Красные чернила

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

      Свет ещё серый, когда он открывает глаза.       Пять сорок три.       Будильник не звонил — он его выключил во сне, прогнав заклинание с небрежностью, которую не позволил бы себе наяву. Простыни сбились в запутанный кокон вокруг бёдер, обнажая длинные бледные ноги и тонкие лодыжки.       Он лежит на животе, лицом в подушку, одну руку вытянув вперёд — пальцы чуть касаются края кровати, будто он пытался за что-то ухватиться во сне. Другая рука подогнута под подбородок, оголяя плечо, ключицу и изгиб шеи — белой, без единой отметины, если не считать крошечной родинки за ухом, которую он сам забыл о существовании.       Волосы разметались по подушке — платиновые пряди на белом хлопке, почти неотличимые по цвету, но блестящие, живые, с влажными завитками на концах. Ночью он вспотел — душно, август сдаётся нехотя — и теперь капелька пота ползёт от затылка по позвоночнику вниз, медленно, словно паук, теряясь где-то под резинкой боксеров.       Они — серые, хлопковые, обтягивают бёдра так, что очерчена каждая мышца, хотя их и не много — он скорее гибкий, чем сильный. Тело аристократа, которое не знало тяжёлого труда, но знало бессонницу, страх и долгие ночи в пыточной, когда он сжимался в комок под родительским домом. Тело, которое хочется разглядывать. Медленно. Сосредоточенно. С пальцами, замершими в дюйме от кожи.       Каспиан сидит на подоконнике и делает вид, что не замечает этой картины. Белый. Пушистый. С янтарными глазами, которые сейчас прищурены в щёлки — он выслеживает голубя на карнизе напротив. Кончик хвоста подёргивается, как маятник, отсчитывающий секунды до убийства. Весь вид так и говорит: «Я — хищник. Я — тигр в миниатюре. Я мог бы тебя сожрать, но ты слишком большой и плохо пахнешь по утрам!». — Ты вставал трижды за ночь, — голос выходит хриплым, низким, срывающимся на кашель. Он не открывает глаз, просто говорит в подушку, потому что знает — его слышат. Кот внимает всё, просто игнорирует, засранец. — Ты ходил по мне, пил воду из моей кружки, а ещё сбросил книгу с полки в два сорок пять, и я до сих пор гадаю — ты хотел меня разбудить или просто решил, что Достоевскому там не место?       Каспиан неспеша поворачивает голову. Смотрит, затем медленно моргает один раз, с таким выражением, будто говоря: «Ты вообще понимаешь, как жалко это звучит? Ты, взрослый мужчина, жалуешься коту. Коту, который ловит мух и ест твои цветы. Оцени уровень». — Не делай такую морду...       Драко приподнимается на локтях, откидывает волосы со лба — жест автоматический, привычный, но в полумраке спальни, при сером утреннем свете, это выглядит как кадр из старого кино. Плечи разворачиваются, футболка сползает ниже, обнажая грудь — бледную, с рельефом рёбер, которые слишком легко прощупать. След от метки на левом предплечье прячется в тени, но шрам от операции по её удалению блестит — тонкая розовая линия, которую старается не показывать.       Он садится. Простыни падают с бёдер, и на секунду его тело — длинное, вытянутое, с узкой талией и широкими плечами — оказывается открытым для этого комнатного сумрака. Каспиан, конечно, отворачивается. У него есть достоинство. — Ты меня не слушаешь, — продолжает Драко, натягивая футболку обратно. — Ты никогда меня не слушаешь. Я для тебя обогреватель с функцией кормления...       Кот спрыгивает с подоконника — бесшумно, как привидение — и плывёт к двери. Там садится спиной к Драко и замирает. — Ты что, серьёзно?       Каспиан оглядывается через плечо. Взгляд — ледяной, королевский, с лёгким прищуром, который Драко видел только в одном человеке до этого. В собственной матери, когда она смотрела на отца после очередного его решения. — Я не встану, — заявляет Малфой, но уже понимает, что проиграл. — Ты получил свою порцию в пять, когда приземлился мне на грудь и начал бить лапой по лицу. Ты сыт и просто хочешь, чтобы я страдал.       Кот не шевелится. — Ты чудовище.       Кот моргает. — Ладно, ты выиграл...       Мужчина откидывает одеяло. Ноги касаются холодного пола — вдох сквозь зубы, длинный и шипящий. Он встаёт, потягивается, и это похоже на пробуждение пантеры в тесной клетке — каждый позвонок хрустит, руки тянутся к потолку, футболка задирается, открывая полосу светлой кожи над поясницей, ямочки над копчиком и острые тазовые кости.       Если бы кто-то сейчас стоял у окна — за тонкой шторой, на улице, в рассветном тумане — тот человек увидел бы силуэт. Длинный и белый, почти светящийся в сером воздухе. Увидел бы, как Драко проводит рукой по волосам, откидывая их назад, открывая лицо — резкое, красивое, с тенью от ресниц на скулах.       Кухня маленькая — Малфой мог бы позволить себе больше, но не хочет. Чёрный мрамор столешниц отражает утренний свет, медная посуда висит на крючках над раковиной, поблёскивая, как доспехи перед битвой. Холодильник — маггловский, белый, весь в магнитах, которые Пэнси привозит из своих поездок: Эйфелева башня, Колизей, крошечный дракон из Вены, Бэтмен — непонятно зачем.       Каспиан уже сидит на стуле — не на полу, где положено коту, а на стуле, за столом, как человек. Перед ним пустая миска. Он смотрит на неё. Потом на Драко. Потом снова на миску. — Драматург, — бормочет тот. — Тебе бы в театр.       Он открывает холодильник. Молоко. Яйца. Авокадо — переспелое, но он не выбросит. Вчерашний рис. Половина лимона, завёрнутая в плёнку. Жизнь холостяка, который умеет готовить, но не видит смысла для одного. — Может, мне завести собаку? — спрашивает он у кота, рассуждая, одновременно насыпая корм в фарфоровую миску с гербом Малфоев. — Собака была бы рада меня видеть, виляла бы хвостом...       Каспиан подходит к миске, делая один крошечный надкус, поднимает голову и смотрит на Драко с выражением «Это всё? Ты называешь это завтраком?». — Это курица с индейкой и клюквой, — медленно говорит Драко. — Это стоит больше, чем мой ужин! Сертифицировано, органично и не содержит магии. А еще…       Кот ест. Не слушает, как, впрочем, всегда. Малфой ставит чайник — электрический, снова маггловский, красный, подарок Пэнси на прошлое Рождество с надписью «Ну вот, ты теперь официально взрослый». Ждёт, пока закипит, разглядывая пейзаж за окном.       Снизу дворник метёт листья. Первые жёлтые, ведь лето потихоньку сдаётся. Чайник привычно щёлкает и Драко заваривает улун с жасмином — в большую керамическую кружку, неровную, с трещинкой на дне. Он купил ее на рождественской ярмарке у девочки-подростка, которая не знала, кто он. Просто улыбнулась и сказала: «Счастливого Рождества, сэр!». Хранит её как доказательство, что его могут не бояться.       Тост. Авокадо размято вилкой — он любит комочки. Перепелиное яйцо, жаренное в крошечной сковородке, которое помещается на одном куске хлеба целиком, как глаз дракона.       Он ест стоя, потому что сидеть одному за столом — слишком похоже на правду. За стеклом — обычная лондонская улочка. Женщина с коляской; мужчина в костюме, галстук развязан — похмелье; подросток в наушниках, челюсть жуёт резинку, как жвачное животное; такса с противным лаем. Драко смотрит на них и чувствует себя пришельцем. Не потому, что он волшебник. А потому, что он — тот, кого они боятся, если знают и кого не замечают, если не знают. — Иногда я хочу быть таксой, — говорит он Каспиану.       Кот, закончив есть, теперь умывается — задирает заднюю лапу к уху, вылизывает, выгибается в позе, которая у любого другого животного выглядела бы неприлично, но у него — королевской. — У тебя нет стыда, а совесть вообще дремлет, — замечает Драко, косясь на питомца.       Кот открывает пасть в беззвучном «мяу», показывает розовый язычок и продолжает умываться, гордый, белый, пушистый, как маленький нарцисс на четырёх лапах.       Выходит он в половине восьмого. Волосы ещё влажные после быстрого душа — зачесаны назад, открывая лоб, высокий и гладкий. На нём льняная рубашка цвета слоновой кости, рукава закатаны до локтя, открывая предплечья — гладкие, бледные, с едва заметным розовым шрамом на левом. Тот, кто не знает, подумает — ожог. Тот, кто знает, отведёт взгляд. Драко это устраивает.       Брюки — чёрные, узкие, сидят как влитые. Туфли — дорогие, кожаные, купленные ещё до войны, но ухоженные, потому что он чистит их по воскресеньям, как учил отец. В одной руке — кожаный портфель, в другой — термокружка с недопитым чаем.       Парк встречает его запахом прелой листвы и влажной земли. Фонтан журчит — вода мутная, на дне монетки, отражения облаков. Он останавливается на секунду, поправляя ремешок часов. Взмах руки — быстрый, элегантный, почти танцевальный. Кто-то мог бы засмотреться. Никто не смотрит.       ..Кроме старушки с таксой на скамейке. — Утро доброе, юноша, — её голос скрипит, как несмазанная дверь. На ней вязаная кофта, хотя на улице двадцать градусов, и такая же розовая такса на поводке. — И вам, миссис Тредуэлл. — Вы сегодня бледнее обычного. Недосыпали? — Работа. — Ах, эта работа, — она кивает, как будто понимает, хотя понятия не имеет, что он режет людей и склеивает их магией обратно по частям. — А моя такса, знаете ли, вчера поймала крысу. Представляете? Такую большую! — Я уверен, вы ей гордитесь. — Горжусь! — она сжимает поводок, и такса поворачивает морду к Драко, обнажая мелкие острые зубы в чём-то, похожем на улыбку. — Она хорошая девочка! А вы? Нашли себе кого-нибудь? — Ох, у меня кот, — Драко делает шаг назад. — Ну-у, кот не считается! — Для меня считается. — он улыбается уголками губ, сдержанно, но тепло. Достаёт из портфеля пакетик с кошачьими печеньями (запасными, для таксы, потому что она любит и это его некий способ оплатить за утреннее одиночество). Кидает одно, а такса ловко ловит на лету, хвост — пропеллером. — Ох, вы ангел! — говорит миссис Тредуэлл. — Прошу, не преувеличивайте, — поправляет он и идёт дальше.       Фонтан. Снова. Он смотрит на своё отражение в мутной воде. Лицо — красивое, ресницы длинные, скулы острые, губы чётко очерченные.       «Ты мог бы иметь кого угодно», — шепчет отражение.       «Я никого не хочу», — отвечает он мысленно.       Ветер треплет волосы. Одна прядь падает на лоб, но он не убирает. Люди проходят мимо. Не смотрят.       Кирпич. Нажать. Войти. Холл Мунго всегда пахнет кровью и надеждой — странная смесь, которая по утрам бьёт в нос сильнее, чем кофе. Драко делает вдох, другой и запах оседает в лёгких, становясь привычным, почти родным.       Санитары катят носилки — женщина на них стонет, нога у неё вывернута под неестественным углом. Ребёнок плачет в углу, мать прижимает его к груди. Какой-то волшебник сражается с растением, которое оплело его голову и не отпускает, растирая слёзы по щекам.       Драко идёт сквозь это, не ускоряясь и не замедляясь. Белая мантия, которую он наденет через пять минут, будет знаком. Сейчас он просто ещё один посетитель в хороших туфлях.       Раздевалка — длинная комната с металлическими шкафчиками, пахнет дезинфекцией и чужим потом. Его — двенадцатый, у окна, откуда видна кирпичная стена соседнего здания. Красивого мало, но своё. Он открывает замок, вешает портфель, достаёт мантию. Рубашку снимает перед зеркалом — и снова видит себя.       Плечи — широкие для его худобы, ключицы — как крылья чайки. Тонкая талия, которую он не демонстрирует, но и не прячет. Кожа — фарфоровая, с голубоватыми венами на запястьях, как карта неизведанной страны. Розовый шрам на левом предплечье — метка, которой больше нет. Он проводит по нему пальцем. Один раз, быстро. Рубашка летит на скамейку, а мантия — на плечи. Белая, длинная, с вышитым посохом и змеёй на груди. Он застёгивает пуговицы — снизу вверх, привычка с медицинского — и когда доходит до последней, его пальцы замирают. — Смотрение в зеркало — признак нарциссизма, — раздаётся за спиной. — А подслушивание — признак отсутствия воспитания, Фэй.       Она стоит у соседнего шкафчика, тринадцатого. Мышиные волосы, поджатые губы, взгляд исподлобья. Фэй считает, что он не заслужил это место и, возможно, она права — но не в том смысле, который она вкладывает. Он заслужил его кровью и бессонницей, а она просто не хочет этого принимать. — Торн сказал, вы сегодня в третьей палате, — девушка снимает уличную мантию, демонстрируя безвкусную кофту с единорогом. — Я всегда в третьей по вторникам. — Ну вот. — она поворачивается к нему спиной — специально, чтобы показать, что разговор окончен, но Драко в нем и не нуждается. Ему нужен этот день, эта работа и тишина, в которой он может забыть, кто он.       Шкафчик закрывается с характерным щелчком — замок встаёт на место. — Фэй, — бросает он через плечо, уже у дверей. — Что? — У вас на плече перхоть.       Она дёргается, смахивая пустоту. Драко уже нет, только хлопок двери и тихий смех, утонувший в шуме коридора.       Третья палата встречает его запахом целебных зелий и страха. Три койки: у окна — старик с зелёными чешуйками вместо кожи — он спит, посапывая, и каждая чешуйка мерцает в луче солнца; в центре — молодая женщина с татуировкой, которая двигается, змея на её предплечье выползает из хвоста, сворачивается кольцами и замирает, когда на неё смотрят. Драко мысленно ставит пометку: хирург.       У двери — девочка. Элис Грейвз, десять лет. У неё вместо ушей — крылья. Маленькие, летучие мышиные, перепончатые, с розоватыми прожилками. Они бьют её по щекам каждый раз, когда она поворачивает голову. Сейчас она сидит на койке, не доставая ногами до пола, и смотрит в стену. Взгляд — пустой, как тарелка после ужина, который не состоялся, рядом — отец. Красные глаза, потёртая мантия, пальцы, сжимающие её руку так, что побелели костяшки. — Мистер Грейвз, — Драко закрывает дверь, и звук получается мягким, почти вкрадчивым. — Я целитель Малфой. Я буду вести вашу дочь. — Я не вас просил. — Я понимаю, но... — Я просил Торна. — Целитель Торн занят. — Торн никогда не занят, когда речь о!..       Мужчина замолкает, но Драко слышит недосказанное. О Пожирателях. О суде. О метке, которой больше нет, но что осталась в умах. — Вы слышали обо мне, — Малфой садится на стул напротив, наклоняясь вперёд, локти на колени. Смотрит девочке в глаза. — Слышали плохое. Это ваше право, разумеется. Но ещё вы могли слышать, что я двадцать три раза провёл операцию по магическому нейтрализации нервных окончаний при синдроме крылатых ушей. Все двадцать три — успешно. Ни одного осложнения. Я покажу вам отзывы родителей, если хотите.       Элис поднимает глаза. Серые, больные, а в них — взрослая усталость. — Вы правда можете сделать так, чтобы они не били? — шепчет она. — Могу, — Драко улыбается лишь уголками губ. Получается сдержанно, но тепло. — Они останутся у тебя, Элис, так как это часть тебя. Но они будут слушаться. Ты захочешь их спрятать — спрячешь. Захочешь расправить — расправишь. Они станут твоими. Не врагами. — Правда?.. — Я не обещаю того, что не могу сделать.       Отец смотрит на него долго и тяжело, а затем медленно переводит взгляд на дочь. На её крылья — одно из них дёргается, бьёт по щеке, оставляя красную полосу, однако девочка даже не моргает. Уже привыкла. — Если что-то пойдёт не так, — говорит мужчина тихо, — Я… — Понимаю, — перебивает Драко. — Я знаю все угрозы. Слышал их от каждого второго родителя. Но операция пятнадцатого октября и к этому времени я подготовлю бумаги. У вас есть две недели, чтобы подумать. — произносит он, поднимаясь. — Малфой, — окликает мужчина.       Драко оборачивается. — Вы… вы правда не тот, кем были?       Тишина. В палате — только тикают часы и чешуйки старика мерцают, словно зелёные звёзды. — Я тот, — Малфой мельком смотрит на свою руку. — Но я стал и тем, кем хотел бы быть. Чего и вам желаю.       Выходит. В коридоре — Торн. Руки скрещены на груди, бакенбарды топорщатся, а сдвинутые брови лишь придают некоторую комичность. — Вы отстранены от случая Грейвз. — Нет. — Что значит «нет»?! — Значит, что я проведу эту операцию, — Драко идёт мимо, плечом касаясь плеча начальника. — Через вашу голову и любые жалобы. Через что угодно, потому что эта девочка не может спать на боку из-за того, что её отец боится старых историй. А вы, Торн, клялись лечить. Или забыли?       Торн молчит, а Драко уходит, не оборачиваясь. Белая мантия летит за ним, как знамя.       В час дня он выходит из Мунго, и первое, что видит — розовое облако. Пэнси. Платье цвета фламинго, туфли на пятнадцати сантиметрах, волосы уложены так, будто она собирается на свадьбу, а не в забегаловку через дорогу. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, и крутит в пальцах незажжённую сигарету — для жеста, потому что не курит уже три года, но без аксессуара чувствует себя практически голой. — Ты похож на смерть, — заявляет она вместо приветствия. — А ты — на пожар в борделе, — парирует Драко, и это их способ говорить «привет».       Пэнси берёт его под руку — цепко, требовательно, так, что не вырвешься — и ведёт через дорогу, несмотря на красный свет. Машина сигналит, на что получает ответ в виде среднего пальца со свежим маникюром — беззлобно, по привычке. — Этот мужлан вчера звонил, — она вваливается в кафе, толкая стеклянную дверь плечом. — Представляешь, сказал, что скучает! — Соврала, что тоже? — А ты бы на моём месте не соврал? Он старый, богатый и платит за мою квартиру в Челси. Пусть скучает! Хоть издалека.       Они садятся у окна. Пэнси откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу — каблук болтается, задевая скатерть. Локти на стол, ведь вся воля — быть в центре внимания, даже в пустом кафе. — Закажи мне эклеры. Те, с кремом! И кофе — чёрный, не как твоя жижа с бергамотом, а нормальный человеческий напиток. — Ты можешь заказать сама. — Эй, я твоя гостья! Угощай давай.       Драко вздыхает, уже смирившись, подзывая официантку. — Жизнь холостяка, — продолжает Пэнси, пока они ждут заказ. — Ты никуда не ходишь, ни с кем не спишь, твой кот — единственный мужчина, который видит тебя в пижаме. Это ненормально, Малфой! — Я сплю голым, — невозмутимо врет Драко. — И кот все видел. Думаю, ему не понравилось. — Кот — импотент. Так себе показатель, знаешь ли.       Приносят эклеры. Пэнси вонзает зубы в один — крем брызжет на скатерть, капля застревает у неё на подбородке. Она смахивает ее тыльной стороной ладони, но не до конца. — Мерлин, Пэнси, где твои манеры? — коротко вздыхая, Драко протягивает салфетку. — Спасибо, мамочка.       Она жуёт с открытым ртом — специально, чтобы его бесить. Но у нее это не получается, ведь он уже привык. Пэнси — его единственный друг, который видел его в слезах, на суде, в первые месяцы после войны, когда он не вылезал из постели и не разговаривал неделями. Она ворвалась в его квартиру с бутылкой вина и заявила: «Или ты встаёшь, или я сожгу твои книги!». И он встал. — Блейз в субботу заменяет бармена, — Пэнси жуёт второй эклер, уже медленнее. — Мы идём! — Ты же знаешь, я не хожу в клубы... — А ты никуда не ходишь! Это называется «уединённый образ жизни» по-твоему, а по-моему — добровольное заточение. — Пэнси, у меня смены... — Ты работаешь, ешь, спишь и гладишь кота. Это жизнь пенсионера, Малфой! Тебе уже двадцать три. — Двадцать четыре, вообще-то. — Ещё хуже!       Она отодвигает тарелку, наклоняясь к нему через стол. Близко — так, что пахнет её духами: жасмин, мускус, что-то восточное, до одури дорогое. — Ты красивый, — в голосе нет флирта, одна констатация факта. — Ты знаешь, что красивый? Твои волосы, личико, шея… Мерлин, ты мог бы кого угодно уложить в постель, просто посмотрев! А ты сидишь дома с книгой по хирургии и кошкой, которая считает тебя своей собственностью. — Каспиан не считает… — Каспиан считает тебя обогревателем с функцией открывания банок, — перебивает Пэнси. — Идём в клуб. Ну хотя бы ради меня! Или Блейза. Да ради того, чтобы вспомнить, что ты живой!       Драко смотрит в окно. За стеклом — женщины с колясками, голуби, осеннее солнце, которое уже не греет. — Я подумаю, — говорит он. — Никаких «подумаю», — девушка встаёт, бросая на стол несколько купюр — маггловских, потому что у неё всегда есть наличка на случай — и целует его в макушку. — Я зайду за тобой в семь. Одену. Причешу. Сделаю из тебя человека! — Я и так человек. — Ты — овощ в дорогой обёртке, — она уже у двери, розовое платье маячит за стеклом. — До субботы, Малфой! И покорми кота!       Дверь хлопает. Снова настает тишина, а взгляд падает на два недоеденных эклера. Он берёт один, начиная жевать, скорее автоматически, без удовольствия. «Клуб», — думает он. — «Блейз. Шум. Пот. Люди...».       Внутри всё сжимается, но где-то глубоко — маленькая искра. Любопытство, а может, что-то и ещё.       Он допивает кофе, наблюдая, как официантка торопливо убирает тарелки.       Дома — половина восьмого. Квартира встречает его темнотой и теплом. Камин он оставил гореть на слабом огне, и теперь пламя разгорелось, лаская чугунную решетку. Книжные стеллажи уходят в полумрак, а корешки блестят золотом в отблесках.       Каспиан сидит на спинке дивана — белое изваяние в темноте, с горящими янтарными глазами. Когда Драко закрывает дверь, кот не двигается, лишь медленно поворачивает голову. — Я тоже рад тебя видеть, — мужчина вешает мантию на крючок. — Ты ел?       Каспиан смотрит на миску. Пустую. Потом на Драко. Потом снова на миску. — Драматичный манипулятор, — он идёт к шкафчику, доставая банку. — Ты знаешь, что я понял намёк.       Кот спрыгивает, подбегая к миске, садится рядом. Ждёт, пока Драко насыпет корм. Затем делает один осторожный надкус — проверяет, не отравлено ли, и, находя приемлемым, начинает есть.       А Драко садится в кресло. Кожаное, зелёное, с высокой спинкой — забрал из Мэнора. Когда-то в нём сидел отец, читая «Пророк», пил огневиски, одновременно планируя тёмные дела. Теперь в нём сидит он и смотрит на огонь, беря с подлокотника «Малоинвазивную магическую хирургию», открывает на главе седьмой.       Читает абзац.       Перечитывает.       Ещё раз.       Слова не складываются. Перед глазами — Элис. Её серые глаза, крылья, бьющие по щекам, отец, который боится его больше, чем болезни дочери и завершает картину Торн, стоящий в коридоре с растрёпанными бакенбардами.       Драко закрывает книгу, укладывая на колени. Достаёт блокнот — потёртый, в кожаном переплёте, купленный ещё в школе. Открывает на первой чистой странице, беря ручку — обычную, маггловскую и пишет одно слово:       «Почему».       Буквы расплываются и спустя минуту он вырывает лист, сминая в кулаке. Тот самовоспламеняется от бессознательной магии — той, что живёт в крови, в волосах, в кончиках пальцев. Лист тлеет, чернеет по краям, рассыпаясь пеплом. Драко смотрит на эти серые снежинки.       Каспиан закончил есть, подходит к креслу, запрыгивает на колени — тяжело, требовательно, как будто это его законное место. Устраивается, поджав лапы, начиная низко и ровно мурлыкать, словно работающий мотор. Драко гладит его от затылка до хвоста. Снова и снова. Шерсть — тёплая, мягкая, пахнет солнцем и сном. — Что мне делать, Каспиан? — шепчет он.       Кот закрывает глаза, прижимая уши, а усы щекотно подрагивают. К сожалению, ответа так и не следует, но мурлыканье становится громче.       Драко откидывает голову на спинку кресла, уставившись в потолок. Тени от огня пляшут по белой штукатурке — похожи на пальцы или ветки, на чьи-то силуэты. Мысль — тихая, как шорох страницы:       «Вот так и живу. Между кошачьей шерстью и бессмысленным "почему"».       Он закрывает глаза. Каспиан вздыхает во сне, перебирая лапами — бежит за воображаемой мышью. Тишина, только часы тикают, да огонь трещит... Только чьё-то дыхание за окном — ровное, спокойное, наблюдающее.

