и он сглатывает, поднимаясь со скамьи.              — У тебя очень крутые туфли, — бросает он, стараясь звучать непринуждённо, но тут же понимает, как идиотски звучат его слова.              Туфли? Да он нихрена в такой обуви не понимает, ведь всю жизнь таскает кроссовки и кеды. Классные ли его туфли? Откуда ему знать.              Идиот.              — Благодарю, — без заминки отвечает Тэхён, не удивляясь чужим словам и всем своим видом показывая, что это он знает и без комментариев Чонгука.              — Острые такие…              Какую же чушь он несёт.              И сам себе хочет вмазать за то, что его дебильная голова сейчас не способна придумать ничего лучше.              Тэхён на это… усмехается? Чонгуку сейчас не кажется? Он однозначно заметил, как уголок чужих губ дёрнулся.              — Хорошей тренировки, — что ж, это звучит не так криво, и Чонгук спешит к тренажёрам, чтобы ненадолго забыть о том, какой он придурок.              Что с ним такое? Почему с любым другим он может флиртовать и заигрывать достаточно умело, не выглядя при этом как сейчас, а с Тэхёном он не может завести банального разговора? Наверное, потому что тот слишком закрытый и непонятный. Неясно, как к нему подступиться. С какой вообще стороны зайти?              Пока Чонгук заканчивает очередной подход жима ногами лёжа, ему в голову неожиданно приходит идея. Он не уверен, что она хорошая. Абсолютно не уверен. Скорее, он слишком уверен в том, что его затея самая идиотская изо всех возможных и после неё он получит неплохих пиздюлей, но это может быть полезно.              Да. Ему нужно накосячить, чтобы потом можно было задалбливать своими извинениями и предложениями загладить вину всевозможными способами. Обычно такая ерунда работает, почему не сработает здесь?              Всё должно получиться, Чонгук уверяется в этом с каждым последующим подтягиванием, во время которых не отводит глаз от Тэхёна, делающего становую перед зеркалом напротив.              Издевательство.       

➰➰➰

      Чонгук нажимает кнопку начала видеозаписи и начинает достаточно громко разговаривать на камеру, здороваясь и кривляясь, пока направляется в раздевалку. Его не смущают люди вокруг, ведь он привык активничать на виду у всех, привык к прямым эфирам и взглядам со стороны, да и к тому же в его тренажёрке уже все знают, чем он занимается, кто-то даже подписан и следит за стримами время от времени. Поэтому никто особо не обращает внимания, когда Чонгук начинает очередную трансляцию прямо из зала.              — Не знаю, для чего, но вы так часто просили меня хотя бы разок выйти в эфир прямо из зала, поэтому выполняю, — он появляется в раздевалке, где помимо него ещё несколько парней. — Эй, народ, передайте привет моим подписчикам!              В камеру Чонгука машут все за исключением Тэхёна, уже застёгивающего рубашку. Чонгук именно на это и рассчитывал — теперь он подходит к нему ближе и переворачивает телефон задней стороной к ним обоим.              — Не завидуйте, но сейчас я стою рядом с самым красивым мужчиной в нашем зале, да.              Почему-то очень хочется засмеяться от своей наглой шалости, которую он сейчас проворачивает, совершенно не предполагая, какой будет реакция — это будоражит. Внутренности сжимаются и разжимаются, щекоча изнутри каждый сантиметр, и совсем не ясно, от чего конкретно: от того, что ему вот-вот могут врезать или от того, что он впервые находится настолько близко к Тэхёну. Пока он что-то ещё бубнит в свою камеру, ощущает запах чужого геля для душа, только что нанесённого заново парфюма, и буквально кожей чувствует, как Тэхён разворачивается к его камере лицом, становясь почти плечом к плечу.              — Выключи.              И спустя секунду он уже не смотрит в камеру — его тяжёлый взгляд направлен на Чонгука.              Это слишком близко. Чонгук сглатывает, видя этот пронзительный взгляд боковым зрением и боясь повернуться. Но на губах блуждает волнительная усмешка, а внутри щекотка перерастает в нечто большее, что Чонгук мог бы назвать… возбуждением.              — Не обращайте внимания, он у нас не очень-то разговорчивый, — подначивает ещё сильнее, понимая, что ему такой тухлой реакции недостаточно.              — Попрошу ещё раз: выключи.              От его голоса по всему чонгукову телу скользят мурашки, и он даже заметно передёргивает плечами. Низкий, уверенный, не просящий, а будто отдающий приказ. Чонгук вообще-то предпочитает другое: ему всегда нравились более слащавые молодые люди, обладающие голосами понежнее, помягче. Ведь Чонгук всегда только берёт, и ему нравится, когда под ним кто-то звучит куда нежнее, чем он сам, любит, когда ему поддаются и сдаются, позволяя делать всё, что его душе угодно. Чонгуку нравится контролировать и управлять процессом, нравится, когда его беспрекословно слушаются и иногда даже умоляют.              И поэтому сейчас, когда на его щёку плотной вуалью ложится этот тягучий тембр, Чонгук слишком отчетливо понимает — есть проблема.              Тэхён не будет ему подчиняться.              Пока всё это вертится в его голове, он запинается и несёт какую-то чушь на камеру, не обращая внимания на просьбу Тэхёна. И опешивает, когда его телефон выхватывают одним резким рывком.              — Почему так трудно понять с первого раза?              Тэхён наклоняет голову вбок и абсолютно спокойным взглядом изучает лицо Чонгука, округлившего глаза.              — Ладно, прости, — выдыхает, приобретая виноватый вид. — Просто хотел тебя немного растрясти.              — Растрясти?              — Да. Ты весь такой мрачный и холодный. И сколько раз я бы не подходил, ты не идёшь на контакт.              — Может, потому что мне не нужен контакт с тобой?              Чонгука это задевает. Конечно же. Кому понравится слышать такое от человека, при одном взгляде на которого внутри всё переворачивается? Но Чонгук не показывает своей досады от услышанного, а лишь защитно усмехается:              — Ты не знаешь, от чего отказываешься.              — А ты не знаешь, чего ты хочешь.              Что?              Какое-то время Чонгук переваривает это высказывание, не очень понимая, о чём вообще речь, а потом тянет руку к тэхёновой в попытке вернуть себе свой смартфон.              — Я очень даже знаю. Для начала хочу обратно свой телефон, — но вернуть не удаётся, потому что Тэхён прячет руку за спину. — Отдай.              — Для начала провалилось.              — Извини, — шумный выдох. — Правда, извини меня, я не должен был влезать в твоё личное пространство таким образом. Повёл себя как придурок.              — Как?              