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

      Вторник, 10:00.       Свет из высокого окна падает под таким углом, что делит комнату на две половины — светлую и тёмную, как лицо арлекина. В светлой — стол Драко, идеально организованный: ручки и перья в серебряной подставке, остриём вниз, чтобы не засохли; пергаменты стопкой, откалиброванной на глаз; серебряная чернильница, которую он принёс из Мэнора, с гравировкой в виде змеи, кусающей свой хвост. В тёмной — книжный шкаф с отчётами, пыльная корзина для мусора, старая вешалка, на которой висит чья-то забытая мантия, серая, мышиная, с вылезшими нитками.       Драко сегодня пришёл раньше обычного. Хотел подготовить историю болезни Элис до того, как Торн успеет вставить палки в колёса. Он даже кофе не выпил — торопился, схватил термокружку на выходе, но оставил её в раздевалке.       Он садится в кресло — чёрное, вращающееся, с продавленным сиденьем, которое он всё никак не заменит. Крутанулся раз, другой — привычка из школьных лет, когда он так ждал окончания уроков.       На столе, поверх его вчерашних заметок, лежит что-то. Квадрат пергамента, сложенный вдвое. Идеально ровный, углы совпадают, словно складывала маггловская машинка, а не человек. Он слышал о таких.       Драко замирает. Пальцы, только что сжимавшие термокружку (он принёс её? нет, оставил... чёрт), теперь пусты. Он проводит языком по губам — во рту пересохло. — Фэй, — зовёт он, не поворачиваясь. — Это твоё?       Тишина. В коридоре — шаги, но далёкие, не сюда.       Он протягивает руку, подхватывая пергамент — тот тёплый на ощупь, как будто его только что держали. Разворачивает.       Красные чернила.       На белом пергаменте они выглядят словно кровь. Даже блестят так же — влажно, густо, с лёгким металлическим отливом, когда свет падает под определённым углом. Почерк каллиграфический, с завитушками и нажимом, что продавил бы бумагу, если бы перо было острее:       «Твои волосы сегодня особенно светлые. Это мне нравится».       Драко читает. Перечитывает. Губы шевелятся без звука и он вдруг остро осознаёт, что сегодня — вторник. Что он мыл голову утром специальным шампунем с ромашкой, потому что кончики секлись, солнце в его кабинете падает на затылок, подсвечивая их из-за спины — и любой, кто вошёл бы в дверь, увидел бы этот ореол. Увидел... Кто-то...увидел?       Он вертит лист в руках, подносит к носу. Запах — сладковатый, с ноткой дыма, как от старых книг. Никаких следов магии — он проверяет рефлекторно, проведя пальцем по краю, ожидая почувствовать вибрацию чар. Нет. Обычная бумага, да чернила. Самый обычный почерк, которого он не узнаёт, но почему-то кажется смутно знакомым — завиток на «н», хвостик у «т».       Он сжимает пергамент в кулаке — бумага хрустит, сопротивляясь. Сворачивает в маленький плотный шарик, как делал в школе с нежеланными письмами от родителей, когда те требовали слишком многого. Шарик летит в ящик стола, где обычно хранится мусор: старые рецепты, рекламные листовки, огрызки ручек, фантики от шоколадок, использованные салфетки. Туда, где не смотрят и не лезут.       Качнув головой, Драко открывает историю болезни Элис. Подвигает к себе и начинает читать. Но краем глаза — левым, тем, что ближе к ящику — следит за тёмной щелью между столом и стеной. Ему кажется, что шарик выкатился обратно. А, нет, не выкатился. Что за чушь лезет к нему в голову?       Он читает одну и ту же фразу трижды, не понимая смысла.       «Элис Грейвз, десять лет, синдром крылатых ушей».       Крылья. Волосы. Светлые. Он закрывает ящик ногой — сильнее, чем нужно, с глухим ударом металла о металл.       «Коллеги шутят», — думает он, но в голове пусто, как в заброшенном доме. — «Или кто-то из пациентов. Пройдёт, бывало и похуже».       Не проходит.       Четверг, 7:30 утра.       Драко выходит из душа, и за ним тянется шлейф белого, густого пара. Он заклинание не использует, любит, когда влага испаряется с кожи естественно, наслаждаясь ощущением капель, ползущих по позвоночнику, лопаткам, по впадине между ягодиц, где полотенце сидит слишком низко.       В зеркале — его отражение, размытое запотевшим стеклом. Он проводит ладонью — и на чистой полосе видит себя: мокрые волосы прилипли к вискам, на щеках — едва заметный румянец от горячей воды, ресницы слиплись стрелками. Он выглядит так, как выглядел бы в семнадцать — если бы в семнадцать не было войны. Тонкие пальцы касаются зеркальной глади, оставляя пять отпечатков. Он смотрит на них, а затем, резким движением, стирает.       Кухня встречает его запахом вчерашнего чая — горького, остывшего, с неприятной плёнкой на поверхности. Он не вылил кружку вчера, уснув в кресле с книгой, а Каспиан, скотина, допил остатки до которых дотянулся, и теперь сидит на стуле, облизываясь, и делает вид, что это не он. — Доброе утро, предатель, — Драко наливает воду в чайник.       Тот закипает и он снова, словно ритуал, заваривает улун, не глядя — ложка, заварка, вода, крышка. Поворачивается к столу, чтобы взять кружку, и замирает.       Рядом с кружкой — вчерашней, недомытой, с коричневым следом на дне — лежит квадрат пергамента. Аккуратно сложенный.       Драко не дышит. Смотрит на записку так, будто та может взорваться. Каспиан — на стуле, рядом, тоже щурит глаза — янтарные и круглые, однако, в них нет обычного королевского презрения. Лишь живое любопытство, да некоторая настороженность. Кот клонит голову набок, уши торчат в разные стороны, а усы подрагивают, будто антенны. — Что это? — спрашивает Драко у кота.       Тот поднимает лапу, разглядывая записку, а затем невинно стреляет взглядом на Драко. Потом утыкается носом в его запястье — мокрый, холодный нос, который обычно означает «покорми», но сейчас — «понюхай».       Мужчина берёт записку, при этом пальцы уже не просто подрагивают — они дрожат, и он не может это контролировать, когда, наконец, разворачивает послание.       Красные чернила. Тот же почерк, завитушки, тот же нажим и буквы, которые теперь кажутся ему издевательскими.       «Ты не завтракал сегодня. Я волнуюсь».       Он медленно поднимает глаза, устремляя взгляд в пустоту. Быстрым шагом пересекает квартиру, проверяя входную дверь — он закрыл её вчера на три засова, маггловских, железных, которые не обойти магией. Засовы на месте — толстые щеколды, которые сдвинул лично, до щелчка, аж до металлического лязга.       Окна — закрыты, ведь Драко точно помнит, как закрывал вчера вечером, потому что чувствовал сквозняк — ветер шевелил занавески, и это раздражало. Задвижки проверены, рамы запечатаны простым Colloportus, чтобы не скрипели.       Более того, он проверил всё перед душем. Это ритуал — автоматический, как чистка зубов или расчесывание волос. Квартира точно запечатана наглухо.       А записка — на столешнице. На его столешнице. В его, черт возьми, квартире.       Каспиан мяукает — коротко и вопросительно, тычась носом в руку, при этом упираясь передними лапами ему в ноги, а Драко рассеянно гладит его по голове, не отрывая взгляда от пергамента. — Каспиан, — голос звучит слишком ровно. — Ты слышал что-нибудь ночью? Кто-то входил?       Кот зевает. Показывается розовый язык, влажный, с крошечной трещинкой посередине. Отворачивается, начиная вылизывать лапу — демонстративно, с вызовом: «Я ничего не знаю. Я всего лишь кот. Это твоя проблема, человек». — Ты бесполезен.       Драко подносит лист к свету — к окну, где солнце уже золотит крыши. Водяных знаков нет никаких, подтверждая, что это обычная бумага. Осторожно принюхивается — пахнет кожей и чем-то сладковатым, похоже на...ириски? Может, духи? Или, руки того, кто писал, пахли карамелью?       Он комкает записку — бумага хрустит громче, чем в прошлый раз и идёт в спальню. Открывает ящик прикроватной тумбочки — там, где хранит старые квитанции, загранпаспорт, одну фотографию матери (ей двадцать, она смеётся, запрокинув голову, в чудесном летнем платье). Кидает скомканный шарик туда, поверх паспорта, и с силой захлопывает. — Странно, — говорит он вслух, чтобы заполнить тишину. — Наверное, сам забыл закрыть окно на кухне. Магия, сквозняк, занесло с улицы... В конце концов, я волшебник. Такое...бывает.       Он знает, что не бывает. Никогда.       Суббота, 2 сентября.       Книжный магазин в Лондоне. Маггловский. На Черинг-Кросс-роуд, в двух шагах от «Флориш и Блоттс» за магическим барьером. Драко не ходит в «Флориш и Блоттс» уже три года — слишком много волшебников, которые могут узнать, ненужный шёпот за спиной, взгляды, от которых хочется провалиться сквозь землю. Здесь, среди магглов, он просто высокий бледный парень в хороших туфлях. Никто не смотрит на левое предплечье. Никто не отводит детей в сторону.       Колокольчик над дверью звенит, когда он входит — высокий, серебряный звон, который будоражит пыль на верхних полках. Магазин старый, пахнет клеем и типографской краской, и ещё — чуть-чуть — плесенью, потому что в подвале когда-то прорвало трубу, и запах так и не выветрился до конца.       Продавщица — девушка с фиолетовыми волосами, собранными в неряшливый пучок. Пирсинг в носу поблескивает, привлекая внимание, а книга в руках и того больше («Гордость и предубеждение», он замечает корешок). Она поднимает глаза, когда он входит, улыбаясь. Не напряжённо, как волшебники, узнавшие Малфоя, — а просто, человеческой улыбкой. — Ищете что-то конкретное? — Анатомия, — Драко поправляет воротник рубашки. Сегодня он в белом, лён, слегка мятый, потому что гладить было лень, да и заклинание он так и не выучил. Две верхние пуговицы расстёгнуты — видно ключицы, ложбинку между ними, блеск тонкой золотой цепочки, которую он носит с шестнадцати. Отец подарил. Перед тем, как всё рухнуло. — Медицинские атласы. Второй этаж? — Прямо и налево, — девушка смотрит на него чуть дольше, чем требуется, задерживая заинтересованный взгляд на лице. — Если не найдёте, я поднимусь, помогу. — Благодарю.       Он идёт к лестнице, чувствуя её взгляд на своей спине. Позвонки нагреваются под слоем льна, как под лупой. Сбавляет шаг — не потому что хочет, чтобы она смотрела, а потому что боится показать, что заметил.       На втором этаже — стеллажи выше человеческого роста, тёмное дерево, потрескавшееся от времени. Пахнет пылью и старым клеем, и ещё — чем-то сладковатым, как от чернил... Отдел анатомии — в самом углу, у окна, выходящего на крышу соседнего дома. Там ни души.       Драко проводит пальцем по корешкам: Грей, Неттер, Соботта. Кожаные переплёты прохладные и гладкие, некоторые с тиснением, которое можно прочитать кончиками пальцев. Выбирает большой атлас Грея — английское издание, 1920-х годов, с цветными иллюстрациями, что он любит рассматривать по вечерам.       Открывает на странице с системой кровообращения. Красные линии на белом фоне. Артерии, вены, капилляры — как карта запретного города, словно дороги, по которым никто не должен ходить. Драко проводит пальцем по аорте, спускается ниже, к подвздошным артериям. Вены на запястьях — там, где бьётся пульс — отзываются глухим стуком.       Он закрывает атлас, возвращая издание на полку — между Соботтой и Неттером, как взял. Разворачивается на каблуках, размышляя где же ему найти нужное, как на стопке других атласов замечает небольшой прямоугольник.       Он не слышал, как он появился.       Продавщицы нет рядом — она внизу, её голос доносится приглушённо, кажется, разговаривает с кем-то о погоде. На втором этаже — никого, лишь стеллажи, пыль, да тишина. Ну и его дыхание, которое стало хриплым и слишком громким.       Драко хочет просто пройти мимо. Не заметил, это не ему и, вообще, может, кто-то просто забыл это, когда уходил... Но пальцы уже предательски дрожат, подбирая бумагу — они ледяные, несмотря на духоту в магазине. Он замечает, что на указательном пальце осталось красное пятно — чернила ещё влажные, мазнули по коже.       «Ты долго искал эту книгу. Рад, что ты её нашёл».       Волосы на затылке встают дыбом — он чувствует это кожей, как лёгкий электрический разряд, словно прикосновение чужой ладони.       Он оглядывается, стараясь не выдать себя. Между стеллажами — пусто; в окне — крыша соседнего дома, серый шифер, чайка, сидящая на трубе; на улице — люди, автобус, мужчина в кепке. Никто не смотрит вверх. Никто не смотрит на него.       А он чувствует взгляд.       Драко сжимает пергамент в кулаке — чернила хлюпают, расползаются по пальцам, пачкая ладонь. Спускается по лестнице — быстро, почти бегом, ступени скрипят под ногами. Девушка за стойкой окликает: — Нашли? — Да, спасибо, не нужно!       Он бросает на стойку купюру — слишком много, не глядя — и вылетает на улицу. Колокольчик над дверью звенит отчаянно, хрипло, как сигнал тревоги. На улице — солнечно. Люди идут, смеются, едят мороженое, успевая разговаривать по телефонам. Драко останавливается у скамейки — той самой, где утром расспологается миссис Тредуэлл с таксой, но сейчас скамья пуста. Садится и снова осторожно оглядывается по сторонам.       Ничего необычного. Никого подозрительного.       Он снова разворачивает скомканный листок. Чернила совсем размазались, пачкая руки все больше, когда он, непонятно зачем, перечитывает.       «..Рад, что ты её нашёл».       «Рад». Кто-то наблюдал за ним в магазине. Следил, как он выбирает книгу, находясь достаточно близко, чтобы заметить, что он долго искал. Может, даже за соседним стеллажом. Или же, пришёл следом. Вероятно, ждал...       Драко закрывает глаза. Солнце греет веки — сквозь кожу видится оранжевое марево, а внутри, наоборот, холодная пустота, как в заброшенном доме, где выбили окна. — Кто ты? — шепчет он.       Ветер доносит запах выхлопных газов, жареных каштанов — рановато для каштанов — и чьих-то духов. Сладковатых. Металлических.       Он открывает глаза, но рядом все также никого. Только красные чернила на руках, напоминающие следы крови после убийства.       Понедельник.       Драко приходит на работу с твёрдой мыслью: «Это всё — случайность. Совпадение. Глупая шутка коллег, которая зашла слишком далеко. Сегодня я скажу Торну... Ну или Фэй. Да кому-нибудь».       Он садится за стол, доставая ключ из кармана — маленький серебряный, с резной головкой в виде дракона, семейная реликвия. Открывает нужный ящик, попутно доставая специальную палочку и снимая защиту. Протягивает руку за чистыми бланками рецептов — и натыкается на пергамент.       На самом верху. Поверх всего.       Ящик был заперт. Он помнит, как закрыл его в пятницу перед уходом, привычно повернул ключ дважды, услышал щелчок, а после положил ключ в карман мантии — во внутренний, нагрудный, который застёгивается на пуговицу.       Ключ не вынимался из кармана. Он проверил, когда садился: пуговица застёгнута, ключ на месте, холодный металл касается груди через подкладку. Замок не взломан — на нём нет царапин или следов магии, он закрыт так же надёжно, как и всегда.       А записка — внутри. Драко медленно достаёт её, укладывая на стол. Взгляд мечется от края до края несчастного прямоугольника, в надежде, что он сейчас исчезнет. Но пальцы уже разворачивают очередное послание.       «Если честно, этот ящик слишком мал. Ну а я хочу быть там, где меня видишь ты».       Он прикрывает, начинающие побаливать, глаза, и, резко, чем следовало, захлопывает ящик. Проверяет замок — закрыт. Открывает снова — записка лежит, сдвинутая на край, поверх старых бумаг, будто была там всегда.       Он достаёт палочку — боярышник, драконья сердцевина, теплая от резко проникшей магии. Нервными движениями сканирует кабинет: под столом, над дверью, у окна, в вентиляции, на потолке, на стенах, за шкафом. Ничего. Только его собственные защитные чары — работающие, ровные и нетронутые. — Малфой, — голос Фэй в дверях заставляет его вздрогнуть. Она стоит на пороге, мышиная голова наклонена набок, подозрительные глаза щурятся. — Вы с кем разговариваете? — Ни с кем, — он прячет палочку в рукав, быстро, но не заметая следы. — Странно. Мне показалось… — Вам показалось.       Фэй мнётся секунду, втягивая голову обратно, а затем закрывает дверь — щелчок ручки, и он снова один.       Драко смотрит на записку. Слово «видишь» написано с нажимом — чернила чуть расплылись, как будто перо задержалось на последней букве дольше, чем нужно.Возможно, писавший колебался...или подчёркивал.       Он достаёт с полки шкатулку. Чёрное дерево, серебряный замок, внутри — прошитый шёлком бархат. В ней лежали когда-то драгоценности матери, теперь — девять записок. Десятая отправляется к ним. Он и не заметил, когда их стало так много.       Он закрывает шкатулку, запирая магией высшего порядка — той, что использовал отец для тёмных артефактов. — Теперь не откроешь, — шепчет он шкатулке. И сам не верит.       Среда, 13 сентября.       Десять штук.       Десять маленьких, одинаковых пергаментов — Драко проверил, они все сложены идентично, с точностью типографской машины. Десять раз один и тот же почерк, одни и те же завитушки, красные чернила, что пахнут, уже раздражающими, медью и ирисками. Десять шагов в чужую игру.       Записки становятся более личными. Не «твои волосы», а «ты не улыбался». Не «мне нравится», а «я волнуюсь». Они знают, когда он пропускает завтрак. Знают, когда он устал или что ошейник кота порвался — хотя он никому не говорил, даже Пэнси.       Драко держит шкатулку на коленях, в кресле у камина — зажжён на полную — жарко, даже душно, но он не может сидеть в темноте. Не может.       Каспиан ведёт себя странно уже третий день. Сейчас кот сидит на коврике у входной двери. Не на диване, где любит, не на подоконнике, откуда следит за голубями, — а именно у двери. Вплотную, так, что белая шерсть касается щеколды. Смотрит в щель под дверью. Уши прижаты к голове — не назад, а в стороны, как у летучей мыши. Хвост распушён вдвое против обычного — серым облаком, которое подрагивает на конце.       Каспиан никогда не распушает хвост, уж слишком горд для страха.       И он издаёт звук. Не мяуканье или мурлыканье, не урчание и не чиханье. Низкое, горловое, вибрирующее рычание, которое рождается где-то в глубине груди и выползает наружу сквозь сжатые зубы. У другого животного это было бы предупреждением, у Каспиана же — приговором. — Что там? — Драко ставит шкатулку на пол, подходит, приседая на корточки. Гладит кота по спине — шерсть дыбом, под пальцами — напряжение, как у натянутой тетивы перед выстрелом. Позвонки твёрдые, каждый на счёту. — Ты что-то слышишь?       Кот поворачивает голову. Глаза — жёлтые, круглые, немигающие, зрачки расширены так, что янтаря почти не видно. В них — не страх. Тревога. Такая древняя и животная, что становится холодно, несмотря на камин.       И снова — на дверь. Драко пытается рассмотреть хоть что-то через небольшую щель — с палец толщиной, в неё видна полоска света из общей лестницы. Свет ровный, жёлтый, ни одна тень его не пересекает. Ни шагов, ни дыхания.       Он встаёт, привычно закрывает дверь, но уже на четыре маггловских засова. Железные, тяжёлые, с заклёпками — он обновил их сам после третьей записки, когда понял, что магию можно обойти. И́х нельзя обойти. Только выломать с шумом и грохотом.       Садится в кресло. Палочка — в правой руке, расположенной на мягком подлокотнике. Камин горит — пламя высокое, горячее, освещает комнату до каждого угла: книжные стеллажи, диван, стол, тёмный угол за дверью.       Каспиан запрыгивает к нему на колени — тяжело, с глухим ударом лап, но, на удивление, не сворачивается клубком. Сидит, выпрямившись, как на насесте, уставившись в одну точку. На журнальный столик.       Где уже лежит записка.       Но, она ведь не могла там оказаться...       Он сидел в кресле полчаса. Дверь заперта, окна закрыты, а кот не сводил с него глаз — весь предыдущий час, пока Драко читал, пил чай и бездумно смотрел в огонь.       А записка — на столике. Поверх закрытой книги.       Он медленно протягивает руку. Пальцы слушаются плохо — слишком медленно и неуверенно. Берёт, разворачивает, наблюдая как красные чернила блестят в свете камина — живые, влажные, как будто автор только что положил перо.       «Ты сегодня не улыбался ни разу... Мне это совсем не нравится. Я сделаю так, чтобы ты улыбнулся. Обещаю».       Буква «Я», слово «Обещаю» — с изящной завитушкой, как подпись.       Каспиан шипит. Не на записку — в угол комнаты за книжным стеллажом, куда не достаёт свет камина, а тени сгущаются в плотную, почти осязаемую массу.       Драко, стрельнув быстрым взглядом, резко вскидывает палочку. — Lumos!       Свет — белый, резкий, как лезвие — заливает часть стены.       Никого. Пусто. Только старый книжный шкаф, пыль на полу, чей-то забытый носок (чей? он не носит такие).       Каспиан замолкает, но смотрит туда ещё минуту — уши повёрнуты, ноздри раздуваются, принюхивается. Потом переводит взгляд на Драко. Жёлтые глаза теперь не тревожные — они предупреждающие. «Ты в опасности, идиот», — говорят они. — «В этой комнате кто-то был». — Я знаю, — шепчет Драко в ответ.       Он не ложится в эту ночь. Сидит в кресле с палочкой на коленях и котом рядом. Каспиан не спит тоже — глаза закрыты, но уши поворачиваются каждые несколько секунд: к двери, к окну, к углу.       За окном — луна. Полная, холодная, белая, как тарелка. В её свете ветки деревьев похожи на пальцы утопленников, царапающие стекло. В комнате — только огонь, он сам, да кот, который знает чуть больше, чем может показаться. И оно. Присутствие. В воздухе, запахе красных чернил, что не выветривается, сколько окон не открывай.       К четырём утра камин гаснет, но Драко не зажигает снова. Сидит неподвижно в темноте, слушая, как дышит кот. И ждёт.       