Чонгук не предполагал, что Тэхён может оказаться таким. Ему почему-то казалось, что раз он такой тихий и неболтливый, то не слишком самоуверен. Но то, как он сейчас говорит с ним, как смотрит на него — всё это раздражает и даёт понять, что он совсем не так прост как кажется.              — Да, хорошо, я придурок. Ты вернёшь мне телефон?              Какого хрена он ведётся и соглашается с тем, что он придурок? Чонгук сам себя не понимает, линия поведения, которую он себе изначально выстроил в голове, идёт по какой-то наклонной и тащит Чонгука не в то русло.              — С одним условием.              — Чего? Я ведь извинился уже. Два раза.              — Недостаточно. Ты нарушил мои личные границы, засветил меня на всю свою аудиторию, я могу и засудить тебя, вообще-то. Но до этого не дойдёт, так ведь?              — Что за условие? — Чонгук потирает переносицу, закрывая глаза и понятия не имея, о чём его вообще могут попросить.              Тэхён беззастенчиво разглядывает его, бродит глазами по каждой влажной пряди на лбу, скользит глазами ниже, особенно долго задерживается в районе бёдер, абсолютно не стыдясь этого и, поднимая к его лицу обратно глаза, проговаривает:              — Кружево наденешь?              Что?              Блять, что?              Чонгук мгновенно хмурится и подаётся всем лицом вперёд, будто не расслышал. Но он всё, блять, расслышал. И такого он точно не ожидал.              — Чего? Какое ещё… кружево?              — Могу подсказать свои любимые оттенки, но побуду щедрым и разрешу выбрать самому.              Чонгук отказывается верить в то, что сейчас происходит. То, что ему говорят, совершенно не вяжется с образом Тэхёна, которого он привык видеть в тренажёрке. Он до ужаса обескуражен, и самое интересное, что такого с ним не было уже давно. Чонгук даже не может сейчас вспомнить, когда в последний раз его заставали врасплох и так умело гасили его самоуверенность.              Как реагировать?              Что отвечать?              Какую эмоцию испытывать?              Чонгук щурит глаза и фыркает:              — С чего ты взял, что я вообще соглашусь?              — Тебе ведь нужно это? — Тэхён машет перед его лицом телефоном.              — Да, но… блять, о чём ты вообще?              — Понимаешь, — Тэхён делает шаг навстречу, сокращая дистанцию почти на минимум и заставляя тем самым Чонгука сглотнуть от волнения, — от кружева на мужских бёдрах я схожу с ума.              Последнее он шепчет ему прямо на ухо, наклонившись и оказавшись крайне близко.              И Чонгук чувствует, как в этот момент подкашиваются его ноги, а в груди сердце делает кувырок.              Проклятье.              Что за реакция?              Ему приходится мысленно признать, что его это… завело. Опасная близость, запах, горячий шёпот и эти блядские слова, которые прямо сейчас пульсируют где-то в глотке и заставляют снова сглотнуть вязкую слюну.              Где же эти проклятые вежливость и сдержанность, которые всё это время были единственным, что Чонгук знал об этом человеке? Как он может прямо сейчас произносить такие вещи?              И, что более важно, почему Чонгук… готов согласиться?              Бред. Полнейший. Он никогда в жизни не примерял на себя ничего подобного, никогда даже не допускал мысли нацепить на себя кружевные трусы. Так почему в это мгновение он представляет себя в этом?              Хочется дать себе отрезвительную пощёчину и послать Тэхёна к чертям собачьим, потому что Чонгук теперь точно уверен в том, что Тэхён — стопроцентный актив, а не иначе, как думалось раньше.              И в этом вся проблема.              Чонгук не умеет подчиняться. Не хочет. Не будет.              И он обязательно откажется.              Прямо сейчас, да.              — Для меня не проблема купить новый телефон, знаешь? — Чонгук с вызовом заглядывает Тэхёну прямо в глаза, и тут же понимает, что делать это было ошибкой.              Напротив душно. Тягуче. Чужие глаза смотрят с ещё большим вызовом и наглостью, которых раньше за Тэхёном не замечалось, и это обезоруживает. Чонгук теряется в карей бездне и едва ли может дышать, а колени предательски слабеют. Сердце? Этот никчёмный орган разгоняется как гоночный спорткар, больно ударяясь о рёбра, и Чонгук первым отводит взгляд в сторону.              — Смешно, — ухмыляется Тэхён, смакуя чужую реакцию. — Целый месяц пытался добиться хотя бы малейшего диалога, флиртовал, как школьник, а теперь отказываешься?              Чонгук не знает, что ответить. Он и вправду ощущает себя сейчас неопытным подростком, который ещё ни разу никем не был обласкан. Что за чертовщина? Ему совершенно не нравится чувствовать себя так глупо, поэтому он ударяется в оборону:              — Я не собираюсь напяливать на себя блядское кружево.              — А что ты собираешься? Давай начистоту: ты ведь полагал, что я, как и все в этом зале, буду восторженно пищать от того, что ко мне подкатываешь ты? Думал, что брошусь тебе на шею и скажу «делай со мной всё, что захочешь»? Если так, — Тэхён снова наклоняется ближе, — то ты просчитался.              — Раскусил, да. Но…              — Мне неинтересны все твои «но». Ты либо соглашаешься на то, что предлагаю я, либо больше никогда не подходишь ко мне.              Чонгук абсолютно растерян. С ним никогда так не разговаривали. Ни один, кого он пытался развести на одноразовый секс, не позволял себе такой наглости. Никто и никогда не душил собственной самоуверенностью. И Чонгук в эту минуту совсем не способен разобраться с тем, что он чувствует.              Нравится ему это? Противно? Хочется? Бесит? Послать? Сказать «да»?              — Ты ведёшь, да?              Чонгук всё ещё не хочет смотреть ему в лицо, потому что боится собственной реакции, но Тэхён даже здесь решает за него и касается подбородка парой пальцев, заставляя поднять на себя взгляд.              — Всегда.              Тихий, но уверенный ответ ложится почти приказом на чонгуковы губы, отчего в груди снова вспыхивает.              — Вся соль в том, что я тоже, — выдыхает в чужие губы Чонгук, а сам весь дрожит от их близости.              — Уверен?              Тэхён смотрит на него сверху вниз, смотрит томно, манко, и это лишает способности здраво мыслить. Чонгук уже ни в чём, блять, не уверен. И он проигрышно молчит, кусая изнутри кончик языка, чтобы не ляпнуть «нет», которое против воли рвётся наружу.              — Трясёшься весь лишь от того, как я смотрю на тебя, — едкая усмешка трогает тэхёновы губы. — Ты уверен в том, что всегда ведёшь, Чонгук?              Чонгук на это лишь согласно кивает, потому что лживый ответ не лезет меж губ, но Тэхён считывает неприкрытую неуверенность и, отпуская его лицо и отходя на шаг назад, задаёт контрольный:              — Проверим?       