Четверг.       Пэнси вытащила Драко в парк. «Вытащила» — мягко сказано. Она явилась в Мунго лично, в обеденный перерыв, расталкивая санитаров локтями и цокая каблуками по кафельному полу так, что эхо разносилось по всему коридору. Ворвалась в его кабинет без стука, схватила за шиворот и сказала: «Ты не отвечал на письма три дня, Малфой. Три! Дня! Я думала, ты умер, и твой кот сожрал твоё лицо! Мы идём в парк, и ты мне всё расскажешь, или я устрою сцену прямо здесь, перед Торном и всеми пациентами!».       И он пошёл. Сейчас они сидят на скамейке — той самой, у фонтана, где Драко иногда останавливается по утрам. Пэнси ест мороженое — фисташковое, в вафельном стаканчике, слизывает капельки с тыльной стороны ладони. Она сегодня в коралловом платье, которое кричит: «Смотрите на меня!» — и шепчет: «Только не трогайте» одновременно. Туфли на пятнадцати сантиметрах, и она то и дело снимает их, шевеля пальцами ног в воздухе, потому что натирают. Волосы убраны в высокий хвост, открывая длинную шею с родинкой у ключицы. Губы накрашены ярко-розовым — неаккуратно, чуть за контур, потому что она красилась в спешке. На запястье — золотой браслет, подарок мужа, который звенит при каждом движении.       Драко пьёт холодный чёрный чай из термокружки — он принёс её с собой, как щит. На нём серая рубашка, мятая, потому что он перестал гладить, и это пугает Пэнси больше, чем всё остальное. Он всегда гладил. Всегда. — Ты выглядишь как смерть, — заявляет она, облизывая мороженое. Язык у неё длинный, острый, она вертит стаканчик, чтобы слизать подтаявшее с боков. — Ты каждый раз это говоришь. — Потому что это каждый раз правда! — она откусывает кусок вафельки, хрустит громко, нарочно. — Что случилось? Ты не отвечал на письма! Я уже хотела звонить в Аврорат. Думала, тебя похитили. Или ты ушёл в запой. Или завёл роман с кем-то и стесняешься признаться. — Каспиан варёное не ест. — Очень остроумно. Так что?       Драко молчит. Смотрит на фонтан. Вода журчит, монетки на дне мерцают — кто-то загадал желание вернуться домой, кто-то — найти любовь, кто-то — забыть. Он смотрит на своё отражение в воде: бледное, усталое, с кругами под глазами, которых не было месяц назад.       Пэнси вздыхает. Отставляет мороженое — увы, но дело важнее. Поворачивается к нему всем телом, подогнув ногу под себя. Солнечные очки сняты — она трет переносицу, на которой остался красный след от дужек. Глаза — тёмные, внимательные, без обычной игривости. — Малфой. Я знаю тебя с одиннадцати лет. Я видела, как ты плакал, когда умер твой павлин. Я видела, как ты целовался с Блейзом в пустом классе на третьем курсе — да, не делай такое лицо, я знаю, ты думал, что никого нет. Я видела твою метку, когда ты думал, что я сплю в поезде. Так что выкладывай. Что бы это ни было, я уже видела что-то похуже.       Драко ставит кружку на скамейку — рядом с её недоеденным мороженым, которое уже тает, розовая лужица растекается по дереву. Достаёт из внутреннего кармана мантии шкатулку. Чёрное дерево, серебряный замок. — Это, — он открывает крышку.       Пэнси заглядывает внутрь. Видит стопку пергаментов — десять штук, аккуратно сложенных, с красными пятнами на краях. Берёт верхнюю. Разворачивает. Читает. Брови ползут вверх, собирая морщины на лбу. — «Твои волосы сегодня особенно светлые. Это мне нравится», — цитирует она вслух, и голос её звучит странно — смесь любопытства и беспокойства. Она перечитывает второй раз, шевеля губами. — Это что, любовное письмо? — Читай дальше.       Она читает. Вторую. Третью. С каждой новой брови поднимаются всё выше, а потом опускаются, потому что лоб, кажется, перестал их удерживать. Она доходит до пятой, шестой — про завтрак, про улыбку, про ошейник — и замолкает. — Малфой, это… — она вертит в пальцах одну из записок, подносит к носу, нюхает. — Это чёрт знает что. — Спасибо, что объяснила. — Не язви. — она складывает записки обратно в шкатулку — аккуратно, почти благоговейно — и закрывает крышку. Сжимает её в руках, как птицу, которая может улететь. — Откуда они?       Драко смотрит на фонтан. Прячет руки в карманы брюк, чтобы она не видела, как они дрожат. — Появляются. В Мунго. Дома. В книжном магазине, где я был один. Внутри запертых ящиков. На подушке, пока я был в душе...       Пэнси смотрит на него. В её взгляде — редкость для неё — проскальзывает что-то похожее на страх. Она сжимает губы, облизывает их — помада остаётся на языке, розовый след. — Ты проверял следы магии? — Всё чисто. Никаких. Как будто записки появляются из воздуха. Или… — Или? — Или тот, кто их оставляет, не пользуется магией. Или он — гений сокрытия. Или он — часть моей жизни настолько, что я не замечаю его присутствия.       Тишина. Птицы. Фонтан. Где-то плачет ребёнок. — Может, это кто-то из Мунго? Фэй? Этот твой начальник с бакенбардами? — Торн? — Драко усмехается — горько, без радости, одними уголками губ. — Он скорее яду мне в чай насыплет, чем комплимент напишет. А Фэй… Фэй не умеет писать без ошибок. А здесь, — он кивает на шкатулку, — идеальная каллиграфия. С завитушками. С нажимом. Как из учебника. — Пациенты? — Какие пациенты захотят писать мне запис… — Драко замолкает. — Не знаю. Может, кто-то из них. Но чтобы проникнуть в квартиру? В запертую квартиру с маггловскими засовами? Тем более, через мои чары?       Пэнси встаёт. Мороженое окончательно превратилось в лужу, но она не смотрит. Проходит два шага вперёд, к фонтану, смотрит в воду. Отражение у неё яркое — коралловое пятно на серой глади. — Поклонник, — наконец говорит она, но в голосе нет уверенности. — У тебя в школе были такие. Помнишь ту третьекурсницу с Хаффлпаффа, которая отправляла тебе хвосты сов? Семь штук! Кричали всю ночь... — Сова — это не человек, который проникает в квартиру. — Согласна. Это хуже. Совы гадят...       Она возвращается, садится рядом. Берёт его за руку — неожиданно, не спрашивая, сжимает пальцы. Её ладонь горячая, потная от мороженого, но Драко не вырывается. — Слушай, — Пэнси говорит тихо, почти серьёзно, — это жутко. Я не шучу. Но пока — это просто слова. Слова, даже красные, не убивают. Ты не видел, кто это делает? — Нет. Ни разу. — Может, тебе правда стоит развеяться? — она садится обратно, но уже ближе, плечом к плечу. — В субботу клуб. Ты пропустил в прошлый раз. Блейз снова за баром. Там будет куча народу. Ты не будешь один. А если этот твой… поклонник… действительно следит за тобой, он не решится ничего сделать при всех. — Или наоборот. — Не нагнетай.       Она замолкает, смотрит на его профиль — острый нос, тени под скулами, волосы, которые он забыл зачесать, и одна прядь упала на лоб, как запятая. — Поттер будет, — говорит она.       Драко резко поворачивается. — Поттер? Гарри Поттер? — Ну да. Мы теперь… дружим, что ли. Он часто бывает в клубе. Блейз его пускает без очереди. У них какие-то свои дела, я не вникаю. — С каких это пор Поттер ходит в клубы, где работает Блейз? — С тех пор, как Блейз перестал быть Пожирателем, а Поттер — мальчиком, который ищет врагов. Они взрослые люди, Малфой. Мир не чёрно-белый.       Драко смотрит в сторону. Поттер. Глаза зелёные, шрам на лбу, мантия аврора. Поттер, который свидетельствовал на его суде. Поттер, который сказал: «Он не выбирал это. Он был ребёнком». — Поттер — аврор, — медленно говорит Драко. — Если я ему расскажу… — Ты не будешь рассказывать Поттеру, что кто-то пишет тебе комплименты, — перебивает Пэнси, но мягко. — Это унизительно. Я знаю. Но ты можешь просто… побыть с ним в одном помещении. Посмотреть, как он отреагирует. Может, он сам что-то заметит. — Что заметит? — Ну, не знаю... Взгляд, который не отводится? Человека, который смотрит на тебя слишком...долго? Поттер тренирован. Он аврор, в конце концов. Должен уметь замечать таких.       Драко молчит. Солнце садится за деревья, тени удлиняются, тянутся к ним со всех сторон. — Я приду, — наконец говорит он. — Не потому что хочу. А потому что боюсь оставаться дома один.       Пэнси убирает руку, встаёт. Поправляет платье — тянет вниз, хотя оно и так короткое. Надевает солнечные очки, превращаясь обратно в светскую львицу, у которой муж-старик и квартира в Челси. — Суббота, — бросает она через плечо, уже уходя. — Семь вечера. Я зайду за тобой! Оденься так, чтобы я тобой гордилась. И не вздумай отказываться, потому что я выломаю дверь! — У меня маггловские засовы. — Я позову Блейза. Он вышибет их плечом. Блейза не жалко!       Она уходит — каблуки цокают по дорожке, коралловое платье мелькает между деревьями — и оставляет Драко одного. На скамейке. С недоеденным мороженым, которое превратилось в сладкую лужу. С шкатулкой красных чернил на коленях. Он смотрит ей вслед, пока она не скрывается за поворотом. — Я приду, — говорит он тихо, хотя она уже не слышит. — Не потому что хочу... А потому что боюсь оставаться дома один...       Шкатулка на коленях тяжелеет. Внутри — десять записок. Завтра будет больше.       Часы в прихожей бьют половину первого. Удар — глухой, с хрипотцой, потому что механизм старый, и Драко всё никак не вызовет мастера-маггла.       Он лежит на спине, одеяло сбилось в тугой узел у ног — он скинул его, потому что жарко, а потом попытался натянуть обратно, потому что стало холодно, а потом снова скинул, и теперь одеяло лежит на полу, серой грудой у кровати. Простыня под ним нагрелась до температуры тела и влажная — от пота, потому что лето не сдаётся даже ночью сентября, даже когда окно открыто настежь и занавеска колышется, как призрак.       Драко смотрит в потолок. Штукатурка старая, с мелкими трещинами, которые при луне выглядят как карта неизвестной страны. Он уже знает каждую трещину — эту, похожую на ветку, ту, похожую на молнию, и самую длинную, которая идёт от люстры к углу, как река, текущая в никуда.       Каспиан рядом. На своей половине кровати. У кота есть половина — не потому что Драко добрый, а потому что кот отвоёвывает её каждую ночь, ложась аккурат посередине, и он, который слишком устал, чтобы спорить, смещается к краю. Сейчас кот свернулся калачиком, нос уткнул в хвост, и дышит ровно, с лёгким посвистом. Иногда его лапы дёргаются — снова бежит за мышью во сне. Иногда он вздыхает — тяжело, по-человечески.       В комнате темно, но не совсем. Луна за окном — почти полная, ущербная чуть-чуть, как яблоко, от которого откусили. Свет её льётся на пол серебряной лужей, рисуя узоры из теней — ветки клёна, провода уличного освещения, силуэт фонарного столба, который мигает каждые тридцать секунд.       Моргание фонаря. Ж-ж-ж-щелк. Ж-ж-ж-щелк.       Драко считает моргания, чтобы не думать о другом.       Один. Два. Три. — «Я хочу быть там, где ты меня видишь» — прокручивается в голове.       Четыре. Пять. Шесть. — «Я сделаю так, чтобы ты улыбнулся».       Семь. Восемь.       Кто это? Кто знает, что он не завтракает по утрам — не просто пропускает, а именно не завтракает, потому что кофе кажется слишком горьким на пустой желудок, а готовить ради одного себя — бессмысленно? Кто заметил, что он не улыбался? Кто стоит достаточно близко, чтобы видеть его лицо каждый день?       Девять.       Кто видел, как порвался ошейник Каспиана?       Десять.       Ошейник порвался дома. В квартире. Внутри.       Драко переворачивается на бок, поджимая колени к животу. Поза эмбриона. Поза, в которой он не спал с одиннадцати лет. Шея открыта — длинная, белая, луна высвечивает бледную кожу, пульсирующую жилку на горле, родинку за ухом, которую он сам не видел никогда, о существовании которой знает только Пэнси — она дразнила его в школе. И тот, кто стоит у окна по ночам.       Драко резко садится. Сердце колотится — глухо, тяжело, как дверью о косяк. Он смотрит на окно.       Штора не задвинута до конца. Остаётся щель. С полпальца. Сквозь неё видно улицу — пустую, безлюдную, с мигающим фонарём и мокрым асфальтом (дождь прошёл, он не слышал, уснул на час, наверное, а дождь прошёл).       Щель.       Он мог бы поклясться, что задвинул штору плотно. Вспоминает: да, он подходил, поправлял, сдвигал ткань до самого края, до того момента, когда магниты на подгибе встретились. Да. Точно. Он помнит щелчок.       Но щель есть.       Драко встаёт. Идёт к окну — босиком, паркет скрипит под ногами. Штора — тяжёлый бархат, тёмно-зелёный, из Мэнора, — висит ровно, но в одном месте, на уровне груди, ткань чуть отодвинута. Пальцами. Чьими-то пальцами. Он поправляет. До щелчка. Долго стоит, глядя на улицу. Фонарь мигает. В окне напротив — темно. Соседи спят. Возвращается в кровать.       Каспиан приоткрыл глаз — жёлтый, блестящий в темноте. Моргнул. Закрыл.       Драко ложится на спину. Смотрит в потолок. И перед самым сном — когда сознание плывёт, границы между реальностью и сном стираются, и он уже не понимает, где он и кто он — ему чудится запах. Сладковатый. Металлический.       Красные чернила.       Они пахнут — не как чернила в банке, а как чернила, которые только что вытекли из пера, влажные, свежие, смешанные с потом пальцев, которые их держали. И этот запах — из-под двери.       Драко открывает глаза. Смотрит на дверь. Там темно. Но запах — здесь. В комнате. Каспиан не спит. Глаза открыты, оба, и он смотрит на дверь. Уши торчком. — Ты тоже чуешь? — шепчет Драко.       Кот не отвечает. Только смотрит. Драко не встаёт. Не проверяет. Он боится того, что может увидеть. Засыпает под запах красных чернил и под мигание фонаря.       Ж-ж-ж-щелк. Ж-ж-ж-щелк.       Суббота.       Драко просыпается от того, что не может дышать. Что-то тяжёлое сидит у него на груди и дышит ему в лицо — рыбой, потому что у котов утреннее дыхание такое же мерзкое, как у людей, которые не почистили зубы. — Убери мурду, — хрипит Драко, не открывая глаз.       Каспиан не убирает. Тычется мокрым носом в подбородок, потом в щёку, потом в губы — специально, потому что знает: это бесит. — Ты ел в пять утра... Ты не можешь быть голодным...       Кот тычется сильнее. Добавляет лапу — кладёт на щеку Драко, лёгкую, но настойчивую, как приговор. — Ах ты, манипулятор.       Он садится, кот сползает на колени, мурлычет — победно, самодовольно, с лёгкой дрожью в хвосте. Они идут на кухню: спальня — коридор — поворот — мраморная столешница. Драко даже не смотрит по сторонам, идёт на автомате, потому что это утро ничем не отличается от других. Хотя отличается.       Сегодня клуб. Сегодня Пэнси зайдёт в семь. Сегодня он увидит Блейза. И Гарри Поттера.       Драко насыпает корм в миску — курица с клюквой, органичная, без магии. Каспиан ест — на этот раз без претензий, даже не нюхает, потому что утро, потому что сейчас не до капризов, когда живот урчит.       Сам Драко ставит чайник. Красный, маггловский, с трещинкой. Ждёт. Смотрит в окно. Улица просыпается: молочник ставит бутылки, таксист пьёт кофе у своей машины, старушка с таксой — на месте, на скамейке, в той же вязаной кофте, хотя на улице снова жарко.       Драко смотрит на неё дольше, чем обычно. Это его якорь. Пока такса лает на него каждое утро, мир не сошёл с ума.       Чайник щёлкает. Драко оборачивается.       На столешнице, рядом с кружкой, лежит записка.       Он не вздрагивает. Уже не вздрагивает. Тело перестало реагировать страхом — перешло в режим ожидания. Как у солдата перед боем или у пациента перед смертью. Берёт. Разворачивает. Красные чернила. Тот же почерк. Свежие — пахнут.       «Сегодня большой вечер. Я буду смотреть на тебя. Надеюсь, ты наденешь что-то красивое. Ты всегда красивый, но сегодня — особенно».       Драко комкает записку. На этот раз, кидает в мусорное ведро — пластиковое, белое, маггловское, которое не умеет открываться само, не умеет кричать, не умеет предупреждать.       Записка падает мимо. Он смотрит на неё — белый комок на сером полу. Не поднимает.       Пьёт чай. Горький, слишком горячий, обжигает нёбо. За окном начинается дождь. Мелкий, частый, осенний, барабанит по стеклу, смывает пыль с листьев и следы со двора. Драко задерживает взгляд на одной капле. Она ползёт по стеклу, оставляя мокрый след, встречается с другой, сливается, становится больше, тяжелеет и падает. — Сегодня клуб, — говорит он Каспиану.       Кот умывается на подоконнике. Лапа отставлена, ухо отогнуто, розовый язык мелькает. — Ты меня слышишь? Я сказал, сегодня я иду в клуб.       Кот поднимает голову. Смотрит на Драко жёлтыми глазищами. «Иди, — говорит взгляд. — Конечно, я же сам могу корм насыпать.»       Драко улыбается. Впервые за две недели. Уголками губ, коротко, слабо, но это улыбка.       «Сделаю так, чтобы ты улыбнулся. Обещаю»       Улыбка тут же гаснет. Он смотрит на записку на полу. Красные чернила проступают сквозь бумагу — влажные, живые. Драко наклоняется, поднимает, разворачивает, перечитывает. — Я надену что-то красивое, — шепчет он. — Вот увидишь.       И сам не знает, кому отвечает — ему, себе или пустоте.       18:00.       Драко стоит перед открытым шкафом и выбирает рубашку. На кровати — три варианта: чёрная шёлковая (соблазнительная, но слишком), тёмно-синяя льняная (скучно) и серая с серебряными запонками (та, в которой он был на суде). Каспиан сидит на этих рубашках — разлёгся как король, мнёт ткань, ничуть не стесняясь. — Слезь, — командует Драко.       Кот медленно, с достоинством, перекатывается на спину, подставляя живот. Пузо — белое и мягкое. Полная капитуляция. Драко не ведётся. — Ты манипулятор. Я знаю, что ты не любишь, когда я ухожу. И что ты мстишь, гадя в мои туфли. Но сегодня я иду в клуб, и ты не…       Телефон звонит. Маггловский, чёрный, плоский, лежит на тумбочке. Экран загорается белым светом, высвечивая имя: Пэнси.       Драко берёт трубку. Каспиан встаёт, потягивается, выгибая спину так, что хрустят позвонки. Прыгает с кровати, идёт к двери спиной, всем видом показывая, что ему всё равно. — Слушаю.       Из трубки — её голос, резкий, с металлическими нотками, которые бывают, когда она нервничает или когда её муж опять уехал в командировку: — Малфой, клуб отменяется.       Драко замирает. Рука, держащая трубку, чуть заметно дрожит. — Что значит «отменяется»? — То и значит! Там вчера вечером задержали какого-то наркомана. Прямо в подсобке, прикинь. Маггловского, но выглядело как передоз. Маглы вызвали полицию, волшебникам пришлось накладывать Обливейты и вытаскивать Блейза через чёрный ход. — она смеётся — коротко, сухо, без радости. — Сейчас там следствие. Неизвестно, когда всё это закончится. Может, через день, может, через неделю. — И Блейз? — Жив, не волнуйся. Сидит у меня дома, пьёт виски и проклинает маггловскую наркоту. Сказал, что этот козёл испортил его лучшую рубашку — его вырвало прямо на неё. — Пауза. — Малфой? Ты там? — Я здесь, — голос Драко звучит ровно. Слишком ровно. — Просто думаю. — О чём? — О том, что сегодня я должен был выйти из дома. А теперь… остаюсь. — Остаёшься. С котом. И с записками. — И с записками. — Малфой… — Всё в порядке, Пэнси. Я не ребёнок. — Ты идиот. Но я позвоню, как только клуб откроют. Или найдём другое место. Или… не знаю. Приеду к тебе с вином. — Не надо. Я лучше почитаю. — Ты всегда лучше почитаешь. Ладно. Держись.       Она вешает трубку. Драко смотрит на экран, пока тот не гаснет. На тёмном стекле — его отражение: бледное лицо, волосы, собранные на бок (он уже сделал это, в предвкушении), и тень под глазами, которую не скрыть никакой рубашкой.       Каспиан вернулся. Сидит на пороге, смотрит янтарными глазами, хвост обвивает лапы. — Не смотри так, — говорит Драко. — Я не расстроен. Я вообще не хотел идти.       Кот моргает. Очень медленно. — Ладно, — он бросает телефон на кровать. — Ладно! Я хотел. Немного. Только чтобы увидеть Блейза. И чтобы… чтобы посмотреть, кто смотрит на меня, когда я не смотрю в ответ.       Кот зевает. — Ты прав... Какая разница? Никто не смотрит. Всем плевать.       Он проводит ладонью по волосам, растрёпывая. Смотрит в окно. За стеклом — сумерки. Медные, густые. Фонарь ещё не зажёгся — темнота ещё не наступила, но уже наступает, давит, как рука на горло.       «Клуб отменяется».       Драко садится на кровать, сгребает рубашки в комок, кидает на стул. Ложится на спину, смотрит в потолок. Каспиан запрыгивает на грудь. Тяжёлый. Тёплый. Мурлычет. — Единственный мужчина, который меня не бросает, — шепчет Драко.       Кот жмурится. За окном — первые звёзды. И первое моргание фонаря — ж-ж-ж-щелк, ж-ж-ж-щелк. Он спит тревожно, ворочается, и ему снятся красные чернила, чьи-то руки, складывающие пергамент. Он просыпается в поту.       Воскресенье, 8:00 утра.       Дождь шёл всю ночь — Драко слышал его сквозь сон, ровный, монотонный, как плач, барабанил по подоконнику, стекал по стеклу мутными слезами. К утру небо прояснилось, но оставило после себя запах: мокрый асфальт, прелые листья, сырая земля — всё смешалось в плотный, влажный коктейль, который заползает в лёгкие, как только он открывает дверь.       Небо — серое, как старая простыня, с редкими просветами, в которых прячется бледное, неуверенное солнце. Оно ещё не греет — только светит, и этот свет какой-то больной, желтушный, выбеливающий краски, превращающий зелёные листья в пепел, красные крыши — в серый камень.       Мужчина выходит, застёгивая на ходу куртку — чёрную, кожаную, с потёртостями на локтях, брутальный подарок Блейза. Кожа скрипит, когда он двигается, запах — сладковатый, фабричный, чуть химический — смешивается с уличными ароматами. На нём джинсы, которые он носит уже три года — вытертые на коленях, мягкие, как вторая кожа. По выходным он вообще не одевается для людей. По выходным он никого не видит, кроме миссис Тредуэлл и её таксы.       Он спускается по ступеням — одна, две, три… тринадцатая скрипит, как всегда, протяжно, жалобно, как будто ступенька живая и её ранили. Драко наступает на неё левой ногой — суеверие, оставшееся с детства, когда мать говорила: «Если наступишь на скрипучую ступеньку правой ногой, день будет неудачным». Он не знает, верит ли в это сейчас. Но наступает левой. На всякий случай.       И замирает.       На коврике у двери — белая коробка.       Она стоит ровно по центру, идеально, как будто кто-то выверял её положение угломером. Картон — матовый, дорогой, с лёгкой текстурой, похожей на кожу редкой змеи. На ощупь — прохладный, гладкий, но не скользкий, а такой, за который хочется держаться. Перевязан серебряной атласной лентой — широкой, мягкой и струящейся. Лента завязана в бант: две петли, два хвоста, идеальные, без перекоса, без торчащих кончиков. Концы лежат на картоне, чуть подрагивают на ветру, как усы кота.       Коробка не мокрая. Дождь кончился два часа назад, асфальт высох, на ступенях — только серые разводы. Но на коробке — ни пятна, ни капли. Как будто её положили только что. Как будто кто-то стоял здесь, пока Драко спал, и ждал. Или смотрел в окно. Или поднимался по лестнице.       Он смотрит на коробку секунду. Две. Пять. Вчерашний звонок Пэнси эхом отдаётся в голове: «Клуб отменяется». Он должен был выйти. Должен был увидеть людей. Должен был вспомнить, что мир не замыкается на его квартире, коте, работе и страхе. Но клуб отменили. И мир сжался до размеров этой белой коробки.       Дворняга лает где-то вдалеке — коротко, отрывисто, напоминая, что мир не остановился. Но Драко чувствует себя в ловушке. Как никогда. Он наклоняется. Берёт коробку двумя руками — она тяжёлая, солидная, с приятным весом. Картон тёплый на ощупь — как будто его только что держали. Или как будто он нагрелся на солнце, но солнце ещё низко, и оно не греет. Заклинание тепла?       Он осматривается. Улица — пустая. Воскресенье, половина девятого, нормальные люди спят. Миссис Тредуэлл появится через полчаса, с таксой и вязаной кофтой, и спросит, почему у него такой кислый вид. Молочник уже ушёл — его жёлтая машина стоит в конце улицы, но сам он где-то на третьем этаже, разносит бутылки. Ни единой души в поле зрения.       Только коробка в руках. Только записки внутри. Только тот, кто их оставляет, — где-то рядом.       Драко возвращается в квартиру. Запирает дверь на засовы — щелчок, щелчок, щелчок — все четыре, в порядке возрастания. Сверху — охранные чары. Квартира становится его тюрьмой — он знает это. Но за пределами тюрьмы — тот, кто приносит подарки. И Драко не знает, что страшнее.       Кухня. Светлый кафель, чёрный мрамор столешницы, медные кастрюли на крючках блестят, как рыцарские доспехи. На столе — скатерть, которую он постелил накануне, потому что Пэнси сказала: «Твоя холостяцкая берлога выглядит как камера пыток, Малфой. Постели скатерть. Или я постелю сама». Скатерть — льняная, кремовая, с вышитыми васильками по краям — мамина, из Мэнора, одна из немногих вещей, которые он забрал.       Драко ставит коробку на нее. Картон тихо стукается о дерево — глухой звук, как удар сердца.       Каспиан уже здесь. Стоит на стуле — на том, что напротив, — и смотрит на коробку. Глаза — янтарные, круглые, зрачки расширены. Уши торчком, как локаторы. Нос подрагивает, втягивает запах — ванили, масла, сахара, шоколада. Кот наклоняет голову набок, потом в другую сторону. Потом переводит взгляд на Драко и издаёт короткое, требовательное «мя». Не вопрос. Требование. — Садись, — командует Драко. Кот садится. Редкое послушание — значит, учуял что-то невероятно съедобное.       Он берётся за бант. Пальцы дрожат — он замечает это, рассматривает свои руки: тонкие, бледные, с длинными пальцами, с начищенными ногтями (он всегда ухаживает за руками — целительская привычка). Дрожь идёт от запястий, мелкая, как озноб. Он сжимает кулаки, чтобы унять. Разжимает. Дрожь не проходит.       Лента поддаётся легко — слишком легко, будто кто-то специально завязал её так, чтобы не пришлось мучиться. Бант распадается, лента скользит по скатерти, падает на пол извивающейся серебряной змеёй. Каспиан бросается на неё, хватает зубами, начинает трепать — крутит головой, бьёт лапой, рычит на неё, как на живую. Серебряная нитка летает по кухне, поблёскивает в свете настольной лампы.       Крышка снимается с тихим шорохом — картон трётся о картон, звук похож на шёпот.       Внутри — эклеры.       Шесть штук. Два ряда по три. Лежат в бумажных гнёздах — формочках с гофрированными краями, белых с золотой полоской, таких же дорогих, как сами пирожные. Каждый эклер — отдельно, как драгоценность в футляре. Глазурь — тёмно-коричневая, блестящая, покрыта тончайшими полосками съедобного золота — настоящего, 24-каратного, которое блестит даже при тусклом свете. Золото нанесено не сплошняком, а узором — завитки, как те, что на записках.       Крем чуть выступил сбоку — капелька застыла на пергаменте, желтоватая, густая, пахнет ванилью и сливками. Драко смотрит на эту капельку, и у него текут слюнки — физически, он чувствует, как под языком собирается слюна, а желудок сжимается от голода, который он не замечал до этого момента.       Он узнаёт коробку. Магазин в Челси, на той самой улице, где он был однажды. «Maison Bertaux» — французский, с вывеской, которую не меняли с XIX века, с витриной, заставленной пирожными, которые выглядят как произведения искусства. Туда нужно записываться за три недели. Туда пускают только по записи. Владелец — француз с усами, в белом фартуке и моноклем — самолично проверяет качество каждой партии и не продаёт больше шести штук в одни руки.       Драко пробовал эти эклеры один раз. На рождественском корпоративе Мунго два года назад, куда его притащила Пэнси — силком, потому что иначе он сидел бы дома с книгой и котом. На корпоративе был фуршет от «Maison Bertaux» — кто-то из спонсоров раскошелился. Драко съел три эклера подряд, и полдня не мог говорить от наслаждения — просто сидел, чувствуя, как тает во рту тесто, крем, ваниль, и думал: «Вот оно. Вот счастье».       Никто об этом не знал. Никто. Он не сказал ни слова ни Пэнси, ни Блейзу, ни Каспиану (кот бы всё равно не понял). Никто не знал, что у Малфоя есть любимые эклеры. Никто.       А теперь они здесь. На его столе. В идеальной коробке. С запиской.       Драко достаёт её — из-под бумажного гнезда, аккуратно подсунутую, чтобы не замаралась кремом. Белый пергамент, сложенный вдвое. Углы чёткие, линия сгиба идеальная — как под линейку. Разворачивает. Красные чернила. Те же завитушки. Тот же нажим — там, где буква «р» загибается вверх, перо чуть надавило, продавив бумагу почти насквозь.       «Ты любишь их. Я стоял в очереди три часа. Это того стоило, чтобы увидеть твою улыбку. Я пока не увидел, но скоро».       Слово «скоро» подчёркнуто. Одна линия. Тонкая, ровная, как след лезвия. — Скоро... — шепчет Драко вслух. Голос с утренней хрипотцой, звучит глухо, как из бочки.       Каспиан оставил ленту. Теперь он трётся о лодыжки, хвост трубой, мурлычет — низко, требовательно. Утренний ритуал. Мир не рухнул. Кот хочет есть.       Драко вынимает один эклер из бумажного гнезда. Пирожное тяжёлое, тёплое — откуда тепло? — тесто под пальцами упругое, крем проступает через бока. Он подносит ко рту. Откусывает. Тесто тает. Крем обволакивает нёбо — холодный, сладкий, с настоящей ванилью — мелкими чёрными точками, которые хрустят на зубах. Съедобное золото не имеет вкуса, но оставляет ощущение — как будто язык гладит шёлк.       Второй эклер. Драко ест его медленнее, жуёт, закрыв глаза. Третий — быстро, жадно, почти не чувствуя вкуса, потому что к четвёртому понимает: это не наслаждение. Это пытка. Кто-то знает, что он любит. Кто-то знает, что он голоден по утрам. Кто-то знает всё.       Каспиан требует кусочек — царапает ногтями штанину. Драко отламывает крошку от четвёртого эклера, протягивает на ладони. Кот нюхает, отворачивается, уходит обиженный. Котам нельзя сладкое — Драко целитель, он знает. Кот всё равно обижается.       Четвёртый эклер он откладывает. Убирает в холодильник — открывает белую дверцу, на которой висят магниты (Колизей, Эйфелева башня, Бэтмен), ставит пирожное на среднюю полку, между йогуртом и вчерашним рисом. Пятый — туда же. Шестой — тоже. Три эклера в холодильнике, три в животе.       Мужчина закрывает холодильник. Смотрит на свою руку — на указательном пальце осталось золото от глазури. Крошечные блёстки, как чешуя дракона. Он слизывает их. На вкус — металл и сладость. И чуть-чуть — соль. Солёные эклеры? Нет, это со лба капнул пот, пока он наклонялся.       Он вытирает пальцы о джинсы — оставляет золотой след на синей ткани. Ещё раз перечитывает записку. Слово «скоро» теперь кажется ему не обещанием, а угрозой.       «Клуб отменяется». Ему некуда бежать. Негде спрятаться. Только квартира, кот и подарки с посланиями, что становятся всё личнее, всё страшнее.       Сегодня он должен радоваться. Эклеры — это радость. Кто-то потратил три часа, чтобы стоять в очереди, заплатил целое состояние — сусальное золото, Мерлин, сусальное золото на обычных эклерах — чтобы он, Драко, улыбнулся.       Но он не улыбается. И в груди — камень. Тяжёлый, холодный, с острыми краями. Камень, который кто-то положил туда, когда оставлял коробку на коврике.

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

      Понедельник, 9:15 утра.       Драко не спал — бессонница перетекла в кошмары, кошмары — в головную боль, которая теперь пульсирует за левым глазом, как живая, словно заноза, застрявшая в мозгу. Он выпил обезболивающее зелье, но оно не помогает — только развязало язык и сделало мысли тягучими, как мёд.       В коридоре Мунго — как всегда: запах крови, целебных зелий и стерилизованных простыней. Плачет ребёнок, санитары катят носилки, Фэй стоит у стойки и делает вид, что его не замечает. Ну и чёрт с ней.       Драко открывает дверь своего кабинета. И замирает.       Первое, что он видит — не стол, не стулья, не горы бумаг. Он видит белое пятно. Оно горит на тёмном дереве стола, как маленькое солнце. Стеклянная ваза — тонкая, прозрачная, почти невидимая — стоит на той же скатерти, которую он принёс из дома? Нет, это другая. Обычная, без рисунка, без граней, такая, что исчезает, если не смотреть в упор. В ней — вода. Чистая, как слеза. И в воде — стебель.       В вазе — роза.       Белая. Одна. Стебель — прямой, гладкий, зелёный с лёгким сиреневым отливом, без единого шипа — как будто их выщипали пинцетом. Листья — тёмно-зелёные, глянцевые, с острыми кончиками, их три штуки, расположены так, что стебель кажется нарисованным — идеальная ботаническая иллюстрация.       Головка розы — тяжёлая и крупная, с бархатными лепестками, которые накладываются друг на друга, как страницы закрытой книги. Лепестки не просто белые — они переливаются: у основания — кремовые, почти жёлтые, к краям — белые как снег, а на самом солнце — слабо-розовые, будто их коснулся закат. Края лепестков чуть волнистые, как кружево.       Роза свежая. Невозможно свежая. На ней — капли воды. Две крупных, на верхнем лепестке, и одна маленькая, на среднем, у самой сердцевины. Капли... они движутся. Драко смотрит, как одна из них катится вниз, оставляя влажную дорожку, встречает край лепестка, висит, дрожит, отражает свет — и падает. На стол. С тихим звуком, которого он не может слышать, но который чувствует кожей.       Запах заполняет комнату. Он чувствует его, ещё не переступив порога — густой, приторно-сладкий, с горьковатыми нотами гвоздики, мёда и чего-то ещё — земли? мускуса? — от чего голова идёт кругом. Этот запах перебивает больничную стерильность, перекрывает запах крови и зелий, становится единственным, что существует.       Записка — под вазой. Наполовину заслонена листом пергамента — историей болезни какого-то пациента, которую он не заполнял. Драко отодвигает бумаги — они скользят по столу, одна падает на пол, он не обращает внимания — и берёт записку. Белый пергамент. Красные чернила. Те же завитушки.       «Эта роза не завянет. Как и моё желание быть рядом с тобой».       Драко смотрит на цветок. Протягивает руку, прикасается кончиком пальца к лепестку — прохладный, гладкий, упругий, как щека спящего ребёнка. Или как восковая кожа мёртвого. Он не вянет, конечно. На ней заклинание — Драко чувствует магию, когда подносит руку ближе: лёгкое покалывание в кончиках пальцев, слабое мерцание на грани видимости — как рябь на воде, дрожь воздуха в жаркий день.       Странное заклинание. Незнакомое. Мощное. Розе не страшны ни время, ни вода, ни даже огонь. Она не поблекнет, не засохнет, не сбросит лепестки. Она будет такой же упругой и свежей через месяц. Через год. Через десять лет. Она будет стоять на его столе и напоминать — о том, кто её подарил. — Stasis vitae, — шепчет Драко, пытаясь определить чары. Нет, не то. Aeternum flos? Тоже нет. Заклинание не из учебников. Кто-то придумал его сам. Кто-то, кто умеет работать с живыми тканями. Кто-то с медицинским образованием? Или с опытом целителя? Или с доступом к запрещённым разделам магии...       Драко ставит вазу обратно на стол. Отходит на шаг. Скрещивает руки на груди. Смотрит. Красиво. Трепетно. Но жутко.       Роза смотрит на него. Не как цветок — как глаз. Белый, неподвижный, свидетель. Она видит его каждое движение, дрожь и сомнение.       В дверь стучат — два коротких удара, и Фэй просовывает голову, даже не дожидаясь ответа. Мышиный хвостик набок, в руке — планшет с бумагами, на носу — очки в металлической оправе, которые она надевает, когда хочет выглядеть строже. — Малфой, вы... — она замолкает. Видит розу.       Ноздри раздуваются. Пальцы сжимают планшет. Очки сползают на кончик носа, она их не поправляет. — Это что? — Цветок. — Я вижу, что цветок. Откуда он? У вас аллергия на пыльцу, вы сами говорили. Вы не держите цветы в кабинете. — Фэй, — Драко садится в кресло, откидывается на спинку, кладёт ногу на ногу. У него болит голова, и он не настроен спорить. — Это роза. Она не пылит. Она не вызывает аллергии. Она просто... стоит. — Откуда? — девушка не отступает. Она входит в кабинет, обходит стол, наклоняется к розе. Нюхает. Её нос, розовый и острый, подрагивает, как у кролика. — И почему она так странно пахнет? — Все розы пахнут. — Не так. Она пахнет... — Фэй замолкает, подбирает слово. — Пахнет чем-то ещё. Чем-то химическим. Может, это яд? — Это роза, Фэй. Не параноите.       Но он знает, о чём она говорит. Роза пахнет не только цветами. Она пахнет магией. Старой, сильной и запретной. — У вас поклонница, — она выпрямляется, поправляя очки. Теперь она смотрит на Драко не подозрительно — обвинительно. — Или поклонник. Не женское ли дело — флиртовать на рабочем месте? Приносить цветы, писать записочки... — Фэй. — Что? — Если у меня и есть поклонник — это вас касается постольку-поскольку. Роза не мешает работе. Вы не мешайте. — Я пожалуюсь Торну... — Жалуйтесь. Он давно ищет повод меня уволить. Роза — плохой повод. Роза — это красиво. А Торн любит красивое.       Фэй вылетает, хлопнув дверью так, что ваза подпрыгивает на столе. Капля воды срывается с лепестка, падает на пергамент, расплывается мокрым пятном. Драко смотрит на пятно, пока оно не высыхает.       Остаётся один. С розой. Он встаёт. Подходит к столу. Смотрит на цветок сверху вниз. — Кто ты? — шепчет он.       Роза молчит. Но её запах становится громче — будто она смеётся над ним.       Драко открывает ящик стола. Тот самый, с записками. Шкатулка из чёрного дерева — на месте. Он отодвигает её, освобождая место. Берёт вазу — стекло холодное, скользкое — и ставит в ящик, рядом со шкатулкой.       В вазе — роза. Белая, невозможная, незавядающая.       Закрывает ящик. Дважды поворачивает ключ. Она не вянет и там. Драко знает это. Он проверит вечером — откроет ящик, заглянет внутрь в темноте, и увидит: она будет стоять, такая же свежая и упругая. В полумраке, когда свет из окна падает под углом, лепестки будут казаться призрачными — почти прозрачными, с внутренним свечением, как будто роза съела кусочек солнца и теперь хранит его у себя в сердцевине.       Драко закроет ящик. Вынет ключ. Положит в карман, на грудь, к сердцу. Не вынет розу. Не сможет. Потому что если он её вынет — значит, признает, что она имеет над ним власть. А если оставит — значит, уже признал.       Среда, вечер.       Смена — шестнадцать часов. Элис Грейвз наконец-то согласилась на операцию, но Торн «случайно» потерял все анализы, и Драко пришлось переделывать — заново брать кровь, проверять магический фон, уговаривать отца девочки, который смотрел на него как на врага народа.       Он не ел с утра. Только кофе — чёрный, без сахара, который заварил в пять утра, когда Каспиан разбудил его, требуя корма. Кофе был слишком горячим, он обжёг нёбо, и теперь на языке остался горький металлический привкус, который не смывается, сколько ни пей воду.       Драко поднимается по лестнице — ступенька за ступенькой. Сумка тяжело бьёт по бедру. В ней — пустая шкатулка (шкатулка дома, эта — для новых записок, которые он надеется не получить), смена одежды и недоеденный сендвич, к которому он так и не притронул.       Тринадцатая ступенька скрипит. Он наступает на неё левой ногой — уже на автомате. И уже у двери, на полпути, чувствует запах шоколада.       Тёмный, насыщенный, с нотками виски и дыма. Как в той лавке на Диагон-аллее, куда он ходил мальчишкой — раз в год, перед Рождеством — чтобы купить матери коробку трюфелей. Лавка называлась «Confiserie des Sorciers», и там пахло так же. Драко тогда было десять, он стоял у витрины, прижав нос к стеклу, и чувствовал этот запах — запах счастья, которое можно купить за деньги. Теперь этот запах пахнет страхом. Он подходит к двери.       На пороге — коробка.       Большая. Тяжёлая. Золотая. Картон с тиснением — вензеля, завитки, герб, которого он не узнаёт: щит, разделённый на четыре части, с дубом, соколом, звездой и — неужели? — драконом. Перевязана широкой лентой цвета старого золота — не жёлтого, а приглушённого, как монеты, которые пролежали в земле тысячу лет. Лента завязана в сложный бант — не бант даже, а цветок из ткани: лепестки, чашелистики, целая роза из атласа.       Коробка стоит ровно по центру коврика. Не сдвинута, не наклонена. Её угол смотрит прямо на дверной косяк — так, что она обращена к Драко, как лицо.       Он оглядывается. Лестничная клетка — пуста. Лампочка на площадке перегорела ещё месяц назад, и никто не заменил — вечно нет денег, вечно не до магглов. В полумраке тени от перил выглядят как прутья клетки.       Он вносит коробку на кухню. Каспиан на стуле. Вылизывается — задрав лапу, за ухом, розовый язык мелькает с такой скоростью, что кажется, будто он лижет масло. Но когда коробка появляется в дверях, кот замирает. Лапа застывает в воздухе. Голова поворачивается на сто восемьдесят градусов — пугающе, неестественно — и глаза, янтарные, узкие, следят за каждым движением Драко. — Ты тоже чувствуешь? — спрашивает он.       Кот опускает лапу. Спрыгивает со стула. Подходит к коробке, обходит её по кругу, нюхает углы. На углу, в углу, где картон сходится, — крошечное пятно. Все нюхает, неожиданно чихает и отходит. — Не нравится... — переводит Драко.       Кот садится в углу кухни, спиной к хозяину. Драко же срывает ленту — та поддаётся с сухим треском, как сдираемая кожа. Откидывает крышку.       Внутри — конфеты. Сорок восемь штук. Уложены в бумажные корзиночки, каждая в отдельной ячейке — пластиковый лоток с углублениями, обитый золотой фольгой. Конфеты круглые, тёмно-коричневые, посыпаны какао — мелкая пыльца, которая пахнет так, что кружится голова. На некоторых — тонкая полоска соли: серые кристаллики, блестящие, словно мелкие осколки стекла.       Шотландские трюфели с виски и морской солью. Драко знает их. Они продаются в «Fortnum&Mason» — магазинчике в центре, куда он заходил один раз, когда искал подарок Пэнси. Цена — пять галлеонов за штуку. Сорок восемь штук — двести сорок галлеонов. Это его аренда за два месяца. Это новые книги на год. Это... это безумие.       Записка — сверху, на самом верху, под крышкой. Белый пергамент, сложенный вдвое. Красные чернила.       «Ты работал шестнадцать часов. И забыл пообедать. Это не годится. Пожалуйста, съешь хотя бы одну. За меня».       Драко перечитывает трижды. Четырежды. Пять.       «За меня».       Словно тот, кто это пишет, имеет право на что-то. Будто между ними уже есть связь — незримая, тёмная и пугающая. Словно они — не сталкер и жертва, а нечто иное. Любовники? Друзья? Враги? Он не знает. Не хочет знать.       Он, будто под гипнозом, берёт одну конфету. Трогает её, перекатывает на ладони. Тёплая — откуда тепло? Конфета была на улице, в коробке, на пороге. Но она тёплая, как будто её только что сделали. Или как будто её держали в руках долго, очень долго, прежде чем положить в коробку.       Драко надкусывает. Трюфель тает.       Не жуётся — именно тает, как первый снег на разгорячённой коже, словно чужой язык во рту после долгого ожидания. Он не жуёт — позволяет шоколаду растечься, чувствует, как тёмная, горькая волна заливает нёбо, сползает по языку, задерживается под ним, в том месте, где обычно прячется самое сладкое.       Шоколад — горький, терпкий, с привкусом дуба и табака. Он обволакивает, как чужое дыхание на губах, поцелуй, от которого не отстраняются, а тянутся ближе. Виски — жгучий, горячий, обжигает горло, но Драко не кашляет — он сглатывает, сжимая гортань, чувствуя, как тепло спускается ниже, в грудь, живот, в самое нутро, где уже давно ничего не горело.       