➰➰➰

             Чонгук точно сумасшедший. По-другому себя назвать никак не может, когда выходит из лифта и ищет нужную квартиру на восемнадцатом этаже элитной новостройки.              Какого чёрта он согласился, если чётко понимает, что Тэхён никогда под него не ляжет? Зачем ему нужны эти игры? Куда проще найти очередного щенка, который готов скулить от любого его касания и выполнять всё по первой же просьбе, чем возиться с совершенно неоднозначным Тэхёном, от которого неясно, чего ждать. Так почему бы не сделать именно так? Почему бы ему не потащиться в какой-нибудь ночной клуб и одним лишь взглядом не приклеить к себе очередного фаната?              Что он здесь делает?              И почему сердце в груди уже сейчас начинает набирать обороты, хотя он ещё даже не встретился с Тэхёном?              Ответов он не ищет, потому что он уже здесь, а сбегать не в его правилах.              — Добрый вечер, — нарочито вежливо приветствует Тэхён и жестом предлагает войти.              Чонгук оглядывает его, топчась на пороге, и усмехается:              — Ты дома ходишь в брюках и рубашке? А, — взгляд падает вниз, — и в туфлях?              — Если тебя интересует, нужно ли разуваться, то не обязательно, — прохладно отвечает Тэхён. — Что касается моего внешнего вида, то я только что от студента.              — Студента? — он всё же скидывает кроссовки и следует за Тэхёном вглубь квартиры.              — Да. Я — преподаватель в университете, сейчас помогаю студенту с дипломной работой.              Очевидно. Чонгук, если честно, предполагал, что Тэхён может работать в какой-то подобной сфере.              — И какую дисциплину ты ведёшь?              Зачем он это спрашивает? Ему действительно интересно? Он ведь не за этим здесь. Но пока Тэхён медлит с ответом, Чонгук понимает, что да — ему почему-то интересно.              — Психологию.              — Как забавно, — Чонгук озирается по сторонам, когда они оказываются в просторной гостиной, окутанной полумраком. — То есть можешь запросто считать меня?              — Могу, — твёрдо.              У Чонгука в голове рождается слишком много вопросов, но он не знает, какой задать первым и поэтому лишь молча разглядывает комнату, в которой всё обставлено со вкусом. Сразу ясно, что буквально каждая деталь продумана, текстуры подобраны дизайнером, и всё кричит о том, что здесь — дорого.              Ему становится не по себе, ведь он привык к иным условиям, и снова возникает мысль о том, что он вообще здесь делает. Но как только взгляд возвращается к Тэхёну, ответ находится молниеносно.              Чонгук хочет его во что бы то ни стало.              Если нужно терпеть его язвительность? Что ж — потерпит. Но он не может уйти отсюда, не попробовав.              — И что ты можешь понять по мне прямо сейчас? — он оборонительно складывает руки на груди и клонит голову к плечу.              По телу начинает расползаться мелкая дрожь, потому что Тэхён беззастенчиво разглядывает его. Буквально сканирует своим тяжёлым, пристальным взглядом, начиная снизу и медленно поднимаясь вверх. Немного задерживается в области бёдер, будто пытаясь угадать, надел ли всё-таки Чонгук кружево, как его просили, а после исследует скрещенные руки, едва склонив голову набок. Когда пытливый взгляд добирается до лица, Тэхён неспеша, подобно хищному зверю, подбирается ближе и смотрит прямо в глаза, отчего у Чонгука тут же спирает дыхание.              Испытывает молчанием, продолжая разглядывать и изучать, и Чонгук сглатывает, пытаясь вспомнить, когда вообще чувствовал себя так, как сейчас. Что он ощущает? Смущение. От такого взгляда он чувствует себя уже полностью обнажённым, уязвимым и беззащитным, и это ему совсем не присуще. Такое ему никогда не нравилось, и Чонгук не позволял кому бы то ни было смотреть на себя так — подчиняюще и подавляюще. Всегда он смотрел так, наслаждаясь тем, как от него ведёт другого человека. Теперь же, находясь в этой позиции, он не знает, куда себя деть и снова первым отводит взгляд, мысленно ругая себя за это.              За ним изо дня в день наблюдают тысячи людей, когда он ведёт стримы, и он уже привычен ко вниманию. Но сейчас, когда всего лишь один Тэхён смотрит на него в упор и с таким неприкрытым интересом, Чонгук ощущает себя загнанным в угол.              — Тебе непривычно, — наконец изрекает Тэхён, делая ещё шаг навстречу. — Настолько, что кажется, будто ты никогда себя так не чувствовал.              Он лезет в голову.              — Может быть, так оно и есть. Но всё когда-то бывает, — и он снова делает это — снова наклоняется к самому уху, лишая самообладания, — впервые, не так ли?              Пиздец.              Чонгук осознаёт, что ни сегодня, ни завтра, а может и никогда, ему не взять этого человека. И эта мысль начинает стучать набатом в мозгу так сильно, что приходится зажмуриться, чтобы хотя бы как-то унять это.              — Думаешь о том, как хочешь подчинить, — продолжает Тэхён, звуча тихим бархатом. — И понимаешь, что не сможешь.              — Я…              — Я не закончил, — перебивает Тэхён, поднимая руку и указательным пальцем касаясь скулы. — Тише.              Чонгук не может продолжить, затихая от одного лишь касания.              Первого и посылающего по телу волну возбуждения. Так странно — Тэхён коснулся лица, а не какой-то интимной зоны, а Чонгук уже чувствует, как подкашиваются ноги. И совершенно не понимает, какого хуя он слушается.              — Так и вижу, как внутри тебя плещется противоречие. Всё ещё надеешься на то, что я поддамся, да? И в то же время уже начинаешь думать о том, как чувствуешь себя рядом со мной. Я, конечно же, — Тэхён отнимает руку и отклоняется, чтобы видеть Чонгука, — вижу всё и сам. Но всё же, Чонгук. Что ты сейчас чувствуешь?              Издевательство. Это самое настоящее издевательство над ним. Чонгук отныне ненавидит этот проклятый вопрос, потому что он абсолютно точно не хочет отвечать искренне. Видеть, как от его слов по лицу Тэхёна шире и шире будет расползаться самодовольная улыбка? Нет уж.              — Равнодушие, — он жмёт плечами, пытаясь облачиться в пренебрежение, но дрожь в голосе выдаёт его с потрохами.              — Ложь с людей я считываю лучше всего остального. Это так, на будущее.              — Значит ты должен видеть, что я говорю правду, — Чонгук отходит от него на безопасное расстояние и подходит к камину, чтобы дать себе возможность выдохнуть.              — Сомнительно, но допустим. Тогда задам вопрос.              — Да хоть десять, — фыркает Чонгук, пытаясь прикинуть, как ему вести себя дальше — у него совершенно нет понимания, какую линию поведения с этим человеком выстраивать.              Он присаживается на корточки около камина, чтобы заглянуть внутрь — мерцание искусственного пламени сейчас его успокаивает. И пусть он пришёл сюда совсем не за тем, чтобы играть в безразличие и недотрогу, именно в эту минуту ему нужно остепенить себя и разобраться с тем, что же он на самом деле ощущает.              — Какое на тебе бельё?              — Блять, ты всерьёз думаешь, что я надел кружевные трусы? — Чонгук с раздражением оборачивается к нему и замечает, что Тэхён уже находится рядом.              — Я в этом уверен, — ухмылка отражается на тэхёновом лице, и Чонгука она в секунду распаляет ещё сильнее.              — Тогда ты ошибся. Я не буду напяливать на себя бабское бельё только потому что ты попросил об этом.              — Я мог и приказать, — выражение лица Тэхёна приобретает серьёзность, а голос звучит властно, и Чонгук невольно вздрагивает.              — Приказать? Я, что, собака, чтобы выполнять твои…              — На колени.              Блять.              Чонгук растерянно хлопает густыми ресницами, глядя на Тэхёна снизу вверх, не находя слов и ощущая, как его всего пробирает… возбуждением.              Он и впрямь заводится от этого тихого, но приказного тона, которому он не в силах сопротивляться.              Чонгук облизывает пересохшие губы и судорожно придумывает, какой дерзостью ответить на эту наглость, но совсем себя не понимает, когда трясущимися ладонями касается пола и действительно встаёт на колени.              