Соль — последний аккорд. Она щиплет язык, заставляя сжать губы, а потом — разжать, медленно, словно приглашая. Он проводит кончиком языка по верхней губе, собирая остатки, и чувствует, как солёное смешивается со сладким, как это напоминает вкус собственной кожи после того, как её целовали. Или кусали.       Он берёт второй, не открывая глаз. Пальцы находят конфету в коробке слепо, жадно, касаются дна, собирая крошки. Трюфель слишком мягкий — он почти ломается от его пальцев, крем сочится между ними, тёплый, густой и липкий. Драко подносит руку к губам и облизывает шоколад с кожи — медленно, по одному пальцу, задерживаясь на подушечках, там, где вкус ярче. Третий палец он берёт в рот целиком, и на секунду его веки тяжелеют, голова запрокидывается — просто потому, что так сладко и хорошо, так давно его никто не трогал.       Третий трюфель он берёт губами — наклоняется над коробкой, как зверь над добычей, и смыкает рот на тёплом, тающем комке. Во рту становится тесно — шоколад заполняет всё, кажется, что он повсюду: на языке, под языком, на нёбе, между зубов. Драко сжимает губы, не давая себе потерять ни капли, не позволяя этому закончиться.       На секунду он закрывает глаза. И забывается. Не думает о записках, о розе, об эклерах. Не думает о том, кто это всё присылает. Не думает, правильно ли это — есть подарки от сталкера, наслаждаться тем, что он выбрал для него.       Он просто чувствует.       Вкус. Тепло. Как шоколад растекается внутри, виски согревает низ живота, а соль остаётся на губах — солоноватая, влажная, как после жадного, долгого поцелуя, когда не хватает воздуха, но не хочется останавливаться. Он чувствует себя нагим — хотя на нём рубашка, брюки, носки, — чувствует каждый дюйм кожи, от шеи до колен, потому что шоколад идёт внутрь, а тепло идёт наружу, и между ними — трещина, через которую просачивается что-то давно забытое.       Желание. Не еды. Чего-то другого. Кого-то другого.       Он сжимает бедром край стола — случайно, не специально — и чувствует, как твёрдое дерево давит на кость, напоминая, что у него есть тело, и это тело хочет, чтобы его трогали.       Драко сглатывает. В горле — от шоколада, виски и соли — становится невероятно горячо. Он облизывает губы — медленно, не скрываясь, даже если рядом никого нет. Влажный звук кажется оглушительным в тишине кухни.       Жизнь течёт по его венам — не только его жизнь, но и того, кто это сделал. Кто стоял в очереди. Кто выбирал конфеты. Кто положил их в коробку и, может быть, коснулся пальцами каждой, прежде чем закрыть крышку. Может быть, он представлял, как Драко будет их есть. Может быть, он смотрел. Может быть, он смотрит сейчас...       Драко открывает глаза. В комнате — никого. Только кот на стуле, да с конфетами и его собственное дыхание — слишком частое и глубокое.       Он смотрит на свои пальцы. На них остался шоколад — коричневые разводы на бледной коже. Он подносит их ко рту и слизывает — в последний раз, размеренно, чувствуя, как язык касается собственной кожи, что это почти похоже на чужое прикосновение.       Потом он замирает. Потому что понимает: он только что сделал это для кого-то. Слишком красиво ел, слишком медленно облизывал пальцы, слишком громко сглатывал. Для того, кто, возможно, стоит за дверью. Кто смотрит в замочную скважину. Кто видит каждое движение и, может быть, трогает себя в такт.       Драко не знает, стыдно ему или нет. Не знает, хочет ли он, чтобы это продолжалось. Или чтобы это закончилось.       Он просто сидит, глядя на коробку, и чувствует, как шоколад застывает на губах — сладкой, липкой маской. — Каспиан, — говорит Драко. — Это ненормально.       Кот не отвечает. Сидит в углу, спиной, и даже уши не поворачивает. — Я сказал, это ненормально. Кто-то потратил на меня двести сорок галлеонов. Двести сорок, черт возьми. Чтобы я съел конфеты. Конфеты, Каспиан.       Кот молчит. — Почему ты молчишь? Ты всегда орёшь, когда я говорю глупости. А сейчас — молчишь. Потому что знаешь, что я прав? Или потому что тоже боишься?       Кот встаёт. Не оборачиваясь, выходит из кухни — медленно, величественно, как король, покидающий поле боя. Драко остаётся один. С коробкой. С сорока тремя конфетами.       Он съест их все. К концу недели. Потому что они вкусные. Потому что если он их выбросит — тот, кто их послал, узнает. И тогда… что тогда? Придёт следующий подарок? Больше? Страшнее? Или перестанет писать записки? И это будет ещё страшнее — потому что тогда Драко останется один. По-настоящему один. Без голоса, который говорит: «Ты мне нравишься». Даже если этот голос принадлежит монстру.       Он запирает коробку в шкаф. На кухне, верхняя полка, за банками с крупой. Ключ — в карман, к ключу от ящика с розой. В кармане два ключа. Они звенят, когда он идёт. Словно кандалы.       Пятница.       Почти одиннадцать. Драко пришёл домой позже обычного — в Мунго аврал: пациент с проклятием, которое расползалось по коже, как огонь, и ему пришлось накладывать блокирующие чары вручную, без помощников, потому что Торн отправил всех на другой этаж — «авария в подвале, кто-то вызвал демона в канализацию». Драко не спрашивал, как демона можно вызвать в канализацию. Он просто работал. Четырнадцать часов. Без перерыва. Без еды.       Теперь он вымотан. Глаза слипаются, как будто кто-то налил в них клей. В голове — вата, белая, тяжёлая, которая не даёт думать, только чувствовать. В ногах — свинец, каждое движение даётся с усилием, как будто он ходит по дну моря.       Он снимает мантию на ходу — пуговицы не слушаются, он срывает их и они отлетают, катятся по полу. Бросает мантию на спинку стула — она сползает, падает на пол. Плевать. Стягивает рубашку — белый лён, мокрый от пота, липнет к спине и животу. Он вырывается из неё, как из кокона, и идёт в душ.       Дверь ванной не закрывает. Уже не имеет смысла. Если кто-то хочет войти — он войдёт. Засовы не помогли. Окна не помогли. Магия не помогла. Душ — последнее место, где он может притворяться, что он один, но даже здесь он чувствует взгляд.       Вода — горячая, почти кипяток. Он включает на полную, и пар заполняет ванную — белый, густой, как туман. Кафель под ногами скользкий, струи бьют по плечам, спине, смывая пот, усталость и грязь. Драко стоит, уткнувшись лбом в прохладный кафель, и чувствует, как капли ползут по позвоночнику, ягодицам, по бёдрам. Каспиан сидит на крышке унитаза и наблюдает — с его кошачьей точки зрения, вода — это варварство, но он терпит, потому что хозяин странный.       Полчаса. Драко выключает воду, вытирается — полотенце махровое, тёплое, пахнет кондиционером («морской бриз, вообще-то», сказала Пэнси). Наматывает его на бёдра, и идёт в гостиную.       Свет включён — он оставил торшер, маленький, с бахромой, потому что в темноте ему страшно. Торшер отбрасывает жёлтый круг на пол, на диван, на кресло.       На диване — ошейник.       Кожаный. Тёмно-зелёный — словно изумруд, мох, как глаза... как глаза Поттера. Откуда эта ассоциация? Он не знает. Не хочет знать. С серебряной пластиной — гладкой, блестящей, на которой выгравировано «Caspian». Буквы — чёткие, глубокие, каллиграфические, с завитками. Те же завитки. Та же рука.       Ошейник лежит на диване, поверх пледа. Плед — серый, шерстяной, бабушкин — сбит в комок, будто кто-то сидел на этом месте и ждал. Или мял в руках. Ну или просто положил ошейник и ушёл. Рядом — записка. Уголок торчит из-под ремешка, как язык, дразнящийся.       Драко не дышит. Смотрит на ошейник. Потом на дверь, которая заперта на три засова. Он запер. Он сам запирал перед душем — это стало ритуалом, навязчивым, как мытьё рук. Проверить. Перепроверить. Дёрнуть ручку. Подёргать засовы. Всё на месте.       Окна — закрыты. Он проверил — задвижки, ручки, щели. Шторы — задвинуты, тяжёлые, бархатные, которые не пропускают ни света, ни взглядов. Квартира — герметична. Как могила.       А ошейник — на диване.       Каспиан прошёл следом, сидит на полу, у ног Драко. Смотрит на ошейник. Уши торчком — не назад, не в стороны, а именно торчком, как локаторы, поймавшие сигнал. Глаза — жёлтые, круглые, зрачки расширены так, что янтаря почти не видно. Ноздри раздуваются — он нюхает, ищет след. — Ты его чуешь? — голос Драко звучит незнакомо — высоко, тонко, как у напуганного ребёнка. Он ненавидит этот голос.       Каспиан делает шаг вперёд. Медленно, крадучись, как на охоте. Нюхает ошейник. Отодвигается. Возвращается. Нюхает снова. Дольше. Втягивает воздух, открыв пасть — так кошки делают, когда хотят запомнить запах навсегда.       Чихает.       На ошейник. Прямо на серебряную пластину. Брызги слюны на металле блестят в свете торшера.       Драко почти смеётся — нервный, горький смех застревает в горле, превращается в кашель. Он давится, прижимает кулак ко рту, и Каспиан смотрит на него с выражением — «Ты в порядке?». — Да, — шепчет Драко. — Всё в порядке.       Он берёт записку. Руки не дрожат. Они перестали дрожать ещё после третьего подарка. Тело привыкло. Просто подчиняется, как механизм, марионетка, чьи нитки дёргает тот, кто за дверью.       «Я видел, как порвался старый. Ты расстроился. Надеюсь, этот ему понравится. И тебе тоже».       Он был здесь. Внутри.       Пока Драко был в душе.       Он перечитывает записку в четвёртый раз. Пятый. Шестой. Слова пляшут перед глазами, но смысл уже впился под кожу, как заноза, клещ, безмолвное обещание. Он смотрит на ошейник. Тёмно-зелёный. Кожаный. С серебряной пластиной. С гравировкой — «Caspian».       Кота зовут Каспиан.       Ошейник — для кота.       Для кота.       Для кота...       Но почему тогда он чувствует, как этот ремешок обвивается вокруг его собственной шеи? Почему ему кажется, что пряжка щёлкает не на его питомце, а на нём? Почему в затылке пульсирует, холодеет, немеет, и голос в голове — чужой, тихий, насмешливый — шепчет: «Ты думал, это для него? Это всегда было для тебя»?       Сердце — пропуск. Один удар — глухой, как дверью о косяк. Потом тишина. Такая полная и плотная, что он слышит, как кровь отхлынула от лица, кожа на лбу стала ледяной, а волосы зашевелились на затылке — не от ветра, от ужаса.       Потом каскад. Глухих, быстрых, беспорядочных ударов — словно крылья птицы в клетке, сердце, которое пытается вырваться из груди и убежать, потому что оно знает то, чего не знает разум.       Грудная клетка сжимается. Рёбра давят на лёгкие — изнутри, снаружи, со всех сторон. Он пытается вдохнуть, и не может. Воздух есть — он чувствует его, холодный, пахнущий розами и шоколадом, но лёгкие отказываются его принимать, как будто кто-то запечатал горло, а на шее затягивается невидимая петля.       «Это всегда было для тебя».       Драко смотрит на свои руки. Они уже дрожат — крупно, не мелко, как в лихорадке. Под ногтями — засохший шоколад. Коричневые разводы. Он слизывал их. Смаковал. Получал удовольствие. От подарка. От подарка того, кто входит в его дом, когда его нет. Кто смотрит. Кто пишет красными чернилами. Кто знает, где он живёт. Кто знает его привычки. Кто знает, какой ошейник носит его кот. Кто знает, когда ошейник порвался...       Как? Как он может это знать?!       Только если он был здесь. Только если он стоял в этой комнате. Только если он видел. Только если он — часть жизни Драко настолько глубоко, что он даже не замечал.       «Ты был слеп», — шепчет голос в голове. — «Ты видел подарки и думал — внимание, забота, может быть, даже любовь. Ты ел эклеры и представлял, как кто-то стоит в очереди ради тебя. Ты нюхал розу и думал — как красиво, как романтично. Ты ел конфеты и... ты ел конфеты и наслаждался. Ты облизывал пальцы. Ты закрывал глаза. Ты хотел этого. Ты хотел, чтобы тебя любили так сильно. Ты хотел быть желанным. Надоело одиночество. И ты повёлся. Как последний дурак. Наивный мальчишка, что ждал принца, а получил... получил того, кто хочет надеть ошейник на тебя».       Ошейник. Не для кота. Для него. Тёмно-зелёный. Как мох. Как цвет его мантии. Как цвет... нет. Не сейчас. Не думать об этом.       Драко медленно, словно сквозь воду, опускает ошейник на диван. Пальцы не слушаются — он роняет его, и ремешок падает на плед с тихим, влажным шлепком. Кожаный. Мягкий. Пахнет цветами и кожей. И немного — потом? Чьим-то потом? Того, кто держал его в руках?       Каспиан смотрит на ошейник, потом на Драко. Глаза — жёлтые, прищуренные. В них — вопрос. И ответ. Кот знает. Кот всегда знал. — Ты знал, — шепчет Драко. — Ты знал, что это не для тебя.       Кот моргает. Очень медленно. И отворачивается. Драко оглядывает комнату. Словно видит её впервые.       Вот шкатулка с записками. Красные чернила. Слова, которые он принял за нежность. «Твои волосы сегодня особенно светлые» — не комплимент. Наблюдение. «Ты не завтракал» — не забота. Слежка. «Я сделаю так, чтобы ты улыбнулся» — не обещание. Угроза.       Вот в ящике стола — роза. Белая, незавядающая. Вечная. Как память. Как напоминание. Как клеймо. «Она не завянет, как и моё желание быть рядом с тобой» — он думал, это поэзия. Это предупреждение. «Я не уйду. Я не исчезну. Я всегда буду здесь, даже когда ты меня не видишь».       В шкафу — конфеты. Сорок восемь штук. Двести сорок галлеонов. Он съел половину. С наслаждением. С закрытыми глазами. С пальцами во рту. «Съешь хотя бы одну. За меня». Он ел не просто конфеты. Он ел причастие. Он пил виски из чужих рук, позволяя себя кормить.       В холодильнике — эклеры. Три штуки. Самые дорогие. Самые вкусные. «Я стоял в очереди три часа» — он должен был испугаться. Но почувствовал тепло. Кто-то стоял ради него. Кто-то хотел сделать ему приятно. А теперь он понимает: три часа в очереди — это три часа, чтобы узнать его вкусы. Три часа, чтобы представить, как он будет их есть. Три часа, чтобы войти в его жизнь через чревоугодие, слабость и желание.       Он везде. Он во всём. Он в каждой конфете, в каждом лепестке, в каждой капле красных чернил. Он заполнил квартиру, как газ, дым, чужая одержимость. А Драко дышал этим и не задыхался. Ел и не давился. Спал и не просыпался.       «Ты был слеп».       Мужчина быстро идёт по квартире. Шаги гулкие, слишком громкие. Он слышит собственное дыхание — хриплое, рваное, как у зверя, загнанного в угол.       Кухня. Он открывает холодильник — белая дверца, магниты: Колизей, Эйфелева башня, Бэтмен. Достаёт эклеры. Все три. Смотрит на них. Пирожные — идеальные, глазурь блестит, золото поблёскивает, крем сочится сбоку.       Кто-то стоял в очереди три часа.       Кто-то заплатил целое состояние.       Кто-то держал эту коробку в руках, нёс её по улице, поднимался по лестнице, ставил на коврик, стучал в дверь? Или просто оставлял? Или стоял и ждал, пока Драко откроет? Или смотрел в замочную скважину, как он ест, облизывая пальцы и закрывает глаза от удовольствия?       Драко сжимает эклер в кулаке. Крем брызжет на пальцы, течёт по запястью, капает на пол. Он не чувствует. Не замечает. Он смотрит на расплющенное пирожное в своей руке и думает: «Сколько их было? Сколько подарков? Сколько записок? Сколько раз он входил в эту квартиру, пока я спал?»       Он бросает эклер в мусорное ведро. Второй. Третий. Бам-бам-бам — глухие удары, как сердце, словно забиваемые гвозди. Они падают на дно, перемазывая старую кожуру банана и кофейную гущу. Крем смешивается с мусором. Золото тускнеет.       Драко смотрит на свою руку. Ладонь — липкая, в креме. Он подносит её к лицу, нюхает. Ваниль. Масло. Жир. И что-то ещё. Сладкое. Тоскливое. Запах того, кем он был минуту назад. Слепым. Доверчивым. Голодным.       Он включает воду — горячую, почти кипяток — и суёт руки под струю. Крем смывается не сразу — он жирный, масляный, обволакивает пальцы, сопротивляясь. Драко трёт ладони одна о другую, трёт, трёт, пока кожа не становится красной, ногти не впиваются в запястья, а вода не смывает всё — и вкус, и запах, и память.       Но память не смывается.       Он выключает воду. Смотрит на свои руки. Красные, распаренные и дрожащие. На запястье, на левом, там, где была метка — розовый шрам, тонкий, как нитка. Он проводит по нему пальцем. Шрам не болит. Но он есть. Всегда будет.       «Как и моё желание быть рядом с тобой».       Драко закрывает глаза. Перед внутренним взором — ошейник. Тёмно-зелёный. Кожаный. С серебряной пластиной. На пластине — имя. Не кота. Его. Малфой. Драко Малфой. Собственность. Трофей. Цель.       Он открывает глаза. Идёт в гостиную. Каспиан сидит на диване. Ошейник — рядом с ним, на пледе. Кот не смотрит на него. Смотрит на хозяина. В жёлтых глазах — страх? Или понимание? — Ты знал, — повторяет Драко, садясь на корточки перед котом. — Ты знал, что он входит. Ты шипел на дверь. Ты смотрел в пустые углы. Чуял его запах. А я... я думал, что это ветер. Я думал, что это сквозняк. Я думал, что это моя паранойя.       Он протягивает руку, гладит кота по голове. Шерсть — мягкая, тёплая и живая. Кот трётся о ладонь, мурлыкая. — Ты пытался меня предупредить. А я не слушал. Я ел его конфеты. Я нюхал его розу. Я примерял на тебя ошейник, который он купил, чтобы я... чтобы я привык. Чтобы я видел этот цвет. Чтобы я трогал эту кожу. Чтобы я... чтобы я хотел.       Он замолкает. Потому что понимает: он хотел. Часть его хотела. Часть его мурлыкала рядом с ошейником, как кот. Часть его облизывала пальцы, представляя, что это чужие губы. Часть его закрывала глаза и позволяла себя вести — по запаху, по вкусу, по красным следам на белом пергаменте.       Драко садится на пол, прислонившись к дивану, обнимая колени. Каспиан запрыгивает на него, сворачиваясь клубком. — Я думал, что меня хотят, — шепчет он в пустоту. — Я думал, что кто-то обо мне заботится. Я думал — может быть, это судьба. Может быть, это любовь. А это... это охота. И я был дичью, которая сама пришла на запах приманки.       Он смотрит на ошейник. Тёмно-зелёный блестит в свете торшера. — Тебе повезло, — говорит он коту. — Ты животное, не знаешь стыда. А я... я знаю. И сейчас я чувствую себя так, будто меня раздели. Будто он видел меня насквозь. Он знает, что я хочу, больше, чем я сам.       Кот мурлычет. Драко закрывает глаза. В голове — красные чернила. Они текут, складываются в буквы, буквы — в слова, слова — в имя. То имя, которое он не хочет знать. Но оно уже здесь. Оно уже внутри.       Драко открывает глаза. — Кто ты? — шепчет он.       Тишина. Только фонарь за окном — ж-ж-ж-щелк.       И чьё-то дыхание. За стеной. Или за дверью. Или уже у него в голове. Драко не знает. И боится узнать.       Он сидит на полу, прислонившись к дивану, и смотрит на ошейник пустыми глазами — в них нет ни страха, ни отвращения, ни даже той ледяной пустоты, которая поселилась там после первых записок, только тихая, гипнотическая покорность, будто кто-то невидимый нажал на нужный рычажок у него в затылке, и всё тело перешло в режим выполнения чужих команд, не спрашивая «зачем?», потому что ответ всё равно будет слишком страшным.       Каспиан на его коленях почти уснул — мурлыканье ровное, как мотор, хвост обвил лапу, — и кот даже не вздрагивает, когда хозяин медленно протягивает руку, берёт ошейник за серебряную пластину, подносит к морде, замирая на секунду, а потом, всё так же не глядя, не дыша, застёгивает пряжку на шее кота, и щелчок раздаётся в тишине, как последний удар сердца.       Драко поднимает руку и вялым, отупевшим взмахом зажигает огонь — камин вспыхивает с громким, жадным рёвом, языки пламени лижут чугунную решётку, отбрасывая танцующие тени на его лицо, которое в этом свете выглядит восковым, мёртвым, с провалами вместо глаз, с губами, сложенными в тонкую линию, и он знает, что сегодня ночью снова не будет спать, что будет сидеть в кресле, прижимая к груди кота с чужим подарком на шее, и смотреть, как огонь пожирает дрова, тени пляшут под потолком, а часы в прихожей отсчитывают минуты до рассвета, который не принесёт ничего, кроме новой записки или подарка, Вот переписанная часть — с акцентом на то, что Драко не сдаётся, что этот бой он проиграл, но войну выиграет, что пустота в глазах — не капитуляция, а затишье перед бурей, витка этой липкой, сладкой, тёмной паутины, в которой он на мгновение почувствовал себя соучастником — потому что надел ошейник своими руками, потому что съел эклеры, потому что слизал шоколад с пальцев, потому что сидит на полу с пустыми глазами и чувствует, как где-то за стеной, в темноте, стоит тот, кто улыбается, уверенный, что Драко наконец-то сломлен, что он принял правила игры, что он проиграл.       Но в этой пустоте и тишине, в этом застывшем взгляде, устремлённом в огонь, рождается не смирение, а нечто другое — холодное, твёрдое, острое, как лезвие, спрятанное в рукаве: Драко не подчинился, он просто затаился, делает вид, что сдался, ведь знает — если зверь чувствует сопротивление, он нападает сразу, а если видит, что жертва обмякла, он подходит ближе, теряя бдительность, он совершает ошибку.       И Драко будет ждать, наблюдать, будет запоминать каждую деталь и запах, каждую тень и записку, складывая их в голове словно кусочки мозаики, что в конце концов сложится в лицо, в имя, в адрес, в момент, когда он перестанет быть дичью и станет охотником, потому что этот бой он, возможно, проиграл — позволил войти в свой дом, позволил себя кормить, позволил надеть ошейник на кота и почувствовать, как та же пряжка затягивается на его собственной шее, — но войну он выиграет, даже если для этого придётся сидеть на полу с пустыми глазами, прижимая к груди кота, и притворяться, что он сломлен, пока внутри, под слоем пепла и стыда, тлеет уголёк ярости, который рано или поздно разгорится в пламя, способное сжечь эту паутину дотла.