Как самая настоящая псина, выполняющая команду хозяина. Смотрящая снизу преданно и ожидающая похвалы за послушание.              Чонгук ненавидит себя за это, но ничего не может поделать с тем, что его тело не слушается разума и исполняет то, что от него требуют.              И это полный пиздец.              Хочется прямо сейчас провалиться под землю и никогда больше не видеть Тэхёна, потому что то, с каким победным огнём в глазах он сейчас сверлит в нём дыру — невыносимо.              Как и ощущать собственную слабость, к которой Чонгук не привык.              — Видимо, собака, Чонгук. Слушаешься с первого раза, — самодовольство в его голосе так и проходится по чонгукову самолюбию, затрагивая и раздражая. — Ждёшь следующей команды?              — Пошёл ты, — Чонгук таки берёт себя в руки и норовит подняться.              Но как только он пытается это сделать, его тут же останавливают тихим приказом:              — Стоять.              И Чонгук, мать его, слушается снова. Какого чёрта? Что с ним творится? Почему он ведёт себя как самая послушная в мире животина, будто бы подобранная с улицы и потому благодарно выполняющая всё, что угодно? Что и, главное, как Тэхён творит с ним? Почему так сразу? Почему?              Голова Чонгука готова вот-вот лопнуть от количества вопросов и смежных мыслей, роящихся внутри с бешеной скоростью. Он буквально весь тяжелеет от этого марева внутри и пригвождается к полу обратно, не скрывая раздражения, выражающегося в шумном выдохе и особенном блеске поднятых к Тэхёну глаз.              Ощущать на себе мрачную тяжесть тэхёнового взгляда — пытка. Особенно, когда Чонгук в таком уязвимом положении — снизу, на коленях. Покорный, отчего тошнит.              — Помнится, тебе понравилась моя обувь, — чуть просевшим голосом проговаривает Тэхён, потирая щёку рукой, опирающейся на вторую на уровне груди.              — Да, — Чонгук совсем не понимает, к чему это.              — Оближешь?              Тэхён вскидывает брови и вытягивает губы в трубочку, и эта живость его лица выглядит как очередной приказ, на который Чонгук…              — Да.              …отвечает согласием.              Он совсем конченый? Лизать чужую обувь?              Чонгук себя совершенно не узнаёт и злится, но вся его спесь мигом улетучивается, когда Тэхён приподнимает ногу и протягивает ближе к чонгукову лицу, не отводя томного взгляда, который уже сейчас сводит с ума.              Да, Чонгук однозначно теряет голову, когда на него смотрят так, будто вот-вот сожрут и не подавятся ни одной его частью, и поэтому послушно, но совсем неуверенно высовывает язык, опуская глаза — ему чертовски неловко и стыдно за самого себя. Но и ослушаться он не может.              — Смотри на меня, — доносится сверху, и растерянный взгляд возвращается к Тэхёну, облизывающему нижнюю губу. — Умница. А теперь оближи.              Чонгук ненавидит себя снова — сильнее и жарче, но он, блять, касается языком острого кончика тёмно-зелёной туфли и медленно ведёт им вверх, проходясь по шнуркам. Как же велико желание отвести взгляд, но он буквально загипнотизирован и не может даже моргнуть. Язык уже на лакированном язычке, и Чонгук намеренно застывает на какое-то время: в эту самую секунду он решает во что бы то ни стало хоть как-то пошатнуть эти дичайшие самоуверенность и властность Тэхёна, поэтому позволяет себе наглость.              Носом он поддевает край штанины и прикусывает лодыжку, сразу намеренно впиваясь достаточно больно, отчего Тэхён вздрагивает, но не даёт особой реакции. И это бесит.              — Знал, что выкинешь что-то подобное, — усмешка с его лица, кажется, сегодня не сойдёт. — Но мне понравилось.              И ногой он лишь поглаживает Чонгука под подбородком, хваля как животное, а после приподнимает его лицо выше, и Чонгук чувствует, как напрягается его шея.              — Очаровательный, — совсем тихо произносит Тэхён, глядя ему прямо в глаза с нескрываемым желанием.              — Ну и что теперь? Прикажешь раздеться?              Чонгук уверен, что не сделал бы этого так сразу.              — А что, уже хочешь показать, какое кружево для меня выбрал?              Тэхён уверен, что Чонгук бы снова послушался.              — Повторяю, что ничего подобного я не надевал и не буду.              Чонгук трезвеет, начиная вскипать — он ненавидит весь этот ажур. И дёргает головой в сторону, чтобы избавиться от тэхёновой ноги на своей коже. Поднимается с колен и почти сразу же равняется лицом к лицу с ним, о чём на мгновение жалеет, потому как его снова дырявят настырным взглядом, не давая ни единой возможности смутить ответным.              — Ужасно раздражает твоя самоуверенность, — выдыхает он практически в губы Тэхёна, не догадываясь о том, что того прямо сейчас жутко заводит этот живой и даже злой огонёк в чонгуковых радужках.              — А я в чём-то не прав?              — Не прав!              Чонгук сам не замечает, как делает ещё шаг навстречу, хотя уже, казалось бы, некуда, и хватается за рубашку на груди, сжимает, словно готовясь вот-вот кинуться в драку, но на самом деле, всего-то ищет опору, потому что от ощущения такой близости его ведёт достаточно ощутимо.              — Ты пил?              — Что?              — Чувствую аромат алкоголя. Или тут я тоже не прав?              — Блять, ты… — Чонгук роняет голову, чувствуя лёгкое головокружение, и начинает кивать. — Да, выпил. Это было запрещено?              — Ну что ты, конечно же нет, — Тэхён вновь облизывает нижнюю губу, едва улыбаясь и улавливая тонкий аромат шампуня, исходящий от чонгуковых волос. — Поделишься?              — А?              Чонгук ничего с собой сюда не брал, хотя, если честно, это было бы очень кстати, потому что то, что Чонгук перед выходом опрокинул в себя пару порций вискаря, не очень-то помогает в эту минуту — волнение всё ещё берёт верх и, кажется, даже усиливается.              И всё потому что Тэхён — пиздец, к которому Чонгук не был готов.              Он поднимает к нему голову, сужает глаза, пытаясь вникнуть в суть вопроса, а потом совсем теряется в пространстве, потому что Тэхён не медлит и, подцепив пальцами его подбородок, целует.              Мягко. И кажется, что Тэхёну подходит целовать именно так, но тут же эта мысль испаряется, когда Тэхён наглеет и углубляет поцелуй настолько, что Чонгук невольно издаёт тихий, низкий звук, похожий на стон.              — Вкусно, но мало, — Тэхён отстраняется так же быстро, как и приник, а после разворачивается и отходит в угол гостиной к мини-бару, который Чонгук даже не замечал до этого момента.              Губы горят, а во рту предательски пусто и хочется ещё. Более жадно, грубо, глубоко. Чонгук облизывает пылающие губы, не отводя взгляда от Тэхёна, с серьёзным выражением лица выбирающего алкоголь за стеклянной дверцей, и думает лишь о том, что вообще его может ждать этой ночью.              Всё абсолютно не так, как он себе представлял. А он очень многое крутил у себя в голове с того дня, как Тэхён появился в их тренажёрке, и все его фантазии разительно отличаются от того, что Чонгук видит прямо сейчас.              Так и подмывает сказать об этом.              — Не поможешь выбрать? Не хочу, чтобы завтра у тебя болела голова, — развеивает его мысли Тэхён, подзывая жестом.              — Я не собираюсь больше пить, — отнекивается, но таки подходит.              — Чего это? Уже достаточно расслаблен?              Чонгук ненавидит эту усмешку и цокает ей в ответ.              — Всего лишь хочу до последней мелочи запомнить, как буду брать тебя.              Странно, но Чонгук не верит в то, что произносят его губы.              Как и Тэхён, который внезапно перехватывает его за шею и резким движением вжимает в стеклянную дверцу бара, не заботясь о том, что она может раскрошиться в мелкие осколки.              — Ещё раз ты заикнёшься об этом, я трахну тебя на сухую и без подготовки, — выплёвывает Тэхён, сверкая нескрываемым раздражением.              — Что, боишься?              Чонгук опешивает, но старается сглотнуть нервозность и отвечает на дерзость вопросом-провокацией.              