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

      Суббота, 18:30.       Драко сидит на табурете у кухонной стойки в свободном шёлковом халате цвета слоновой кости, что он надевает, когда не ждёт гостей и когда Каспиан уже съел свой вечерний корм и теперь дремлет на подоконнике, свернувшись калачиком.       За окном медленно гаснет сентябрьское небо, окрашивая облака в лиловые и розовые тона, которые отражаются в начищенной медной кастрюле, висящей над раковиной. В одной руке у него большая серебряная ложка. Он зачерпывает из вафельного стаканчика мороженое с солёной карамелью и кусочками печенья — единственное, что осталось в холодильнике после недели, когда он забыл сходить в магазин, потому что его мысли были заняты красными чернилами и чьими-то пристальными глазами, — а перед ним, раскрытая на главе о нейтрализации проклятий нервной системы, лежит книга по колдомедицине. Драко читает один и тот же абзац в четвёртый раз, потому что его голова всё ещё гудит после вчерашнего дежурства, а мороженое слишком холодное, да ещё и язык онемел так, что он не чувствует ни вкуса, ни текста, только лёгкую сладость, которая тает где-то на нёбе.       Каспиан время от времени приоткрывает один глаз, проверяя, не собирается ли хозяин поделиться, но Драко не собирается, потому что котам нельзя сладкое, и потому что это его вообще-то последнее мороженое, а до понедельника ещё целых два дня.       Телефон на столешнице — чёрный, плоский, с трещиной на экране, он всё никак не заклеит, — вибрирует, издавая короткую, резкую трель. Драко смотрит на него так, будто это змея, которая выползла из темноты и свернулась кольцом рядом с его тарелкой. На экране высвечивается имя — Пэнси, — и он берёт трубку, не вытирая рук, и ложка остаётся во рту, когда он нажимает кнопку «ответить», а мороженое медленно стекает по подбородку, потому что в этом доме никто не видит его идиотом, кроме кота, а кот и так всё знает. — Малфой!.. — голос Пэнси в трубке звучит так, будто она бежала марафон и только что финишировала, — клуб открыли! Следствие закончилось, того наркомана увезли в больницу для магглов и он, возможно, никогда не очнётся, но это не наша проблема. Блейз сказал, что сегодня будет полный зал, и что если ты не явишься, он пришлёт тебе сову с проклятием, от которого у твоего кота выпадут усы. Я заеду за тобой через полчаса, так что оденься во что-то, что не выглядит как одежда пациента психиатрической лечебницы!..       Она вешает трубку, не дожидаясь ответа, и в кухне снова становится тихо — только часы тикают в прихожей, да Каспиан вздыхает во сне. Подтаявшее мороженое капает с подбородка Драко на раскрытую книгу, оставляя на странице жирное сладкое пятно, которое будет липнуть к бумаге до тех пор, пока кто-нибудь не сотрёт его заклинанием, а кто-нибудь в этом доме — это Драко, что сейчас не может пошевелиться. Он тупо сидит с ложкой во рту, в халате, с мороженым на лице, и в его голове только одна мысль, пульсирующая в такт секундной стрелке: «Полчаса».       Полчаса — это тридцать минут, это тысяча восемьсот секунд, это время, за которое можно успеть всё или ничего, в зависимости от того, насколько сильно ты хочешь успеть.       А Драко, к своему ужасу, понимает, что он хочет — не просто выйти из дома, не просто увидеть Блейза или доказать Пэнси, что он не затворник, а именно хочет — с каким-то животным, первобытным отчаянием, которое заставляет его выплюнуть ложку (она падает на столешницу с металлическим звоном), спрыгнуть с табурета (он шатается, но не падает, потому что Драко уже бежит), и одновременно, на бегу, пытаться понять, почему его сердце колотится так, будто он сдаёт экзамен по зельеварению перед профессором Снейпом. И просто почему он чувствует себя не жертвой, которая вынуждена идти в клуб, чтобы выследить сталкера, а подростком, что впервые собирается на свидание и боится, что его увидят в дырявых джинсах и с прыщом на лбу? Странное сравнение...       Он влетает в спальню, босиком, халат развевается за ним, как плащ, и распахивает дверцу шкафа — старого, дубового, который он привёз из Мэнора и который пахнет нафталином и временем. Его глаза бегают по вешалкам с рубашками, пиджаками, брюками, и он не может выбрать, потому что вдруг, впервые за долгое время, ему не всё равно. Это осознание останавливает его на секунду, заставляя замереть с рукой, занесённой над чёрным шёлком, что он купил ещё до войны и ни разу не надел, потому что всё ждал подходящего случая.       А теперь оказывается, что этот подходящий случай — это клуб, где его может ждать сталкер, или Поттер (причем тут он вообще?), или его собственная глупая надежда на то, что сегодня он будет не один, и не жертвой, и даже не Малфоем, который боится собственной тени, а просто Драко, который надел красивую рубашку и пошёл танцевать. Ему двадцать три года, между прочим, и он ещё не забыл, каково это — быть молодым, живым, и не бояться.       Каспиан, проснувшийся от шума, сидит на пороге спальни и смотрит на хозяина с выражением, которое очень напоминает усмешку. Драко не обращает на него внимания. Он уже стягивает халат с плеч.       Шёлк скользит по коже, словно чужой поцелуй, обнажая спину, лопатки, позвонки, которые выступают под бледной кожей, как клавиши.       Он натягивает черную рубашку и брюки. Ткань обтягивает бёдра, обрисовывая каждую мышцу, линию и изгиб, что он сам почти забыл — потому что давно не видел себя в таком свете: торопливом, жадном, почти похотливом. Пальцы дрожат, когда он застёгивает ремень. Металл пряжки звенит — маленький колокольчик, предвещающий что-то неизбежное.       Смотрит в зеркало комода на своё отражение: бледное, растрёпанное, с налётом мороженого на подбородке, который блестит в тусклом свете, как след от чужих губ.       Это лицо кажется ему чужим. Не отвратительным, нет — а просто незнакомым, как у человека, которого он встретил в баре, проводил домой и теперь не помнит, как его зовут, но помнит, как он пахнет и как двигались его бёдра.       Драко смотрит на себя и пытается понять, стоит ли с этим незнакомцем знакомиться дальше. Стоит ли позволить ему остаться. Стоит ли посмотреть в его глаза — серые, с тёмными кругами, с едва заметными морщинками в уголках.       И решает, что стоит. Потому что вариантов всё равно нет. Потому что через двадцать пять минут за ним заедет Пэнси, а она не прощает опозданий. Потому что чёрные брюки сидят идеально. Потому что ремень блестит.       Потому что налёт мороженого на подбородке — это единственное, что осталось от того, кем он был десять минут назад.       Он слизывает его медленно, глядя в зеркало, не отрывая взгляда от собственного рта, от языка, который мелькает между губ. И думает: «Если я нравлюсь себе в таком виде, может быть, я понравлюсь и кому-то ещё».       Каспиан уже сидит на кровати, на смятой простыне, и смотрит на Драко янтарными глазами. В них нет ни одобрения, ни осуждения — только спокойное, королевское наблюдение, и когда Драко поворачивается к нему, чтобы спросить «Ну как?», кот медленно моргает — один раз, два, три — и отворачивается, подставляя спину, показывая, что он, Каспиан, плевать хотел на все клубы этого мира и на всех людей, которые в них ходят. Он кот, ему тепло, у него есть ошейник и корм, и этого достаточно. — Я не прошу твоего разрешения, — говорит Драко коту ровно, но внутри всё колотится, потому что он не просит разрешения, но боится, ведь если кот — чует всё, знает запахи, которые недоступны людям, шипел на двери и на пустые углы — не против его ухода, может быть, это значит, что опасность не там, снаружи, а здесь, внутри, в этой квартире, в этих стенах, в этой шкатулке с красными чернилами, которую он суёт в карман, проверяя, что она не выпадет, когда он будет двигаться.       Пальцы сжимают флакон парфюма — прохладное стекло, тяжёлое, как маленькое оружие. Один короткий выдох, и распылитель шипит, выпуская туман: древесный, терпкий, с горьковатой сладостью грейпфрута.       Первое облачко оседает на запястьях — Драко трёт их друг о друга медленно, чувствуя, как кожа нагревается, а запах становится гуще. Второе — за ушами, там, где кожа тоньше всего. Третье — на шее, на яремной ямке, на том месте, где пульс бьётся так сильно, что, кажется, его можно увидеть.       Он ведёт флаконом вниз по груди, по животу — через шёлк рубашки, не раздеваясь. Холодное стекло оставляет влажную дорожку, и он чувствует, как мурашки бегут по коже, мышцы приятно напрягаются, а шёлк липнет к телу там, где одеколон проступил сквозь ткань.       В последний раз он подносит флакон к лицу, зажмурившись, и нажимает на распылитель так, что мелкая взвесь оседает на губах и ресницах. Облизывает их медленно — на вкус горечь, спирт, цветы, мужчина.       Открывает глаза.       Зеркало возвращает ему чужого — бледного, остроскулого, с влажными от одеколона губами и тёмными кругами, которые теперь выглядят не усталостью, а пороком. Он смотрит на своё отражение, и впервые за долгое время хочет не отвернуться, а подойти ближе. Потрогать. Узнать, как пахнет этот человек, если прижаться носом к его шее, провести языком по ключице.       Его собственный пульс отзывается в горле.       Пальцы сами расстёгивают вторую пуговицу. Третью. Кожа под шёлком — бледная, горячая, и запах поднимается оттуда, как пар, кружит голову, смешивается с легким возбуждением, которое Драко не может и не хочет прятать. Он смотрит себе в глаза и не улыбается. Но уголок губ дрожит. — Иди к ним, — шепчет он собственному отражению, — и пусть смотрят       В прихожей — звонок, короткий, требовательный, два резких звука, как удар хлыста. Камин закрыт для посетителей - это его личное правило. Драко знает, что это Пэнси — только она звонит так, будто дверь должна открываться сама при звуке её шагов, — и он проверяет, что замки заперты, чары на месте, что Каспиан не выскочит за ним в подъезд, потому что кот иногда делает так, когда Драко уходит надолго — выбегает на площадку, садится на коврик и смотрит, как закрывается дверь, с выражением, которое невозможно прочитать и невозможно забыть. Но сегодня кот остался на кровати, свернувшись калачиком, и даже уши не повернул в сторону двери, и это так не похоже на него, что у Драко на секунду ёкает сердце, но он не возвращается, он открывает дверь.       Пэнси на пороге, в чёрном мини, с голыми плечами, на которых блестят капли какого-то масла или увлажняющего крема. Туфли на неприлично-высоком каблуке, что делают её почти одного роста с Драко, с губами, накрашенными в малиновый. Девушка смотрит на него с головы до ног, останавливаясь на расстёгнутых пуговицах и золотой цепочке. На её лице появляется выражение, которое он видел только раз в жизни — когда она впервые попробовала французские эклеры и поняла, что шоколад может быть религией. — Мерлин, — говорит она без обычной игривости, — Малфой, ты похож на грех, который нарядился на бал... — А ты похожа на нюхлера на кокаине, — парирует Драко, — Блестящий, шумный и бестолковый. Накинь что-нибудь, а то «драгоценности» замерзнут. — Я взяла шубу, — она кивает на норковую накидку, перекинутую через руку, — у твоего кота будет сердечный приступ, когда он её понюхает. — Каспиан не одобряет убийство животных ради моды. — Каспиан сам бы сожрал ту норку, если б мог, — Пэнси берёт его за руку, и её ладонь горячая, чуть влажная, и Драко сжимает её, потому что ему нужно за что-то держаться, когда они аппарируют, — пошли, лимузин ждёт, и если ты скажешь, что передумал, я задушу тебя этой шубой, прямо здесь, на лестнице.       Драко закрывает дверь, проверяет, что замок встал на место, слыша щелчок.       Лимузин пахнет кожей — дорогой, с оттенком ванили, тем особенным запахом, который бывает только в машинах, где никогда не ели, не курили и не позволяли себе дышать слишком громко. Кондиционер гонит тёплый воздух, пахнущий чем-то цветочным — может быть, тем самым маслом, которым Пэнси натёрла плечи, а может, просто показалось, потому что голова уже начала болеть показной роскоши.       Пэнси сидит рядом, закинув ногу на ногу так, что край её мини почти не прикрывает бедро. Она откинулась на спинку, положив руку на подлокотник, как королева на троне, и её колено касается бедра Драко при каждом повороте — мягко и настойчиво, привычно. Он не отодвигается. Не потому, что ему нравится, а потому что это как в школе, когда они сидели в купе поезда, и она клала голову ему на плечо и засыпала под перестук колёс, и он терпел, потому что её волосы пахли яблоками. — Не могла бы ты сидеть ровно? — спрашивает он, глядя в тонированное стекло, за которым проплывают огни Лондона. — Или ты наняла водителя, чтобы он любовался твоими ногами в зеркало заднего вида? — О, он смотрит только на дорогу, — Пэнси не меняет позы. — Он профессионал. Ему платят не за то, чтобы он смотрел. — Ему платят твои деньги. То есть деньги твоего мужа. То есть деньги старика, который думает, что ты его любишь. — Я его люблю! Так же, как он любит свою подагру. С терпением и надеждой, что это когда-нибудь кончится.       Она смеётся — коротко, гортанно, и её ладонь накрывает его пальцы, коротко сжимая. — Блейз сказал, сегодня будет полный зал, — Пэнси поправляет волосы, пахнущие жасмином и мускусом. Этот запах смешивается с ароматом кожи и дорогим деревом обшивки, превращаясь в нечто среднее между парфюмерным бутиком и будуаром куртизанки. — И тот… ну, который брал показания из-за наркомана, наконец-то ушёл. Можно вздохнуть спокойно. — Я не вздыхаю. — О, конечно. Ты никогда не вздыхаешь. Ты просто делаешь вид, что всё под контролем, даже когда твой кот носит ошейник от сталкера.       Она говорит это шёпотом — шофёр не должен слышать. Но тот занят дорогой и не обращает внимания. — Ошейник Каспиану, — поправляет Драко. Сам не верит своим словам. — Конечно, коту, — Пэнси сжимает его руку чуть сильнее.       Её ногти — длинные, красные, как записки — впиваются в запястье через шёлк рубашки. — Сегодня мы будем веселиться, Малфой. Будешь пить, танцевать, флиртовать с кем-нибудь, кто не пишет тебе любовных писем красными чернилами! К утру забудешь, что где-то там, в темноте, кто-то на тебя смотрит. — Я никогда не забываю. — Тогда хотя бы сделай вид.       Она отпускает его руку и смотрит в окно. За тонированным стеклом проплывают огни Лондона. Как глаза кота. Как тарелки. Как простыни, в которых он спал один.       Драко смотрит туда же. Видит своё отражение: бледное лицо, чёрная рубашка. Сегодня он не ищет. Сегодня смотрит он. Это разные вещи. Искать — значит хотеть найти. Смотреть — значит ждать, когда кто-то подойдёт сам.       Лимузин останавливается у неприметной двери между прачечной и пекарней. Пэнси не прощается с шофёром — кивает, и этого достаточно. Она выходит первой, поправляя подол, и даже не смотрит, не подал ли он руку.       Она Пэнси Паркинсон. Она не мелочится, когда идёт в клуб, где работает её лучший друг.       И где её самый старый враг будет пить виски и притворяться, что он не боится.       Дверь зелёная. Пэнси стучит — три коротких удара, пауза, два, и дверь открывается без звука, будто её кто-то отворил изнутри невидимой рукой.       Они входят в узкий коридор, освещённый тусклым фиолетовым светом, что делает кожу синеватой, а волосы — почти белыми, и стены здесь грубого кирпича, неоштукатуренные, холодные на ощупь, и Драко проводит по ним пальцем, чувствуя, как шершавый камень царапает подушечки, и это ощущение возвращает его в реальность, напоминая, что он здесь, что он идёт, а не спит.       В конце коридора — бархатная портьера, тяжёлая, бордовая, как запёкшаяся кровь, и когда Пэнси отодвигает её, Драко накрывает волна звука — бас, от которого вибрируют кости, и свет, от которого слезятся глаза. А запахи. Голова кружится, и на секунду он замирает, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на открывшуюся картину, как на произведение современного искусства, которое он не понимает, но чувствует.       Клуб «Фантом» — буквы из неона, розовые и синие, мерцают над барной стойкой — чёрный мрамор, длинная, на двадцать мест, за которой Блейз Забини, в малиновой рубашке с закатанными рукавами, открывающими тёмные мускулистые предплечья с тонкими золотыми браслетами, улыбается кому-то из-за стойки. Его улыбка — белая, идеальная, реклама зубной пасты, — на секунду поворачивается к Пэнси, и он кивает им, продолжая смешивать коктейль в шейкере — серебряная вспышка, движение, вода, лёд, — и Драко видит, как Блейз даже не удивлён их приходу, как будто ждал. Судя по всему, Пэнси предупредила его за три часа до того, как позвонила Драко.       Танцпол — в центре зала, квадратный, приподнятый на одну ступень, утопает в дыму, который не пахнет, но щиплет глаза — сухой лёд, Драко узнаёт. Но без магии точно не обошлось. Тела танцующих кажутся призраками: руки, ноги, головы, всё разделено, всё движется отдельно, как в кошмаре или фильме ужасов. Потолок — высокий, с открытыми балками, с которых свисают хрустальные люстры, но они не горят, они превращены в диско-шары заклинанием, которое кто-то наложил так искусно, что Драко не может понять, где заканчивается магия и начинаются маггловские фокусы.       Второй этаж — галерея, лоджии с кожаными диванами, откуда открывается вид на весь клуб. Драко догадывается, что именно там сидит та самая компания, о которой говорила Пэнси, и именно там, через пять минут, он увидит Гарри Поттера впервые после суда. Эта мысль заставляет его взять себя в руки — буквально, он сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, а кожа на костяшках натягивается. Боль помогает ему не сорваться, не развернуться, не выбежать обратно на улицу, где пахнет сигаретами, и где никого нет, кроме него и его страха. — Дыши, — шепчет Пэнси ему в ухо, и её дыхание горячее, влажное, и он чувствует, как её губы касаются мочки, — дыши, Малфой, ты не на допросе, ты в клубе, здесь можно получать удовольствие. — Мне никогда не нравилось это слово, — отвечает он, и голос его звучит ровно, только чуть хрипло и тише, чем обычно, — «удовольствие». Слишком слащаво. — Тогда будем называть это выживанием, — Пэнси берёт его за руку, — пошли, Блейз ждёт.       Забини встречает их у стойки. Перегнулся через мрамор так, что рубашка натянулась на плечах, обнажая полоску тёмной кожи. Драко замечает: Блейз стал шире, чем в школе. Увереннее. Красивее той нечеловеческой красотой, от которой девчонки с Хаффлпаффа теряли дар речи, а некоторые мальчишки с Гриффиндора — тоже. — Малфой! — фамилия звучит как тост или комплимент, похоже даже на приглашение на танец. — Святой Мерлин, я думал, Пэнси врёт! Был вариант, что ты пришлёшь кота с запиской: «Извините, не могу, у меня чешется ус». — У Каспиана не так много усов, — парирует Драко. Уголок рта дёргается вверх — Блейз всегда умел заставлять его улыбаться. — Если бы и были, он бы не чесал их сам. У него есть прислуга! — То есть ты.       Блейз хохочет. Откидывает голову назад — обнажает шею, массивную золотую цепочку, похожую на драконовскую.       Протягивает руку. Драко пожимает её. Ладонь тёплая, сухая, сжимает пальцы на секунду дольше, чем нужно. В рукопожатии — приветствие. Поддержка. Обещание: если станет слишком тяжело, Блейз подставит плечо. Слизеринцы не бросают своих. Даже когда мир говорит им, что они чудовища. — Будешь? — Блейз поднимает бутылку дорогого виски с золотой, блестящей этикеткой. Горлышко в фольге.       Драко качает головой. — Воду.       Блейз закатывает глаза — театрально, как в школьном спектакле. Вздыхает — громко, драматично, будто он отказался от его руки и сердца. — А ты изменился, Малфой.       Забини ставит перед ним высокий стакан. Хрусталь звякает о мраморную стойку — тонко, как первый удар колокола. В стакане — вода. Не простая. Не из-под крана. А та, что бывает только в дорогих заведениях: чистая, прозрачная, с мелкими пузырьками, которые цепляются за стенки и медленно ползут вверх, как крошечные мысли, ищущие выход.       Лёд. Крупные кубы, огранённые, как драгоценные камни. Они плавают, сталкиваясь друг с другом, издавая тот особенный звук — дзинь — который Драко любит, потому что он ничего не обещает, ни к чему не обязывает, просто существует, звонкий и чистый, как его совесть по утрам.       Два кусочка сахара. Блейз кладёт их пальцами — не щипцами, как положено, а просто берёт из серебряной чаши и опускает в стакан. Сахар падает на дно, поднимая облачко сладости, и Драко смотрит, как белые кубики медленно намокают, тяжелеют, распадаясь на кристаллы. — Ты единственный человек, которого я знаю, — говорит Блейз, не глядя на него, — кто пьёт воду как виски. — Ты единственный бармен, — отвечает Драко, — кто не пытается меня напоить. — Я боюсь, — бармен поднимает глаза. В них — тёплая, дикая усмешка. — Если ты напьёшься, твой кот меня проклянёт. А он страшнее, чем ты.       Драко берёт стакан. Лёд звенит — дзинь-дзинь-дзинь — и этот звук разливается по телу, как забытое лекарство. Вода холодная, сладкая, чуть горчит от сахара, который не успел раствориться до конца. Он чувствует, как кристаллы постукивают о зубы, тают на языке, оставляя послевкусие чего-то детского и довоенного, чего-то такого, что он похоронил в Мэноре вместе с родителями.       Он делает глоток. Ещё один. Вкус дома. Вкус безопасности. Вкус того, кто помнит.       Блейз помнит. Помнит, как он любит воду. — А ты носишь малиновое, — Драко делает еще один глоток. Вода холодная, сладкая, обжигает зубы. — Работаешь барменом в маггловском клубе. Твоя мать гордится. — Моя мать мёртва, — Блейз улыбается. В улыбке нет горечи. Только принятие, с привкусом спокойной, взрослой грусти. — Я бы тоже носил чёрное, если б мог. Но малиновое привлекает больше чаевых.       Пэнси влезает в разговор. Облокачивается на стойку так, что её декольте становится главным элементом интерьера. — А ты в чёрном. Выглядишь как тот парень из фильма — ну, знаешь, с мотоциклом и татуировками. — У меня больше нет татуировок, — Драко пьёт воду. Лёд хрустит на зубах. — Были бы — выглядел бы ещё опаснее.       Пэнси подмигивает. Заказывает мартини с оливкой. Блейз начинает смешивать его с грацией, от которой Драко на секунду забывает, где он.       Сильные руки двигаются в полумраке. Шейкер взлетает в воздух и возвращается обратно. Жидкость, переливающаяся серебром, наполняет бокал. Это завораживает. Это почти гипноз.       Он делает глоток воды. Страх отступает ровно настолько, чтобы уступить место любопытству. Надежде. И желанию увидеть, что будет дальше.       Пэнси допивает мартини в три глотка. Ставит бокал на стойку — звонко, как колокольчик. — А теперь наверх! — быстрым движением хватает Драко за руку. — Держись за меня. Потеряешься в толпе — искать не буду!       Малфой лишь закатывает глаза, но идёт за ней. Блейз смотрит им вслед. На его лице — улыбка, грусть и какая-то нескрываемая надежда. Что-то ещё, что Драко не может прочитать.       Он не смотрит назад. Он смотрит вверх — туда, где между малиновыми и синими лазерами мерцает второй этаж.       Пэнси ведёт его через танцпол. Чужие тела касаются его. Чьё-то плечо — горячее, влажное — врезается в лопатку. Чьи-то пальцы скользят по спине — принимая за кого-то другого или просто потому, что в тесноте все становятся ближе, чем хотели бы.       Драко сжимает челюсть. Смотрит прямо перед собой. Считает шаги, чтобы не потерять равновесие.       Один. Два. Три. Четыре. Пять.       Десять. Пятнадцать.       Лестница. Металлические ступени звенят под каблуками Пэнси, как копыта. Они поднимаются. Шум становится тише. Бас глубже. Воздух прохладнее. Лоджия второго этажа встречает Драко приглушённым полумраком и тяжестью дорогой кожи.       Диваны — чёрные, с широкими низкими спинками, настолько глубокие, что в них можно утонуть с головой, как в чужом сне. Кожа на подлокотниках чуть потрескалась — не от старости, а от времени, которое здесь измеряют не годами, а вечерами, прожитыми до рассвета.       Пол устилает толстый ворсистый ковёр цвета тёмной крови. Он пружинит под ногами, заглушая шаги, крадя звуки, превращая каждое движение в нечто почти интимное. Низкий столик из чёрного дерева — полированный, слегка прохладный — отражает огни клуба, разбросанные по поверхности, как осколки разбитых звёзд.       В воздухе — смесь дорогого табака, который никто не курит, но запах остался с прошлого раза, и чего-то сладкого, похожего на вишню или миндаль. Мягкий свет падает сверху — не резкий неон, а тёплые, золотисто-янтарные лампы, вмонтированные в стены. Они подсвечивают лица сидящих снизу, делая их старше, красивее и опаснее.       За спинками диванов — металлические перила, за ними — пустота танцпола, далёкая, как чужая планета. Отсюда музыка слышна приглушённо, бас доносится глухими толчками, похожими на сердцебиение, а тела внизу кажутся маленькими и нереальными — марионетками, танцующими в чужом театре.       