Тэхён не реагирует словесно — вместо ответа он лишь отлепляет Чонгука от шкафа, грубо встряхивает, удерживая за шею, а после вгрызается в его губы и сразу же лишает кислорода жадным поцелуем, толкаясь языком чересчур глубоко.              От неожиданности у Чонгука начинает кружиться голова, и ему приходится вцепиться в тэхёновы плечи, чтобы не упасть, ведь ноги предательски слабеют и совсем не держат. Его целуют грубо, жадно, громко — так, как он хотел ещё совсем недавно, после первого поцелуя. Его буквально душат: как пальцами, что уже больно сжимают шею, так и языком, который внутри творит нечто невообразимое и не даёт поспеть за ним.              Тэхён безумно хочет сожрать Чонгука целиком, и потому не может остановиться. Тем более, когда его перед этим задевают дебильными вопросами. И поэтому сейчас он вовсю пожирает Чонгука, теряющего рассудок от одного лишь поцелуя, в котором он напрочь забывает о том, что когда-то хотел взять этого человека.              Сейчас ему слишком сладко поддаваться. И от удовольствия он стонет прямо в поцелуе.              От того, как он звучит, у самого Тэхёна что-то трещит внутри, и он прямо в эту секунду понимает, что у него есть слишком явный фетиш.              Нет, не на мужские стоны.              На голос Чонгука конкретно.              И от того, насколько тот что-то самозабвенно мычит в его губы, внизу живота уже не просто слегка тянет — там уже до боли.              — Разденешься для меня? — загнанно спрашивает он в чонгуковы губы, отстраняясь на пару сантиметров и не открывая глаз.              — Спрашиваешь? Я думал, ты лишь приказываешь, — язва.              Тут Тэхён понимает, что дал слабину — все из-за этого проклятого голоса.              — Раздевайся.              И он отталкивает его от себя, делая это пренебрежительно и скрывая то, что его близость туманит разум достаточно сильно — Чонгуку совсем не обязательно знать, каким влиянием он обладает.              Тэхён обходит журнальный столик и плюхается на широченный диван цвета бургунди, а после бросает взгляд в сторону Чонгука — тот в сомнении.              — Давай, щенок, я очень хочу посмотреть, в чём ты пришёл сегодня, — Тэхён показательно разводит колени в стороны ещё шире и облизывается, будто таращится на своё любимое лакомство.              Чонгук по-прежнему мешкается, потому что…              Да, блять. Да.              Он напялил на себя это чёртово кружево, и теперь слишком стыдно являть это напоказ.              — Что? Так сильно смущён тем, что прогнулся и под джинсами прячешь стринги?              — Иди на…              — Ты. Не я, — прерывает Тэхён, кончиком языка мазнув по уголку губ. — Но для начала тебе нужно раздеться, ты ведь помнишь?              Чонгук в каком-то особом отчаянии вскидывает глаза к потолку и шумно выдыхает, осознавая, что должен подчиниться.              И что ему никогда не подчинятся в ответ.              Но что же делать с тем, что Чонгуку всё ещё слишком хочется перевернуть всё в свою пользу?              Очевидно, ничего. И это он понимает, когда Тэхён уже вновь оказывается чересчур близко и больно хватает за заднюю часть шеи.              — Блядская девственница, — нараспев произносит Тэхён прямо на ухо, обжигая. — Мне нравится, что твоя уверенность сыпется с каждой минутой, но я очень нетерпелив, знаешь?              Чонгука бросает в жар. От горящей боли, что зудит под самой кожей, стиснутой тэхёновыми пальцами. От грудного голоса, который вытесняет из головы каждую мысль. От горячего дыхания, что плавит и размазывает в пространстве.              И от возбуждения. Ебучего возбуждения, которым пронизывает всё тело.              Ему хочется заскулить.              — Сам?              Чонгук прикусывает язык и лишь отрицательно вертит головой, сдаваясь.              Он мог бы списать всё на алкоголь в крови, но только не самым трезвым умом понимает, что дело далеко не в этом.              И похоже, что Чонгук не всё о себе знает.              Например, он никогда не знал, что ему до дрожащих пальцев понравится, когда его нагло и бесцеремонно пихнут под колени, заставляя встать на них. И не знал, что как только он поднимет глаза к человеку, который смеет с ним так обращаться, сердце в груди зайдётся, как ненормальное.              Тэхён неторопливо клонит голову набок, разглядывая и смакуя, а у Чонгука темнеет в глазах от взгляда, которым его пронизывают насквозь. Он спутанно припоминает, как Тэхён обычно ведёт себя в зале, и сейчас перед ним абсолютно другой человек.              Тэхён подход за подходом выполняет упражнения, ни разу не бросая взгляда на кого бы то ни было, всегда ходит в наушниках и за час выпивает литрушку воды, прикрывая глаза на каждом третьем глотке. Если с ним кто-то пытается заговорить, он лишь уводит глаза в сторону и отмахивается от человека, как от назойливого насекомого. Чонгук уверен, что если спросить постоянных клиентов зала о том, какой цвет глаз у Тэхёна — никто не ответит, потому что знает, и в лучшем случае — попадёт наугад.              И Тэхён, который сейчас буквально берёт глазами — что-то за гранью.              Гранью, которую Чонгук готов переступить?              — Я ведь первый, так?              Готов. Странно, но после этого вопроса, Чонгук готов если не на всё, то на многое.              Он часто-часто моргает, едва ли закрывая глаза до конца, будто загипнотизированный, и это добавляет ему особого шарма, отчего Тэхён и сам застывает на мгновение и не требует ответа прямо сейчас. Но Чонгук пару раз утвердительно кивает и даже не скрывает того, как дрожит — настолько явно, что сам же не выдерживает и опирается на руки, опять возвращаясь к виду преданного пса.              — Тогда ты должен знать кое-что ещё, Чонгук, — Тэхён присаживается перед ним и пальцем берётся за подбородок, чтобы буквально врезаться в его лицо одуревшим взглядом. — Я не щажу девственников.              Чонгук не слышит. Он уже сдался, и ему плевать, что значит это самое «не щажу».              — Шанс уйти есть только сейчас.              — Нет.              — Нет?              Чонгук теряет самого себя в глазах напротив, что сверкают чем-то первобытным и необузданным. Чем-то, что он никогда себе подчинить не сможет, но тем, что вывернет его всего наизнанку. И поэтому…              — Нет. Бери.              — Что, прости? Слышно плохо, — издевается Тэхён, который, если честно, не ожидал, что Чонгук сдастся настолько быстро — была надежда на то, что удастся подольше поразвлечься, наблюдая за жалкими попытками перенять инициативу.              — Ты слышал, блять, — Чонгук же не отводит глаз, потому как уже не имеет сил сделать этого.              — Надеюсь, что на тебе мой любимый цвет, — Тэхён похлопывает его по щеке достаточно грубо и неприятно, но Чонгук по-прежнему не разрывает зрительного контакта. — В противном случае…              — Накажешь?              Тэхён усмехается на этот вопрос — в нём не сопротивление, а явная просьба.              — Ты лучше спроси, будет ли помимо наказаний сегодня что-то ещё.              Блядство.              Чонгук не сразу замечает как от чужого ответа внутри всё стягивает более крепким, тугим узлом.              — У тебя есть несколько минут, — Тэхён звучит тише и выдыхает эти слова в самые губы, а после поднимается и выходит из гостиной, оставляя ничего не понимающего Чонгука одного.              Ему жутко неловко, и он действительно ощущает себя девственником. Хотя, по сути так оно и есть — его никогда и никто не брал. Только он.              И находиться по другую сторону чересчур непривычно.              Он сглатывает слюну, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а после выдыхает и тянет руку к ширинке. Несомненно, он получает некое удовольствие, когда, наконец, избавляется от узких джинсов — под ними не только кружевные стринги, но и блядушные чулки.              Становится свободнее, и тончайшая ткань не так душит кожу, но теперь, когда он настолько откровенен и почти обнажён, не по себе становится втройне.              Чонгук стягивает футболку, оставаясь только в ажурных переплетениях ниже пояса и садится на колени, где складывает ладони, отчего выглядит как послушный раб, готовый ко всему.              Его взгляд обращается ко пламени в камине, и он прикрывает глаза, ощущая, как тени мелькают на его лице.              Не успокаивает. Волнительное возбуждение по-прежнему теплится в груди, и Чонгук вздрагивает, когда позади слышится мускусный голос Тэхёна:              — Умница.              Чонгук слышит каждый тихий шаг, приближающий его к неизведанному. Ощущает, как на плечи укладываются горячие ладони, буквально прибивающие его целиком к полу, и начинает дрожать.              — Тише, — шелестит Тэхён, но мнимая мягкость тут же испаряется. — Я ещё даже не начал.              Это Тэхён проговаривает твёрже, будто предупреждая, и, схватив одной ладонью за шею, грубо поднимает голову Чонгука.              Опять этот проклятый взгляд, лишающий самообладания и воли. Слишком тяжёлый, слишком губящий.              Чонгук опускает веки, сходя с ума.              Тэхён нехотя отпускает его и обходит, чтобы встать напротив, а после приказывает:              — Возьми.              Что? Взять что?              Чонгук, не понимая, нелепо озирается, что вызывает усмешку на чужом лице.              — Член мой в рот возьми.              Блять.              Чонгук уже было настроился на то, что его возьмут сразу же, не думая о его комфорте, пытался последние несколько минут морально настроиться, но никак не предполагал, что его заставят делать именно это.              Он ведь никогда не пробовал.              — Я не…              — Мне похуй. Сегодня ты выполняешь всё, что я говорю. Не умеешь?              Чонгук отрицательно мотает головой.              — Тем интереснее, — ухмылка трогает тэхёновы губы, и это вновь поднимает в Чонгуке волну неконтролируемого раздражения, но язык немеет, и он не может проронить ни слова.              Нервно теребя кружевные краешки на чулках, Чонгук собирается с мыслями, но таки поднимает ладони и несмело тянет к брюкам. Робко касается бёдер, оглаживает их, гадая, не получит ли он сейчас пощёчину за подобное — от Тэхёна, похоже, и этого можно ожидать.              Не похоже.              Тэхён влепляет хлёстко, резко. Кожа тут же начинает гореть и пульсировать, но Чонгук смиренно принимает удар и даже не тянется к горящему участку.              — Я предупреждал, что нетерпелив.              Это подстёгивает, и Чонгук судорожно хватается двумя пальцами за собачку на молнии, тянет вниз, и брюки сами сползают вдоль ног, тёмно-зелёным покрывалом ложась внизу.              Он никогда не был так близко к чьему-то паху, и приходится переждать минуту, чтобы сообразить, что нужно спустить бельё. Руки трясутся, в голове сплошной туман, но Чонгук тянет за края боксеров и обнажает чужой член.              Шумно выдыхает, когда смотрит прямо туда и, поднимая глаза к Тэхёну, глухо спрашивает:              — Ты ведь не будешь слишком грубым?              Он знает ответ. И точно знает, что совсем скоро его заставят давиться внушительным размером и сдерживать слёзы из-за глубины проникновения.              Вместо ответа Тэхён хватает Чонгука за затылок и прижимает к себе, показывая на деле, что он и вправду совсем не имеет терпения.              — Хватит болтать, меня это начинает заёбывать, — шипит он, когда ощущает, как чужие губы мажущим движением скользят по всей длине, а после приоткрываются и…              Берут.              Тэхён не сдерживает продолжительного выдоха и вскидывает голову к потолку — Чонгук никогда не должен будет узнать, что Тэхён во всех красках представлял себе это с того самого дня, когда впервые увидел его в зале.              Чересчур живой и энергичный, слишком болтливый и назойливый, но до ужаса привлекательный и сексуальный — как Тэхён мог не увлечься? Только ему сразу стало понятно, что Чонгук — ебучий актив. Это было ясно по тому, как он общался с другими парнями в зале, как флиртовал с некоторыми из них. И что было абсолютно точно понятно, так это то, что всё это делалось всегда исключительно на глазах Тэхёна. Ума и опыта хватило, чтобы понять, что всё это — специально. И тогда-то Тэхён осознал: чтобы заполучить его, нужна совсем другая тактика. Не та, которой пользовались все остальные, пытаясь склеить Чонгука много раз, нет.              Тэхён изначально знал, что нужно быть равнодушным. На максимум.              И он был уверен в том, что всё выгорит — Чонгук по итогу поддастся и ляжет под него, наплевав на собственные принципы и установки.              Тэхён прекрасно знает, какой силой обладает — ему невозможно отказать.              И сейчас, когда Чонгук неумело, но весьма старательно пытается отсосать ему, Тэхён закусывает нижнюю губу, сдерживая победную улыбку.              Как же всё было просто.              Его слишком умиляет то, как Чонгук пальцами обхватывает его член у основания и даже пытается брать чуть глубже, чем ещё пару минут назад, но у Тэхёна есть и иные фетиши.              Ему нужно тотальное подчинение.              Загнанное дыхание и слёзы.              Ему нужен задыхающийся Чонгук.              И он почти сразу же получает это, когда давит на затылок, чтобы протолкнуться до самого конца. Чонгук тут же давится, начинает издавать чавкающие звуки, приятно ласкающие слух, даже предпринимает попытку отстраниться, но его держат слишком крепко, и ему остаётся лишь принимать происходящее.              Он хватается за тэхёновы бёдра, впивается ногтями в плотную кожу и пытается хотя бы как-то дышать, пока его нагло и грубо имеют в рот, толкаясь резко и жадно.              Безумие. Чонгуку кажется, что его растягивают целиком и полностью, он ощущает вкус чужой плоти, чувствует горячую кожу и то, как член внутри скользит по языку и стенкам — он едва сдерживает рвотные позывы. Это слишком. Под опущенными веками начинает печь, и слизистая увлажняется, но Чонгук на это лишь сильнее жмурит глаза, пытаясь сдержать слёзы и сгорая от стыда — звуки, что из него откровенно пытаются вырваться, до ужаса смущают.              Слишком противоречивые чувства бурлят сейчас в нём: всепоглощающий стыд за собственный вид и позицию, но и в то же время… Удовольствие. Странно чувствовать это выжигающее возбуждение по всему телу только от того, что его трахают в рот резко и жёстко, но Чонгук не может сопротивляться этому. Ощущает, как под раздражающими кружевами его собственный член уже ноет от боли, и тянет к нему одну руку, чтобы хоть как-то облегчить это ощущение, только он не предполагал того, что ему этого сделать не позволят. Тэхён толкается особенно глубоко, отчего Чонгук практически задыхается и громко выскуливает от дискомфорта.       — Руки нахуй, — цедит сквозь зубы Тэхён, чувствуя, что вот-вот кончит. — К своему члену ты сегодня не притронешься.              И толкается на максимум ещё пару раз, а после с глухим стоном изливается прямо внутрь, совсем чуть-чуть отведя бёдра назад, чтобы дать Чонгуку возможность принимать каждый всплеск.              — Проронишь хоть каплю, будешь с пола слизывать, — предупреждение без права на ослушание.              И Чонгук сглатывает. Абсолютно всё, что горячим, вязким маревом топит его глотку и ротовую полость. Горячо, густо, пряно. Таков Тэхён на вкус.              Голова дико кружится, как от проката на самом безумном аттракционе, а сердце за рёбрами вот-вот пробьёт в груди дыру и вырвется наружу, потому что не способно справиться с тем, что сейчас было.              Тэхён приподнимает его лицо за подбородок и сам ненадолго теряет контроль над собой — у его ног чистейшее послушание. Чонгук с совершенно размазанным, едва ли фокусирующимся взглядом, покрасневшими, влажными веками, алыми щеками и блестящими от остатков спермы губами.              Превосходство в чистом виде, и это заставляет Тэхёна задержать дыхание. Интересно, как же он выглядит, когда и сам получает удовольствие?              — Сосёшь ты отвратно, но я неплохо тебе помог, так ведь?              Чонгук ещё слишком потерян в пространстве, чтобы реагировать на эту реплику, потому молчит и пытается отдышаться, чувствуя, как начинает саднить глотка. От Тэхёна сейчас веет не только адской властностью, но ещё и толикой пассивной агрессии, которая граничит с явным унижением.              И, блять, Чонгуку до одури это нравится.              