VIP-место. Для тех, кто может платить. Для тех, кого знают. Для тех, кто не хочет смешиваться с толпой, но хочет видеть её у своих ног.       На черных диванах и креслах вокруг сидят, развалясь, потягивая коктейли и смеясь, те, кого Драко не видел годами.       Миллисента Булстроуд — в коротком изумрудном платье, которое облегает её новую, более взрослую фигуру. Смеётся над чем-то, что сказала Лаванда Браун. У Лаванды на шее — длинный, бледный шрам. Она не скрывает его. Смелость, которой Драко мог бы восхищаться. Если бы не был занят тем, что пытался скрыть собственные шрамы.       Падма Патил сидит на подлокотнике. Волосы распущены. Горячо спорит с Кормаком Маклаггеном. Тот же раздался в плечах — теперь похож на шкаф, в который облачили дорогой костюм. Оливер Вуд — в мятной рубашке — обсуждает квиддич с Ромильдой Вейн. Она слушает его с таким выражением, будто он читает ей стихи. А не разбирает тактику «Передерживай-и-беги». А еще присутствуют и те, кого он точно не ожидал увидеть в подобной обстановке.       Золотое трио.       Рон Уизли сидит в дальнем углу дивана, в тёмно-синей водолазке, которая явно пережила лучшие времена — на плечах ткань натянута так, что вот-вот треснет по швам, а рукава заканчиваются чуть выше запястий, открывая полоски загорелой кожи, поросшей рыжими волосками.       Он жуёт чипсы. Не элегантно, не с той показной светскостью, которую требуют такие места, а по-настоящему — с хрустом, причмокиванием и задумчивым взглядом в пустоту, будто перед ним стоит сложнейшая дилемма, а не миска с паприкой. Его пальцы, крупные, с обкусанными ногтями, запускаются в тарелку снова и снова, выуживая каждый раз идеальный треугольник, который он изучает секунду, прежде чем отправить в рот.       Жующее лицо такое сосредоточенное, такое абсурдно серьёзное, что Драко — вопреки всему, вопреки годам вражды, вопреки войне, которая до сих пор скрипит у него в костях — почти улыбается. Но не улыбается.       Потому что рядом, прильнув к его плечу, сидит Гермиона Грейнджер. Она в простом сером топе — хлопковом, без бретелек, открывающем плечи, покрытые россыпью мелких веснушек, которые Драко никогда не замечал раньше. Волосы завиты в локоны — густые, каштановые, с золотистыми прожилками там, где свет падает под правильным углом. В школе она никогда их не укладывала. В ход шли либо взлохмаченные патлы, либо тугие пучки. Строгие линии, никакой слабости, никакой женственности, только мозги, заклинания и борьба.       Сейчас она мягкая... Нет — не мягкая. Спокойная. Голова лежит на плече Рона, рука обвивает его локоть, а пальцы лениво перебирают грубую ткань. На губах — полуулыбка, не насмешливая, не нервная, а какая-то... домашняя.       Будто она здесь по праву. Будто ей никому и ничего не надо доказывать. Будто она наконец-то дома.       Драко смотрит на неё и чувствует укол зависти — острый, неожиданный, похожий на занозу под ногтем.       Как легко она приняла свою жизнь. Расслабилась. Перестала быть гриффиндорской заучкой, которая всегда знает ответ, остервенело поднимая руку, доказывая свою правоту.       Стала просто женщиной. Любящей мужчину, который жуёт чипсы и выглядит при этом так, будто решает судьбу мира.       Драко отводит взгляд. В горле — ком. Он делает глоток воды. Лёд давно растаял, сахар осел на дно мутной сладостью.       Он не знает, чему завидует больше — тому, что она может быть слабой, или тому, что у неё есть кому на плечо положить голову.. Взгляд переходит к следующему лицу в компании и он, невзначай, задерживает дыхание.       Гарри Поттер.       Драко видит его в тот самый момент, когда Пэнси отпускает его руку. Он оказывается стоящим посреди лоджии. Без прикрытия. Без защиты. Без секунды на подготовку.       Ожидание было другим. В голове засел образ из зала суда. Той самой комнаты с высокими потолками и каменными скамьями, где он стоял перед Визенгамотом, чувствуя, как пот течёт по спине под тяжёлой мантией.       Тогда Поттер сидел на скамье свидетелей. И он был другим. Худым. Почти болезненно худым. Мантия висела на нём как на вешалке — плечи ввалились, ключицы торчали из-под ворота, локти казались слишком острыми, когда он клал руки на перила. Он немного сутулился — то ли от усталости, то ли от привычки прятаться. Щёки впали. Под глазами залегли тени — такие глубокие, что Драко тогда подумал: «Он спит? Он вообще ест?» Глаза — яркие, зелёные, но какие-то потухшие внутри. Уставшие. Как будто война забрала из них всё, кроме обязанности жить дальше.       Драко запомнил этого Поттера. Тонкого мальчишку, который выглядел так, будто вот-вот рассыплется. С которым не разговаривал с суда. Которого мысленно видел в своей голове всё это время.       Но этот человек не имеет ничего общего с тем воспоминанием.       Поттер сидит в центре дивана, вальятно развалившись, — одна рука небрежно заброшена на спинку, пальцы свисают вниз, чуть касаясь кожаной обивки.       Чёрная рубашка, такая же, как у Драко — шёлк, дорогой, струящийся, но на Гарри он сидит иначе. Напряжённые плечи растягивают ткань, и она туго облегает бицепсы, обрисовывая каждую мышцу и сантиметр тренированного тела. Рукава закатаны до локтя, открывая предплечья, которые раньше были худыми, даже хрупкими — а теперь налились силой, покрылись сеткой выступающих вен, мощные, как у человека, который годами таскает чужую тяжесть и привык держать удар.       Пуговицы расстёгнуты до половины груди. Не две — три. И это «три» говорит о многом. О том, что ему не надо никому ничего доказывать. О том, что он может позволить себе небрежность и что он знает, как выглядит, — и не боится этого.       За воротом рубашки — ключицы. Широкие, мощные, обтянутые загорелой кожей. Между ними — ложбинка, и в ней — тень от неона, малиновая, пульсирующая в такт музыке. Ниже — лёгкая поросль тёмных волос, спускающаяся к груди, аккуратная, не дикая, но и не выбритая до идеала, — оставляющая пространство для воображения.       Драко замечает: Гарри стал шире в плечах. Не просто шире — крупнее. Массивнее. Плечи раздались так, что теперь они занимают полдивана, их линия — жёсткая, мужская — контрастирует с мягкостью чёрного шёлка. Руки уже не висят плетьми — они чувствуют вес, тяжесть и власть.       Челюсть стала острее. Ни следа тех мягких, почти детских линий, которые Драко запомнил по шестому курсу — когда Поттер был вечно бледным, замученным и, как будто недокормленным. Сейчас — чёткая граница скул, жёсткий подбородок, лёгкая небритость, которая не выглядит небрежностью, а скорее — акцентом. Теней под глазами нет — точнее, они есть, но теперь они не от недосыпа и кошмаров, которые Драко когда-то видел в газетах. Они — от чего-то другого. От постоянной готовности, привычки сканировать пространство, замечать детали, которые другие упускают. От того, что он — Глава Аврората, и его мозг никогда не выключается, даже здесь, в полумраке маггловского клуба, в кругу друзей, когда он пьёт огневиски и развалился в кресле, как дикий зверь.       Зелёные глаза. Те же, что в школе. Но...нет — не те. Раньше в них плескалось что-то детское: ранимость, неуверенность, иногда страх. Сейчас — только острый, твёрдый взгляд, сканирующий, прощупывающий и запоминающий. Драко чувствует его физически — как чужое дыхание на шее. Гарри подмечает всё: как лежит стакан в его руке, как зажаты его пальцы, как бьётся пульс на виске́ (слишком быстро — чёрт, чёрт, чёрт), как дрогнула ресница, когда они встретились глазами.       Очки остались. Круглые, те же, что у мальчика, который выжил, — но теперь они не дешёвые и не старые. Они безумно дорогие. Оправа из чёрного золота, стёкла с лёгким затемнением, пропускающие тот самый острый взгляд, который Драко чувствует на себе даже сквозь толпу. Гарри не расстаётся с ними. Они стали частью его образа — как шрам на лбу, который сейчас открыт, потому что волосы зачёсаны назад: одна часть — творческий хаос, несколько непослушных прядей падают на лоб, остальные уложены, приглажены, открывая линию, где кожа когда-то была рассечена тёмной магией.       В правой руке — стакан. Гранёный, тяжёлый, наполненный жидкостью цвета старого янтаря. Лёд — не просто кубики, а крупные, огранённые, с острыми краями, ударяющиеся о стекло с тем особенным звуком, который бывает только у дорогой посуды. Внутри — не обычный виски, который предлагал Блейз. Драко узнаёт его по цвету, по тому, как играет в нём свет от ламп и поднимаются из глубины пузырьки, словно живые.       Огневиски. Магическое. Чистое. Крепкое. Такое, от которого через несколько глотков перестаёшь чувствовать собственные пальцы.       Поттер не скрывает этого. Не прячет. Здесь, в клубе, где по закону не должно быть магии, он пьёт магический виски, и никто — никто! — не обращает на это внимания. Или обращает, но молчит. Потому что он Гарри Поттер. Потому что ему можно. Потому что он спас этот чёртов мир, и теперь может пить что хочет, где хочет, и Драко замечает, как языки пламени — крошечные, почти незаметные — лижут поверхность жидкости, переливаются на льдины, тают в их острых углах, и это завораживает и пугает одновременно.       Как сам Гарри.       Который смотрит на Драко в тот самый момент, когда Пэнси отпускает его руку. Он оказывается стоящим посреди лоджии. Без прикрытия. Без защиты. Без секунды на подготовку.       Ожидание было другим. Этот человек на диване — не тот. Совсем не тот.       Он исчез. Исчез где-то между Визенгамотом и этим клубом. В тренировках, расследованиях, бессонных ночах, что делают мужчин старше, жёстче и опаснее.       На его месте — кто-то новый. Кто-то, от кого хочется спрятаться. И подойти ближе одновременно. Кто-то, кто даже не знает, какое впечатление производит.       Или знает.       И пользуется этим.       Глаза Поттера встречаются с глазами Драко. Они в полумраке кажутся почти чёрными — но нет, внутри пробивается зелень, глубокая, яркая, такая живая. В них нет прежней вражды. Нет ненависти. Нет даже того холодного, почти равнодушного любопытства, которое было на суде, когда он смотрел на него как на чужую проблему.       В них что-то другое. Тёплое. Тяжёлое. Пристальное.       От этого у Драко пересыхает в горле. Он не может вымолвить ни слова, и это так похоже на школу — на их первые встречи в Большом Зале, когда он должен был ненавидеть Поттера, но иногда забывал, почему.       Сейчас он не может отвести взгляд. Не хочет. Ненавидит себя за то, что не хочет.       Но Гарри на диване ждёт. Улыбается. Чуть-чуть, краем губ. И в этой улыбке — знание. Он знает, что изменился. Он знает, что на него смотрят. Он знает, что Драко заметил.       И ему это нравится.       Лоджия затихает на секунду. Все замолкают. Даже Рон перестаёт жевать. Тишина длится ровно столько, сколько нужно, чтобы Драко успел подумать: «Они смотрели на меня, когда я поднимался по лестнице. Они видели меня. Они обсуждали меня».       А потом тишина взрывается. Не музыкой — той, что доносится снизу приглушёнными толчками баса, — а голосами, живыми, громкими, полными того особенного человеческого тепла, от которого у Драко начинает звенеть в ушах, потому что он отвык. Отвык от того, чтобы быть в центре внимания. Отвык от того, чтобы его встречали и что люди улыбались ему — не с жалостью и любопытством, а просто, по-старому, как будто ничего не случилось. — Флинт, давай галлеон!       Миллисента протягивает руку ладонью вверх, и на её запястье сверкает тонкий браслет — золотой, с мелкими изумрудами, подарок мужа, или любовника, или просто удачная покупка в какой-нибудь дорогой лавке на Косой аллее. Её пальцы, длинные, с идеальным маникюром, нетерпеливо щёлкают — щёлк-щёлк-щёлк, призывая к оплате. — Я говорила, что Пэнси приведёт его в этот раз! Я говорила! Спор есть спор.       Маклагген лезет во внутренний карман пиджака. Ткань — тонкая шерсть, тёмно-серая, дорогая, натягивается на его широких плечах, подчёркивая фигуру, которая уже не похожа на школьного бугая, а на мужчину, знающего цену хорошему портному. Он достаёт монету — золотую, тяжёлую — и бросает её на стол.       Та падает с глухим звоном, подпрыгивает раз, два, кружится на месте и замирает, блестя в свете янтарных ламп. — Чёрт. — Маклагген откидывается на спинку кресла, и кожа под ним скрипит, жалуясь на вес. — Я ставил, что ты не явишься до зимы! Думал, отрастишь бороду и станешь отшельником. Знаешь, как у тех старых целителей в Мунго — с трубкой и ворчанием на молодёжь. — У меня нет трубки, — отвечает Драко, и его голос звучит ровно, спокойно, почти нормально, хотя внутри всё дрожит как натянутая струна. — Будет, — ржёт Маклагген. — Дай время!       Оливер Вуд сидит в кресле напротив, его мятная рубашка светится в полумраке, как кусочек лета, попавший в осень. Он ухмыляется — широко, открыто, по-спортивному — и наклоняется вперёд, поставив локти на колени. — А я ставила на осень, — говорит Ромильда Вейн рядом с ним.       Она не Оливер, но говорит за него, потому что он слишком занят тем, что смотрит на неё с таким выражением, будто она только что выиграла Кубок мира по квиддичу одной левой. — И выиграла всего десять галлеонов, — добавляет Вуд, не отрывая взгляда от Ромильды. — Могла бы и больше! Малфой, ты выглядишь так, будто год не видел солнца. — Я работаю в Мунго, — парирует Драко. — Там нет окон. Только пациенты и отчаяние. — Идёт тебе, — заключает Вуд и поднимает свой бокал — с соком, потому что завтра у него утренняя тренировка, а он спортивный маньяк. — Выпьем за то, что Малфой наконец-то вышел из норы! — Не из норы. Это квартира с камином и очень требовательным котом.       Все смеются. Не насмешливо. Не снисходительно. А так, как смеются старые знакомые, у которых за плечами война, смерть и ещё тысяча вещей, которые они не говорят вслух, но что делают этот смех — чуть горьким, хриплым, совсем чуть-чуть на грани истерики.       Гермиона кивает ему — коротко, как старому знакомому, с которым не нужно много слов. Рон машет чипсой, зажатой в кулаке, — хрустящей треугольной пластинкой, которую он потом отправит в рот, не глядя, и продолжит жевать с тем же сосредоточенным видом. Падма улыбается — краешком губ, который Драко почти не видит, но чувствует, как тепло, как будто она знает что-то хорошее о нём, чего он сам о себе не знает.       А Пэнси уже плюхнулась на диван рядом с Поттером, и её платье задралось чуть выше, чем нужно, и она не поправляет его, потому что ей плевать, а когда она хлопает ладонью по кожаному сиденью рядом с собой, освобождая место, звук получается громким, хлестким — как выстрел. — Садись, Малфой. Не стой как статуя. Ты портишь интерьер!       И Драко садится. Медленно, осторожно, как садятся в чужую машину, боясь испортить настройку сиденья. Кожа дивана холодная — даже через шёлк брюк он чувствует этот холод, который пробирается в кости, смешиваясь с жаром от огневиски.       Бедро почти касается бедра Поттера. Миллиметр. Один чёртов миллиметр воздуха, который разделяет их. И этот миллиметр жжёт.       Как открытое пламя. Как огневиски в стакане, который Гарри поставил на стол — небрежно, так, что несколько капель выплеснулись на дерево и теперь тлеют там, оставляя тёмные, маслянистые разводы.       Драко чувствует вес тела Поттера там, где они не соприкасаются. Чувствует его дыхание — ровное, спокойное, как у человека, который привык быть в центре внимания и не боится близости.       Чувствует запах. Виски. Мята. Сандал. И что-то ещё — сладковатое, тёплое, почти животное, запах кожи, нагретой солнцем, или волос, которые ещё влажные после душа, или просто запах мужчины, который знает, что его хотят.       Драко сжимает пальцы на своём стакане с водой — так сильно, что костяшки белеют. Лёд тает. Сахар медленно оседает на дно, поднимая крошечные завихрения. — Ну что, — шепчет Пэнси ему в ухо, и её губы почти касаются его мочки, и он чувствует тепло её дыхания, и жасмин, и мускус, и что-то ещё, от чего хочется зажмуриться, — не так страшно, как ты думал? — Страшнее, — отвечает Драко и сам не знает, врёт он или говорит правду.       Минут через пятнадцать, бо́льшая половина компании уходит вниз. Миллисента первой поднимается с дивана — как кошка, которой надоело сидеть на месте. Её изумрудное платье вспыхивает в луче малинового неона, и на секунду она кажется пришелицей из другого измерения. Маклагген идёт за ней — тяжёлый, громоздкий, но с какой-то медвежьей грацией, от которой Драко становится почти смешно.       Рон и Гермиона тоже поднимаются. Девушка тянет его за руку — его пальцы, крупные, в рыжих веснушках, обвивают её запястье, и она улыбается чему-то, что он шепнул ей на ухо. Драко не слышит слов, только видит, как они движутся к лестнице, синхронно, как будто их тела запомнили этот ритм за годы войны.       Падма и Лаванда уходят следом, смеясь и подпевая, их голоса тонут в басе, который поднимается снизу, как густой туман.       Оливер Вуд задерживается на секунду — поднимает свой стакан с соком в молчаливом тосте, пригубливает, ставит на стол. Потом скользит взглядом по оставшимся и, кажется, понимает что-то, чего не понимает никто. Кивает — себе, им, воздуху — и уходит.       Драко остаётся на диване. С бокалом воды, уже почти растаявшим льдом и двумя кусочками сахара, которые уже почти растворились, оставив на дне только бледную сладкую муть.       Пэнси пересела, теперь справа от Гарри — так близко, что её колено касается его бедра. Но это не интимно, нет. Она что-то щебечет ему на ухо, чтобы было лучше слышно, а Поттер, в свою очередь, чуть наклоняет голову. — ..Ты знаешь, кто это может быть? — уже чуть громче спрашивает она. Голос у неё небрежный, почти скучающий — как будто она говорит о погоде и о том, что завтра обещают дождь.       Но Драко знает эту интонацию. Она появляется у Пэнси в двух случаях: когда она торгуется на аукционе с особенно противным конкурентом и когда она вынюхивает информацию, которую никто не должен знать. — Что именно? — Гарри не смотрит на неё. Взгляд устремлен лишь на бокал, что он вновь взял, немного отпивая — на огневиски, льдины, которые тают в янтарной жидкости, — и Драко видит, как его пальцы чуть сильнее сжимают грани. — Ну-у... — девушка тянет слово, как нитку из ткани, медленно, осторожно, чтобы не порвать. — Этот его... поклонник. Подарки. Записки красными чернилами. Ты же аврор, Поттер. Ты же должен знать, как найти таких... таких... — Сталкеров? — заканчивает за неё Гарри, звуча ровно и спокойно, но что-то в нём меняется.       Становится жёстче. Холоднее. Как будто он закрыл дверь в комнату, где хранит свои настоящие эмоции, и теперь говорит с ней через замочную скважину. — Я знаю, — продолжает он. — Знаю процедуру. Знаю, с чего начинать. Какие вопросы задавать. Но для этого Малфой должен со мной сотрудничать. А не сидеть в своей квартире и ждать, пока очередной подарок не появится на пороге.       Драко чувствует, как его лицо заливает жар. Но не смущение.       Ярость. Глухая, колючая, которая поднимается из груди и сжимает горло, мешая дышать. — Я не жду, — говорит он, чеканя кажде слово. — Я... выжидаю. — Какая разница? — Пэнси пожимает плечами — и ткань её чёрного мини натягивается на груди, обрисовывая то, что она обычно прячет. — Ты сидишь дома, он приносит подарки и записки. Он знает твои шаги лучше, чем ты сам. — Пэнси, — шипит Драко, громче, чем он хотел.       Он чувствует, как на него смотрят. Гарри — прямо, пристально, без улыбки. Пэнси — с прищуром, с тем особенным выражением, которое появляется у неё, когда она знает, что права, и ждёт, когда ей это признают. — Ты, — говорит Драко, и в голосе его слышится сталь — та самая, которую он носил в шестнадцать, когда учился скрывать страх за высокомерием. — Ты не должна была... Это не твоё дело. Моё. Моё дело. И я сам разберусь. — Разберёшься, как же, — усмехается оно, но в усмешке нет радости. — Конечно, разберёшься. Ты уже месяц разбираешься, Малфой. А он всё ещё приносит тебе конфеты и пишет, какой ты красивый. — Замолчи. — А вот не замолчу! Потому что тебе нужна помощь! И если бы ты не боялся, то уже бы давно пошёл в Аврорат. Ну или ко мне. Да к кому угодно! Но ты сидишь и жрёшь эклеры, которые приносит псих, и гладишь кота, который носит ошейник от него! — Пэнси...       Это уже не шипение. Это рык. Низкий, горловой, почти животный.       Драко сжимает стакан так, что лёд жалобно скрежещет о стекло, а вода переливается через край — одна капля падает ему на брюки, оставляя тёмное, влажное пятно на черноте, другая — на рубашку, на то место, где бьётся сердце. — Хватит.       Голос — вдруг становится чужим. Холодным. Твёрдым. Как приговор.       Это не Драко. Это Поттер. Который перестал быть вальятно развалившимся мужчиной с бокалом огневиски и стал Главой Аврората.       Он садится прямо — резко, пружинисто, как человек, готовый к прыжку. Рубашка натягивается на плечах — чёрный шёлк трещит, но не рвётся, а просто обрисовывает каждый сантиметр тренированного тела.       Он смотрит на Пэнси. Не зло. Не тяжело. А так, как смотрят на солдата, который перешёл черту, — без осуждения, но с чётким пониманием: дальше — нельзя. — Ты сказала. Он услышал. Теперь — достаточно.       Пэнси замирает. Её губы, накрашенные малиновым, складываются в тонкую линию. Глаза — широко открытые, с крошечными искрами растерянности — мечутся от Гарри к Драко, от Драко к нему. — Я... — Ты хотела как лучше, — заканчивает за неё Гарри. Тон — спокойный. Ровный. Без упрёка. — Я знаю. Ты волнуешься. Вы оба волнуетесь. Но этот разговор — не здесь. И не так.       Он поворачивается к Драко. И в его глазах — зелёных, обманчиво мягких в полумраке — видится нечто новое. Профессиональный холодок. Скрытую силу. Отстранённость опытного следователя, который отделил факты от эмоций. — Малфой. — он произносит фамилию не как Блейз — не как приглашение на танец, не как тост. А как кодовое слово. — Завтра. Кафе «Грейнджер». Два часа. Ты придёшь. Мы поговорим. Без свидетелей. — А если у меня дежурство? — вырывается у Драко, просто чтобы сказать хоть что-то, чтобы не молчать под этим взглядом. — Отпросишься, — отрезает Гарри. — А если не отпустят? — Отпросишься, — повторяет Гарри. Тон — не терпящий возражений.       Драко чувствует, как его пальцы сами собой разжимаются. Стакан с водой чуть наклоняется, но он успевает перехватить его, поставить на стол, на мокрый след, который оставил Оливер Вуд. Лёд звенит. В последний раз. — Хорошо, — говорит он.       И это «хорошо» звучит как капитуляция. Но не перед Поттером. Перед собой.       Гарри снова откидывается на спинку дивана. Медленно, как будто ничего не произошло. Кожа под ним скрипит, принимая его вес.       Он поднимает свой бокал с огневиски. Лёд тает в янтарной жидкости, язычки пламени лижут горлышко, но не обжигают пальцы. Малиновый лазер скользит по его лицу, выхватывая скулы, шрам, уголок губ.       Он пьёт. Не отрывая взгляда от Драко.       А Пэнси молчит — впервые за весь вечер. И это молчание говорит громче, чем любые слова.       А затем неожиданно вскакивает. Поправляет платье — резким, обиженным жестом, дёргает подол вниз, хотя он и так не выше середины бедра. Губы поджаты в тонкую малиновую линию. Глаза — чуть влажные, но она не плачет, она Пэнси Паркинсон, она не плачет, она злится. — Я пойду танцевать, — бросает она. — Вы двое... разбирайтесь!       «Разбирайтесь» звучит как приговор.       Она уходит — каблуки цокают по ступеням лестницы, и этот звук теряется в басе, который поднимается снизу, как тёплая волна, готовая накрыть с головой.       Драко остаётся один.       Ну, почти один. С Поттером.       Лоджия вдруг становится тесной.       Диваны — чёрные, кожаные, низкие — будто сдвинулись ближе. Столик из чёрного дерева кажется меньше. Воздух — гуще. В нём всё ещё висит запах Пэнси — жасмин и мускус, что-то восточное, дорогое, — но теперь он смешивается с запахом Гарри: виски, мята, сандал, и та сладковатая нота, которую Драко не может определить, но от которой у него начинает слегка кружиться голова.       Поттер молчит. Смотрит в свой бокал — на огневиски, тающие льдины, на язычки пламени, которые лижут поверхность жидкости, как крошечные драконы, пытающиеся вырваться на свободу.       Драко тоже молчит. Пьёт воду. Лёд давно растаял. Сахар осел на дно липкой сладостью.       Бас снизу пульсирует.       Бум-бум-бум.       В такт сердцу. Драко вздыхает. Устало. Глубоко. Так, как вздыхают, когда сбрасывают с плеч тяжесть, которую не замечали, пока она не стала невыносимой.       Он откидывается на спинку дивана. Кожа прохладная — даже через шёлк рубашки она холодит спину, заставляет мурашки бежать по позвоночнику, от поясницы до шеи. Глаза закрываются на секунду — слишком яркий неон, слишком много света, слишком много людей, слишком много всего.       Он не замечает, как его лопатки касаются чужой руки. Чужая рука, что лежала на подлокотнике. Теперь она — за спиной Драко. Локоть на кожаном валике, пальцы свисают вниз, чуть касаясь его позвоночника через тонкую ткань. Не специально. Случайно. Просто диван слишком узкий, просто Гарри тоже откинулся, просто места мало и...       