Ему нравится облизывать его обувь, чувствуя себя рабом. Ему нравится через сопротивление раздеваться и показываться в унизительном кружеве. Ему нравится быть постоянно у Тэхёна в ногах подобно самой послушной псине. Ему нравится давиться его членом и ощущать горячие слёзы на ресницах.              Чонгуку нравится такой Тэхён, чёрт возьми.              — А теперь перейдём к самому интересному, — Тэхён вновь отвешивает лёгкую пощёчину. — Разворачивайся.              — Подожди, дай…              — Тебе так нравится, когда я бью тебя по лицу?              Да, но…              Да.              Чонгук смотрит снизу вверх слишком покорно, и Тэхён почти готов снова обжечь его щёку, но отчего-то не делает этого.              — Разворачивайся.              И Чонгук слушается. Пока он поворачивается на коленях к Тэхёну спиной, кожу на них неприятно трёт, но это самое малое, что его сейчас волнует. Не видеть, а только чувствовать теперь куда сложнее, и узел предостерегающего волнения в животе скручивается слишком туго. Как же велико желание дотронуться до себя, но Чонгук хочет сыграть по чужим правилам и проверить, на какие ещё ощущения способно его тело.              — С цветом ты проиграл, кстати, ты в курсе?              Чонгук рефлекторно касается своих бёдер, гладит пальцами, будто пытаясь оправдаться за то, что не угадал и тихо спрашивает:              — Ты не любишь бордовый?              — Я люблю чёрный. Классика, которая на твоей молочной коже смотрелась бы особенно выигрышно.              — Ты мог бы и уточнить.              — Понадеялся на твою интуицию, но зря. Что ж, — Тэхён мягко касается позвонков в области шеи и лениво ведёт пальцы вниз, чем удивляет — кажется, Чонгук уже привык к более грубому обращению, — стоит отметить, что само по себе кружево тебе безумно идёт.              И после сказанного он из нежности переходит в более привычное — грубо толкает Чонгука между лопаток, вынуждая встать раком.              Пальцы уже спускаются к кромке белья, оглаживают, ощупывают каждую ажурную дырочку, спускаются по ткани между ягодиц, что заставляет Чонгука снова дрожать слишком сильно. Тэхён разглядывает картину, что перед ним сейчас и облизывает губы, потому что чонгуковы бёдра в чулках невозможно прекрасны. Он обеими руками касается их, гладит тонкую прозрачную ткань, едва отдающую цветом, ощутимо сжимает по линии силикона, удерживающего чулки на ногах и полнится возбуждением достаточно быстро.              — Ты ведь помнишь, что я обещал наказать, если цвет мне не понравится? — обманчиво ласково интересуется Тэхён, возвращая пальцы к трусам и берясь за них с обеих сторон.              — Да…              Чонгука мутит. Чего ему сейчас ждать?              Тэхён в застывшей, но наэлектризованной тишине медленно тянет стринги вниз, ждёт, пока Чонгук поднимет каждую ногу и избавится от белья, а после сжимает заветное кружево в руке и наклоняется к Чонгуку совсем близко, почти ложась ему на спину.              — Открой свой поганый рот, — оседает на ушную раковину.              Блять.              Нет.              Глубоко внутри себя Чонгук каждой клеткой отрицает всё происходящее, но что он делает? Он размыкает губы и открывает рот.              Да.              Тэхён бесцеремонно толкает в него ещё тёплые от его пальцев кружевные трусы, желая протолкнуть как можно глубже и ещё раз заставить Чонгука давиться, хрипя. Кончиками пальцев задевает нёбный язычок и чувствует, как Чонгук под ним дёргается от позывов, но предупреждает:              — Только попробуй выплюнуть. Сожрать заставлю.              Тэхён наслаждается тем, как ему в ответ покорно кивают, что-то мыча занятым ртом, поддевает кончиком носа мочку чонгукова уха и прикусывает. А затем языком он очерчивает каждый хрящ, чувствуя, как весь Чонгук под ним становится напряжённее и переминается с коленки на коленку.              — Тебе это ещё очень пригодится, Чонгук, — ехидство, вычитываемое не сразу.              Становится легче, потому как Тэхён возвращается обратно и тянется к дивану за смазкой, которую недавно принёс, но клацающий звук открывшейся крышки несколько пугает, и Чонгук позволяет себе обернуться через плечо.              — Так уж и быть, потрачу пару минут на то, чтобы растянуть тебя, но не буду обещать, что это будет приятно, — он уже увлажняет пару пальцев правой руки. — Готов?              Нихуя Чонгук не готов.              И даже если он попытается сквозь тряпку во рту сказать об этом, на это попросту наплюют и сделают так, как хотят. К чему этот вопрос?              Чонгук отгоняет от себя бессмысленность этого идиотского «готов» и нарочито медленно сильнее прогибается в пояснице, что действует на Тэхёна сразу же — он опускает веки всего на пару секунд, пытаясь совладать с собственными эмоциями.              Кроткий. Покладистый. Отбросивший в сторону всю свою спесь.              Практически ручной.              Такой Чонгук сводит с ума, и Тэхён крепко поджимает губы, боясь простонать от того, как перед ним стелятся.              Но он быстро берёт себя в руки и уверенно касается Чонгука меж ягодиц, проводя подушечками пальцев.              — Актив, дрожащий от того, что я вот-вот его трахну, — почти что мурча выдыхает Тэхён, напоминающий огромную пантеру, играющую с добычей. — Изумительно.              В ответ слышится недовольное мычание, и если бы Тэхён позволил вытащить кружево изо рта, Чонгук ляпнул бы что-то в духе: «Хватит пиздеть, ближе к делу», потому что ожидание куда хуже самого действа — все тело сведено до предела, нервы натянуты, и голова вновь затягивается туманом от волнения, но кого это волнует?              Тэхён специально медлит, потому что ужасно хочется подольше помучить, но ещё больше хочется, чтобы Чонгук надолго запомнил всё, что этой ночью с ним случится.              — Тшш, — сразу же, как только проталкивается первый палец.              Чонгук шипит от дискофморта, которого он прежде знать не знал, пытается привыкнуть к ощущению лёгкой наполненности, но ему дают слишком мало времени — Тэхён уже подключает второй палец и вводит оба на одну фалангу. Всё же останавливается, давая Чонгуку отдышаться и привыкнуть — он ведь не садист. Но как только видит, что тот затихает, проталкивает пальцы уже до следующих фаланг.              Все горит и растягивается, Чонгук отчаянно посасывает свои же стринги, пытаясь дышать и силится отвести бёдра куда-то в сторону, чтобы избавиться от чужих пальцев, но Тэхён свободной рукой достаточно резко возвращает их на место грубым шлепком.              — И не надейся, сучёныш.              Чонгук в очередной раз задаётся смутным вопросом о том, где же вся та выглаженная вежливость Тэхёна?              Слишком грубый, резкий, наглый, самоуверенный, властный ублюдок. Вот каким его видит Чонгук.              И то, что он видит — правда. А то, каким тот казался в зале — притворство, и Чонгук сквозь неприятные ощущения осознаёт, что истинный Тэхён ему откликается куда больше. Пусть он подчиняет и делает больно, пусть унижает и заставляет чувствовать себя вещью — Чонгуку, блять, это нравится чересчур сильно.              Никогда он и подумать не мог о том, что сдаться кому-то может быть настолько приятно.              Но всё это мгновенно выбивается из его сознания, когда он ощущает, что в него уже входят как положено.              Тэхён сделал достаточно и даже больше — обычно он в разы грубее и жёстче, а сегодня почему-то допустил поблажку и дал Чонгуку подготовиться. Но терпения больше не остаётся. Он наполовину внутри, а руки его ползут по чонгуковым бокам, приглаживая и приручая. Он не удерживается от того, чтобы сжать крепко-крепко, отчего Чонгук простанывает, растворяясь в пространстве — он ещё совершенно не привык к тому, что всё настолько…              У него даже нет подходящего слова, которое могло бы описать происходящий пиздец.              Тэхён толкается глубже, а затем обратно, и слух приятно ласкает чонгуково мычание, готовое вот-вот сорваться на стоны погромче. Он тянет одну руку к шее и сжимает почти до хруста костей, а после наклоняется ближе и пугающе-приказным тоном шепчет:              — А теперь жуй и не скули, — пальцы сзади сжимаются на максимум, пуская ногти в кожу, член входит до конца, и Чонгук окончательно теряет рассудок. — Потому что будет больно, Чонгук.              Предупреждение, которое не сможет ни спасти, ни хотя бы подготовить, поэтому Чонгук пропускает его мимо ушей и прислушивается к ощущениям. Все тело натянуто тетивой, напряжено и горит от затылка до кончиков пальцев, поджатых под чулками. В груди извергается вулкан, и солнечное сплетение вот-вот расплавится, а сердце и вовсе остановится. Кажется, ни одна тренировка не заставляла его тело работать в полную силу, а сейчас оно готово пульсировать каждой клеткой и доказывать, что способно чувствовать куда больше, если его износить на максимум.              Тэхён больше не нежничает — он трахает. Быстро, резко, глубоко. Грубо и, как он и сказал — чертовски больно. Но Чонгук готов терпеть до последнего, потому что ему нестерпимо хорошо от яркого контраста.              Больно — приятно — дискомфортно — хорошо — невыносимо — щиплет — щекочет — тянет — горит. Чонгук не может разобрать где и что именно, но он буквально задыхается от того, что ощущает под Тэхёном и принимая Тэхёна, и на меньшее теперь он не будет никогда согласен.              Он громко выстанывает, когда нечто пронзает его естество — задето. Что, понятия не имеет, но зато Тэхён прекрасно знает, что делает, и поэтому нарочно проходится по простате под нужным углом еще несколько раз подряд.              Чонгук теперь не просто мычит, давясь бельём — неспособный сдерживать себя, он уже вовсю выкрикивает, изредка жалко поскуливая, и совсем не может предположить, что у Тэхёна в эти секунды тоже отключается мозг — Чонгук слишком сладко, блять, звучит.              — Не трогать, — почти рявкает он, напоминая Чонгуку о том, что к члену прикасаться не разрешается.              Он и не тянулся к себе, но уже чересчур сильно хотел сделать это, и Тэхён будто прочёл его мысли. Чонгука это уже не пугает — ему чертовски приятно осознавать, что его могут настолько чувствовать даже в такой мелочи прямо сейчас.              Но член болезненно пульсирует, требует должного внимания, и Чонгук сквозь расфокусированность собственного разума пытается заставить себя не чувствовать ничего из этого, но не выходит. И пока Тэхён жадно и больно имеет его, часто и тяжело дыша где-то сзади, он мысленно молится о том, что бы это закончилось как можно скорее и совсем никогда не прекращалось одновременно.              Гостиная полна тяжёлых выдохов, громких шлепков и влажных звуков, от которых дичайше стыдно и в то же время хорошо, запахами возбуждённых тел и секса, ощущениями тела к телу, скрипом сжатой кожи и животной, абсолютно нечеловеческой жаждой друг друга.              Чонгук жмурит глаза, чувствуя, что если Тэхён ещё хотя бы раз заденет ту самую проклятую точку, которая лишает ума, он кончит.              Что и происходит почти сразу же, потому что Тэхён снова лезет слишком глубоко в голову и читает всё, как есть. Находясь внутри, он чувствует, как сильно в его руках трясётся Чонгук, как тональность его голоса повышается, и видит, как он…              — Блять, — вырывается непрошенно.              …сам подаётся навстречу, желая получить больше.              Тэхён проходится по простате ещё одним рваным толчком и слышит особенно громкий, задушенный стон, стиснутый кружевом внутри. Это ломает. Тэхёна сокрушает то, как именно Чонгук делает это, и ему самому остаётся немного — пара толчков, и он выходит из него, чтобы излиться на спину.              Чонгук, до этого из последних сил опиравшийся на ладони, теперь опускается на локти, а затем и вовсе лицом утыкается в ковровое покрытие, практически погибая от нехватки воздуха. Он напрочь забывает о том, что в его рту ёбаные стринги, которые уже, вероятно, можно выплюнуть, но ему не до этого.              Он распотрошён как физически, так и морально — Тэхён подчинил его себе целиком и полностью. И самое отвратное — больше не хочется как-то иначе.              — Это я оставлю себе как трофей, — слышится сквозь шум в ушах, когда Тэхён таки вынимает горячие и влажные кружевные трусы изо рта Чонгука. — Тем более, мой любимый цвет.              — Чего, блять? — хрипит Чонгук, поднимая голову и пытаясь сфокусировать взгляд на Тэхёне, который выглядит жутко растрёпанным, но оттого более сексуальным.              Влажный от пота, слегка порозовевший от оргазма и на время насытившийся.              Чонгук чувствует, как живот снова предательски тянет от возбуждения.              — Ты до ужаса вкусно возмущаешься, решил оставить себе это на десерт, — наглая улыбка рисуется на тэхёновом лице, и Чонгук готов врезать прямо по ней. — Чулки, кстати, тоже сюда давай.              — Это ещё зачем?              Тэхён, усмехаясь, уже заканчивает вытирать чонгукову спину, и тот может сесть более удобно — колени жутко затекли.              — Буду по ночам вспоминать твой запах, — Тэхён без стеснения встаёт перед ним, будучи всё ещё обнажённым, и касается подбородка. — Не думал, что ты окажешься настолько прелестным щенком.              — Заткнись, — Чонгук всё ещё не может смириться с тем, что на самом-то деле он такой и есть — пёс, готовый скулить от выходок своего хозяина.              Просто не было ещё того, кто смог бы обнажить в Чонгуке эту истину.              До Тэхёна.              — Каково это — быть снизу? — Тэхён на удивление ласково поглаживает большим пальцем чужие скулы и пару раз мажет по нижней губе, разглядывая и утопая в собственных мыслях.              — Так ты опытным путём проверь, — язвит Чонгук, но его откровенно ведёт от того, каким сейчас взглядом на него смотрят.              — Нет, я хочу знать, каково тебе было отдаться именно мне.              Пока Чонгук раздумывает над ответом, прикидывая, что лучше: сарказм или честность, Тэхён опускается на колени напротив, чтобы быть лицом к лицу, и Чонгуку на мгновение кажется, что выражение его лица сейчас приобретает оттенки тех самых холодности и интеллигентности, которые он наблюдал исключительно в тренажёрке.              Но мысли путаются, потому как Тэхён пристально смотрит в глаза, а после подушечками снова гладит его губы, то и дело роняя на них опьянённый взгляд.              — Непривычно… но я чувствовал себя… — тихо и робко.              — Да? — ещё тише.              — Твоим…              — Ты и был моим в тот момент, — ехидно, стирая секундную нежность с лица.              — Нет, блять, я не о том… забей.              Хочется отвернуться, потому что он позволил лишнего, и теперь неловко за собственную искренность, которая почти вырвалась наружу.              — Нет, — Тэхён перехватывает Чонгука за руку, когда тот намеревается встать, и возвращает на место. — Я слушаю.              — Я сказал — проехали, пусти.              Тэхён отчаянно выдыхает — странно, но ему почему-то хочется покопаться в этом, а не отпускать его, забивая болт на то, что в чужой голове.              — Хорошо, но мы к этому ещё вернёмся.              — С чего бы? — морщится Чонгук, чувствуя, как запястье всё ещё горит от ощущения тэхёновых пальцев.              — А ты разве больше не придёшь?              Вопрос, на который ответ очевиден, но произносить вслух всё же не хочется, потому что он подтвердит факт того, что Чонгук окончательно ему сдаётся.              — Молчание — знак согласия, так ведь? — Тэхён едва вытягивает губы в трубочку, упиваясь тем, как сейчас взволнован Чонгук.              Ответа так и не следует, он отводит лицо в сторону и пытается взглядом зацепиться хотя бы за что-то, не зная, как реагировать и что говорить — впервые ощущает себя настолько робко, по-детски, и это действительно нервирует.              — Слишком очаровательный всё-таки, — выдыхает Тэхён и, прихватывая за шею, тянет Чонгука к себе, чтобы поцеловать.              Ему так сильно хотелось этого с самого первого дня, как он заприметил его в зале, и ему хотелось этого даже в тот момент, когда он уже целовал его здесь, в своей гостиной, но чувствовал, что этого безбожно мало. А теперь, когда Чонгук перед ним оборачивается самой прелестной в мире заразой, желание целовать его укореняется в Тэхёне прочно и…              Явно надолго.