Драко не придаёт этому значения. Или придаёт, но отказывается себе в этом признаться.       Он просто берёт свой стакан и допивает воду.       Сахарная муть обжигает горло — сладкая, тёплая, почти противная после холодной свежести, которая была в начале. Стакан пустеет, лед звенит в последний раз — дзинь, жалобно, как прощание.       Он ставит стакан на стол. Ставит — и не замечает, как напрягается рука позади него.       Пальцы Гарри сжимают подлокотник. Медленно. Беззвучно. Кожа натягивается на костяшках, становясь белой, почти прозрачной в свете янтарных ламп.       Драко не видит этого. Он не видит и лёгкого косого прищура, которым Поттер стреляет в его профиль в тот момент, когда подносит свой бокал к губам — не отрывая взгляда, даже когда пьёт, когда огневиски обжигает горло, а язычки пламени отражаются в его зрачках, делая зелёные глаза золотистыми, почти жёлтыми, как у кота.       Не видит.       Но чувствует кожей спины, где замерли чужие пальцы в миллиметре от его позвоночника.       Чувствует? Не чувствует. Вытесняет.       Разговор начинается с колкости — как всегда, как в школе, в те времена, когда они могли только язвить и ненавидеть, потому что другие слова были запрещены. — Ты часто так смотришь на людей? — невзначай спрашивает Драко, не поворачивая головы. Смотря прямо перед собой — на пустую лоджию и металлические перила, за которыми мельтешат танцующие, похожие на цветные тени. — Как же? — Гарри не притворяется, что не понял. Его голос — низкий, чуть хриплый после виски, — звучит насмешливо, но не зло. — Как удав на кролика. Перед тем, как проглотить. — Ты себя к кроликам причисляешь, Малфой? — он усмехается. — А я думал, ты считаешь себя драконом. — Драконы не смотрят. Они сжигают. Ты же просто смотришь. Как будто ждёшь чего-то. — Может, жду.       Пауза. Тяжёлая. Густая. Как патока. — Чего именно? — Драко всё же поворачивает голову.       Смотрит прямо в глаза. В упор.       Вызов. Старая привычка, которую не выбить ни войной, ни годами одиночества.       Гарри не отводит взгляд. — Пока не знаю. — он пожимает плечами. Движение — ленивое, расслабленное, но Драко видит, как под шёлком перекатываются мышцы. — Увижу — скажу. — Ты всегда был красноречив, Поттер. «Не знаю», «не помню», «не уверен». Как приятно видеть, что герой войны не изменился. — А ты изменился, Малфой. Ты раньше был выше ростом. — Это ты стал шире. Потолстел, Поттер. Аврорат кормит? — Аврорат тренирует. — Гарри ставит пустой бокал на стол. Лёд в нём уже почти растаял, только крошечные осколки плавают в остатках янтарной жидкости. — Не путай с обжорством. Хотя, судя по твоим эклерам, ты в этом разбираешься. — Мои эклеры — не твоё дело. — Сталкер, который их приносит, — моё.       Разговор снова заходит туда, куда Драко не хочет его пускать. Он чувствует, как желваки на скулах начинают ходить ходуном. Пальцы, которые только что держали пустой стакан, теперь сжаты в кулак — ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Я не просил твоей помощи, — цедит он сквозь зубы. — А Пэнси попросила. — Пэнси — не я. — Ты — идиот. — Это я уже слышал. — Повторю. Если не доходит. — Гарри наклоняется вперёд. Чуть-чуть. На миллиметр. На тот самый, который разделял их бёдра минуту назад, но теперь расстояние сократилось, и Драко чувствует жар его тела — сквозь рубашку, воздух, сквозь собственную злость. — Ты сидишь один. В своей квартире. Ешь конфеты от психопата. Гладишь кота в ошейнике, который тоже от него. Ты не ищешь его. Ты тупо ждёшь. А он — приходит. Снова. И снова. И снова... — И что же ты предлагаешь? — Драко повышает голос. Не кричит — у него давно не было сил на крик. Но голос становится жёстче, острее, как заноза под ноготь. — Сдать тебе все записки? Рассказать, как я дрожал, когда открывал дверь и видел очередную коробку? Признаться, что я... — он замолкает.       Грудь ходит ходуном. Шёлк рубашки натягивается на рёбрах. Гарри смотрит. Ждёт. — Ты — что? — тихо спрашивает он.       Драко молчит. Злость уходит так же быстро, как пришла. Остаётся только пустота и усталость. И этот дурацкий запах виски и мяты, который мешает думать.       Компания возвращается именно в этот момент. Грохот. Смех. Топот ног по металлическим ступеням лестницы. Миллисента хохочет, запрокинув голову, и её изумрудное платье блестит в неоне, как чешуя дракона. Маклагген поддерживает её под локоть — не потому что она пьяна, а потому что ему нравится к ней прикасаться. Рон обнимает Гермиону за плечи, и она что-то шепчет ему на ухо, он кивает, и его лицо становится мягким, почти нежным — таким, каким Драко никогда его не видел. Оливер Вуд идёт последним, его мятная рубашка расстегнута на одну пуговицу больше, чем была, и на лбу блестит пот. — Малфой! — кричит он, плюхаясь в кресло, — ты пропустил лучший трек! Там бас был такой, что у меня зубы заныли! — У меня зубы ноют от твоего голоса, — отвечает Драко, но без прежней остроты.       Он смотрит на свой пустой стакан. На лёд, который давно растаял и остатки сахара, что расползлись по дну стакана.       Рука Гарри всё ещё за его спиной. Пальцы расслабились — снова висят, чуть касаясь его позвоночника. Или это ему кажется? Драко не проверяет. Он просто сидит и слушает, как Миллисента рассказывает о парне, который пытался с ней познакомиться, а она послала его в маггловский зоопарк — кормить пингвинов.       Все смеются. Драко улыбается краем губ. Не потому что смешно. А потому что надо. Потому что если не улыбаться — придётся думать.       О красных чернилах.       О записках.       О том, почему Поттер не убрал руку.       Неожиданно появляется и Пэнси — немного взлохмаченная, помада немного стерлась на правом краешке губ. Она тянет его за руки вниз по лестнице, заставляя встать. Металлические ступени звенят под каблуками — их смех, её голос, ворчание, всё тонет в басе, который поднимается из танцпола, как тёплая, живая волна, готовая накрыть с головой, унести и растворить в себе. — Ты будешь танцевать, Малфой! — кричит она, перекрывая музыку. — Даже если мне придётся привязать тебя к себе заколкой! — У тебя нет заколки, твои волосы распущены! — Тогда я сделаю это зубами!       Она хохочет, запрокидывая голову, и Драко чувствует, как уголки его губ предательски ползут вверх — не может сдержаться, не хочет, потому что Пэнси смеётся редко, а когда смеётся, мир кажется светлее.       Танцпол внизу — это не то же самое, что лоджия. Здесь всё иначе. Здесь воздух густой, влажный, пропитанный потом, алкоголем и чужими духами. Здесь свет не льётся — он взрывается, малиновые и синие вспышки режут глаза, выхватывают из темноты лица, руки, бёдра, двигающиеся в такт единому ритму. Бас здесь — не звук, он физическое ощущение: вибрирует в грудной клетке, позвоночнике, челюсти, заставляя зубы мелко-мелко стучать друг о друга, если не сжать их.       Драко сжимает. Потом расслабляет. Потом сжимает снова.       Пэнси уже в толпе — её мини мелькает между телами, она хватает его за запястье, тянет в самую гущу, туда, где тесно, жарко и не различить, где своё дыхание, а где чужое. — Дыши! — командует она, и Драко вдруг понимает, что забыл, как это делается.       Вдох. Малиновый неон.       Выдох. Чей-то смех рядом.       Вдох. Запах жасмина, мускуса, виски и пота.       Выдох. Он здесь. Он жив. Он танцует.       Сначала — скованно, как учили на уроках этикета: спина прямая, плечи расслаблены, но движения чёткие, отмеренные, как у человека, который всю жизнь боялся быть замеченным и поэтому выучил, как двигаться незаметно.       Потом Пэнси толкает его в грудь — игриво, чуть грубовато, — и он делает шаг назад, и бедро врезается в чье-то, и он извиняется, не глядя, потому что смотрит на неё, а она смотрит на него, и в её глазах — вызов. — Танцуй, Малфой! Не как на балу у твоей мамочки! Как в клубе! — Я не знаю, как танцуют в клубе, я всю жизнь танцевал на балах у мамочки! — Тогда учись!       Она поднимает руки над головой, двигает бёдрами, и её тело становится продолжением музыки — гибким, текучим, почти неприличным в своей откровенной, бесстыдной жизни.       Драко смотрит секунду. Потом закрывает глаза.       И двигается.       Сначала — только бёдра. Плавно, в такт басу, который бьёт снизу, как второе сердце. Шёлк брюк скользит по бёдрам, натягивается, открывая линии мышц, которые он сам почти забыл — потому что давно не видел себя в движении, только в статике, в кресле у камина, с котом на коленях и книгой в руках.       Потом — корпус. Плечи, которые он привык держать прямыми даже во сне, наконец-то опускаются, расслабляются, начинают двигаться отдельно от бёдер, и Драко не знает, правильно ли он это делает, но ему всё равно, потому что его рубашка скользит по коже, волосы падают на глаза, а в груди разливается жар, который не имеет ничего общего со страхом.       Потом — руки. Он поднимает их над головой, медленно, как в замедленной съёмке, и шёлк рукавов сползает к локтям, открывая предплечья — бледные, с едва заметным розовым шрамом на левом, с тонкими голубыми венами, которые пульсируют в такт музыке.       Пальцы раскрыты, как крылья. Тени от неона скользят по ним, и кажется, что руки светятся изнутри. Драко не видит себя...       Но видят его.       Девушка слева — брюнетка в серебристом топе, короткой стрижкой и дерзкой улыбкой — замирает на секунду, перестаёт танцевать, просто смотрит, как двигаются его бёдра, как его рубашка задирается, открывая полоску бледной кожи над ремнём. Её губы приоткрываются, и она облизывает их — медленно, непроизвольно — прежде чем отвернуться, сделать вид, что ей всё равно.       Но она смотрит снова. Через плечо. Краем глаза.       Парень справа — высокий, светловолосый, в чёрной футболке — касается спины Драко, когда проходит мимо, и Малфой не знает, случайно это или нет, но касание задерживается на секунду дольше, чем нужно, и он чувствует чужое тепло даже через шёлк.       Группа девушек у края танцпола перестаёт смеяться. Одна из них — рыжая, с веснушками — приподнимается на цыпочки, чтобы лучше видеть. Другая — блондинка, с длинными волосами, заплетёнными в косу, — касается локтя подруги и что-то шепчет ей на ухо, не отрывая глаз от Драко.       Он не замечает. Или замечает, но не придаёт значения. Потому что впервые за долгое время ему не надо соответствовать. Не надо быть Малфоем. Не надо быть бывшим Пожирателем. Не надо быть жертвой. — Ты сексуален, — шепчет Пэнси ему в ухо, и её дыхание щекочет кожу, — когда не думаешь о том, какой ты сексуальный!.. — Я всегда думаю, — отвечает Драко, не открывая глаз. — Да гонишь! — смеётся она, и её смех тонет в басе.       Его рубашка расстегнута на две пуговицы — он расстегнул третью, когда стало слишком жарко, — и теперь в треугольнике между воротниками видно ключицы, ложбинку, золотую цепочку, которая подпрыгивает в такт движениям, блестит и манит.       Пот течёт по шее — медленно, как река, на которой нет порогов, — теряется за воротником, скатываясь по позвоночнику, оставляя влажный след на шёлке.       Драко поднимает руки выше — теперь они не просто над головой, они тянутся к потолку, к неону, к малиновым и синим вспышкам, — и его пальцы рассекают воздух, как дирижёрские палочки, управляющие симфонией, которую слышит только он.       Он открывает глаза. И видит его.       Поттер не танцует. Он стоит у барной стойки, облокотившись на мрамор, и смотрит. Просто смотрит. Через всю толпу. Через малиновый и синий неон. Через десятки тел, которые двигаются между ними.       В правой руке — бокал с огневиски. Лёд давно растаял, язычки пламени лижут поверхность, отражаются в зрачках, делая зелёные глаза золотистыми, почти жёлтыми. Пальцы левой руки чуть сжаты, лежат на чёрном мраморе, безвольные, расслабленные, и это единственная деталь, которая выдаёт в нём напряжение. Потому что остальное — поза, взгляд, даже то, как он подносит бокал к губам, запрокидывая голову, открывая шею, — всё это кажется небрежным, почти ленивым.       Но взгляд — не ленивый. Тяжёлый, пристальный, даже изучающий. Драко чувствует его физически — как чужое дыхание на коже, руку на талии или желание, от которого становится тесно даже здесь, в толпе, где люди касаются друг друга постоянно, настойчиво, без спроса.       Он не отводит взгляд, продолжая танцевать. Усмехается — краем губ, тем особенным уголком, который знает только Пэнси и который она называет «малфоевским» — потому что в нём есть и вызов, и насмешка, и что-то ещё, неуловимое, почти интимное.       «Смотри», — говорят его бёдра, двигающиеся в такт басу.       «Смотри», — говорит его рубашка, которая задирается выше, открывая полоску кожи над ремнём, гладкую, бледную, с едва заметными тенями от мышц живота.       «Смотри», — говорит его шея, когда он запрокидывает голову, и золотая цепочка скользит по яремной ямке, и малиновый неон подсвечивает пульсирующую жилку, туда, где бьётся сердце.       Гарри не отводит взгляда. Бровь поднимается — вопрос? Вызов? Призыв?       Драко не знает. Не хочет знать. Он отворачивается первым, перекидывая внимание на Пэнси.       Она уже завоевала шестой десяток поклонников — или шестой галлеон в чьей-то шляпе, или что там она коллекционирует сегодня. Её чёрное мини задралось, открывая длинные ноги, бледные в синем неоне, почти призрачные. Она танцует с каким-то парнем в белой рубашке, но когда видит взгляд Драко, оставляет его — просто размыкает руки, как будто он растворился в воздухе, — и подходит к нему, встаёт вплотную, обвивает руками его шею. — Ты сегодня победил, — говорит она хрипло, потому что она пьяна, устала и чертовски счастлива. — В чём же? — Да во всём! — она прижимается лбом к его лбу. — Ты вышел из дома. Ты танцевал. Ты не думал о записках целых... — она смотрит на часы, которых нет на её запястье, но ей плевать, — целых десять минут! — Двадцать, — поправляет Драко. — Двадцать! — соглашается она. — Это победа, Малфой!       Потом её пальцы — маленькие, тёплые, с идеальным маникюром — зарываются в его волосы. Растрепать, растрепать, растрепать, чтобы уже не приглаживать, не прятаться, не контролировать. Одна прядь падает на лоб. Другая — на щёку. Третья — на ресницы, щекотно, влажно, и Драко не стряхивает её, потому что ему нравится чувствовать себя живым, небрежным, почти диким. — Ты красивый, — говорит Пэнси, и в её голосе нет флирта, только сестринская, давняя, успокоительная правда. — Я горжусь тобой! — Я в рубашке, которую ты одобрила. — Я одобряю всё, кроме твоей привычки запираться в четырёх стенах с котом, который тебя не кормит! — Он меня кормит. Морально.       Пэнси смеётся. Кладёт ладони ему на грудь. И начинает расстёгивать пуговицы. Под бит. Под бас. Под малиновый и синий неон. Рубашка распахивается, открывая грудь, плоскую, с едва заметными мышцами, с тонкой дорожкой светлых волос, спускающейся от пупка вниз, теряющейся за ремнём.       Драко не останавливает её. Не отстраняется. Он усмехается — не язвительно, а как-то по-новому, почти нежно, — и застёгивает пуговицы обратно, но лишь до половины. Медленно и с вызовом. Так, чтобы каждый пальцем и движением сказать: «Я могу позволить себе быть открытым. И могу позволить себе быть закрытым. Это моё тело. Моя рубашка и мой выбор».       Пэнси понимает. Отступает на шаг, поднимает руки вверх, сдаваясь. — Ты дразнишь, Малфой! — Я учусь, Паркинсон!       Потом она снова кидается ему на шею — обнимает, просто обнимает, крепко, по-дружески, почти по-родственному, — и говорит в плечо: — Я рада, что ты здесь!       Драко гладит её по голове. — Я тоже, — говорит он. И верит в это. Краем глаза он снова видит Гарри. Тот уже не у стойки.       Поттер отошёл к дальнему концу бара, туда, где меньше света, а тени гуще, где Блейз — в своей малиновой рубашке, с закатанными рукавами, — наклоняется к нему, что-то говорит.       Потом оглядывается по сторонам. Резко, профессионально, как человек, привыкший к слежке. И неожиданно достаёт из-под стойки бутылку.       Драко узнаёт её сразу. Тёмное стекло. Золотая этикетка. Пробка, обёрнутая фольгой. Огневиски. Не то, что подают всем. То, что хранят для своих.       Блейз срывает пробку зубами — небрежно, почти вызывающе, — и наливает в бокал Гарри. Жидкость падает на лёд с глухим, маслянистым звуком. Язычки пламени лижут грани, переливаясь на острые углы. Тают в тени, которую отбрасывает голова Поттера.       Гарри поднимает бокал, делает глоток, не отрываясь от стойки. Облокачивается на мрамор — локоть на холодный камень, плечо расслаблено, но во всём теле чувствуется сила, скрытая, как пружина, которая может разжаться в любой момент.       Потом он поднимает глаза. Смотрит прямо на Драко. Через всю толпу — десятки тел, которые двигаются между ними. Их взгляды встречаются. Это похоже на борьбу. Старую, знакомую, почти забытую — ту, что была в школе, когда они смотрели друг на друга через Большой Зал, коридоры и поле для квиддича. Вражда без причины. Ненависть без выбора. Два мальчика, которых поставили по разные стороны баррикад, и они просто выполняли приказ.       Сейчас нет приказа. Сейчас есть только взгляд. Тяжёлый. Зелёный. Обжигающий.       Поттер вновь поднимает бровь. А Драко усмехается. Нагло. Откровенно. С вызовом. И отворачивается, забываясь в ритме.       Три часа ночи. Холодные, сырые, осенние — такие, от которых пальцы немеют за секунду, а дыхание превращается в белый пар, тающий в свете уличных фонарей.       Дверь клуба открывается, выпуская наружу шум, жар, бас — и их. Разношёрстную, пьяную, счастливую толпу. Миллисента хохочет, опираясь на плечо Маклаггена, который лишь придерживает ее, чтобы та не упала ненароком. Рон обнимает Гермиону за талию, она что-то шепчет ему на ухо, и он кивает, серьёзный и пьяный одновременно. Оливер Вуд пожимает руки Блейзу, который вышел проводить — в одной малиновой рубашке, не чувствуя холода, потому что он Блейз Забини и ему всё нипочём.       Пэнси вываливается следом за Драко, обхватывает его за шею обеими руками и буквально наваливается всем телом, пьяная, тёплая, пахнущая жасмином, мускусом и чем-то сладким — может быть, тем коктейлем, который ей смешал Блейз перед уходом. — Млфой, — лепечет она, утыкаясь носом ему в шею, — ты седня был велколепен! Я тбой та-а-ак гржусь! Прям как мать! Честно-причестно!.. — Ты пьяна, — Драко поддерживает её за талию, чтобы не упала. — И ты не моя мать. — Седня я твоя мать, и не спорь! Птому что твоя мать длеко, а я десь!..       Она машет рукой остальным, что-то кричит — не разобрать слов, только счастливые, пьяные гласные — и тянет его к лимузину. Тому самому. Чёрному, длинному, блестящему, который стоит у тротуара, как зверь на привязи.       Шофёр открывает дверь. Пэнси лезет внутрь, скользя, хватаясь то за ручку, спинку сиденья, то за плечо Драко. Туфли слетают — сначала одна, потом вторая, — и гулко падают на коврик, оставшись лежать, как две маленькие, пустые лодки.       Драко подхватывает её под локоть, сажает на кожаную подушку, и она оседает с блаженным вздохом, запрокидывая голову, закрывая глаза.       Он залезает следом. Но перед тем, как закрыть дверь, замирает, чувствуя взгляд. Он резко поднимает глаза. Тёмный переулок между клубом и каким-то закрытым магазином — вывеска погашена, витрина тёмная, но в глубине, в самой гуще черноты, едва угадывается чей-то силуэт.       Силуэт не двигается. Просто стоит. Смотрит. Луч фонаря на секунду выхватывает светлую полоску лица — или только кажется... — Млфой, там текила! — голос Пэнси — громкий, радостный и пьяный — разрывает тишину. — Цлая бутылка! И лимончик! О, и соль есть!       Она уже в минибаре — встроенном, с зеркальной дверцей, из которого торчат какие-то бутылки, коробки и блестящие фантики. — Вернись на место, — командует Драко, не оборачиваясь, не в силах оторвать взгляд от тёмного переулка. — Не врнусь! — Вернись, или я скажу водителю, чтобы вёз тебя домой! — А ты и так скзал! Он и так везёт меня д...домой. Я ему заплатила!       Пэнси уже тянет пробку зубами — слышен тот самый звук, «пш-ш-ш», от которого у Драко начинает болеть голова ещё до того, как он отхлебнёт. Он вздыхает. Отворачивается от двери. Тянет Пэнси обратно на сиденье — она сопротивляется, хохочет, локти скользят по кожаной обивке — и в конце концов плюхается рядом, обнимая бутылку текилы, как плюшевого мишку.       Дверь закрывается. Тихо — почти бесплотно, почти сама собой — и в салоне снова полумрак, пахнет кожей и ванилью, и чуть-чуть — дымом, который они принесли с собой из клуба.       Драко смотрит в тонированное стекло. Переулок исчез. Силуэт исчез тоже.       Только его собственное отражение — бледное, растрёпанное, с расстёгнутой рубашкой и золотой цепочкой, блестящей в слабом свете. — Тебе показалось, — шепчет он себе под нос. Потому что не мог быть уверен. Потому что Пэнси права — он выпил. Не много, но достаточно, чтобы зрачки расширились, мысли стали чуть медленнее, а граница между реальностью и воображением стала тоньше.       Лимузин трогается с места. Плавно, бесшумно, как течь по воде. Паркинсон уже отвинтила пробку и пьёт из горла, запрокинув голову, и Драко не останавливает её, потому что она взрослая женщина и сама ответит за своё похмелье. Спустя минут двадцать, лимузин останавливается. Двигатель глохнет — последний выдох механического зверя, и тишина наваливается такой плотной, тяжёлой ватой, что у Драко закладывает уши. Только что было тепло, пахло кожей, ванилью, духами Пэнси, которая всю дорогу сидела, прижавшись к его плечу, и бормотала что-то невнятное про кота, ошейник, про то, что «ты заслужил, Малфой, ты заслужил этот вечер».       А теперь — холод. Острый, сырой, осенний холод, который пробирается под рубашку, как только дверь открывается, и Драко вдыхает полной грудью, и воздух режет лёгкие, как мелкие осколки стекла.       Дождь только начинается. Первые капли падают на асфальт — тёмные, тяжёлые, оставляют крошечные кратеры в лужах, которые уже натекли за вечер. В свете единственного уцелевшего фонаря эти кратеры сверкают, как маленькие рты, открытые в беззвучном крике.       Пэнси уже спит. Свернулась калачиком на кожаном сиденье, её туфли остались на полу, голые ступни поджаты, пальцы с тёмно-малиновым педикюром чуть виднеются из-под ее шубки, что играла роль пледа. Она дышит ровно, глубоко, ребёнком, который устал набегаться за день.       Драко не будит её. Вылезает сам — неуклюже, ноги не слушаются, алкоголь до сих пор стучит в висках, размывая границы между реальностью и тем, что ему только кажется.       Хлопает дверью — не громко, почти шёпотом. Лимузин уезжает. Чёрная тень скользит по мокрому асфальту, и вот уже только красные огни задних фонарей дрожат в лужах, как последнее воспоминание о тепле.       Драко остаётся один. Подъезд. Знакомый, родной, пахнущий мокрым бетоном и чем-то затхлым — подвал, давно непроветриваемый, в который никто не спускается, потому что там селятся только пауки и чужие страхи. Ступени. Одна, две, три... Тринадцатая скрипит — как всегда, как сто лет назад, когда он впервые поднялся по ней, молодой, напуганный, с одним чемоданом.       Он наступает на неё левой ногой. Как и всегда — не думая. Ритуал, ставший инстинктом.       Он замирает. Проверяет палочку. Жест, ставший навязчивым — как тот, кто сжимает амулет на шее, не зная, верит ли ещё в его силу. Палочка из боярышника с сердечной жилой дракона — тёплая, знакомая, отзывающаяся лёгкой вибрацией на прикосновение. На месте. Драко проводит пальцем по дереву — гладкому, нагретому, почти живому. Вздыхает.       Охранные чары. Он накладывал их сам — сложные, многослойные, те, что выучил у отца, когда Мэнор ещё был домом, а не музеем страха. Теперь они обвивают дверь, как паутина, невидимые, но живые, и Драко чувствует их сопротивление, когда подносит палочку.       Лёгкий взмах и сопротивление слабеет — чары узнают его, поддаются, расслабляются, как сторожевой пёс, который узнал хозяина. Щелчок — первый засов. Ещё один. Затем третий.       Дверь открывается. Квартира встречает его темнотой. Не такой, как снаружи — не сырой, не холодной, не чужой. А своей, домашней и тёплой.       Пахнет кошачьей шерстью — той особенной, чуть сладковатой пыльцой, которая остаётся на подушках, пледах, на рубашках, если кот решил поспать в шкафу. Пахнет сухими дровами — камин не горел весь день, но запах остался, въелся в стены, шторы и его любимое кресло. Пахнет чаем — бергамотом, который он заваривал утром и не допил, оставил кружку на столешнице, и теперь запах смешивается с запахом невымытой посуды.       И чем-то ещё. Сладковатым, неуловимым, почти знакомым. Драко не узнаёт его. Слишком много выпил. Слишком устал. Хочется забыть этот вечер — не потому что он был плохим, а потому что хорошим, и это немного пугает больше.       Он покачивается, закрывая дверь. Три засова — щёлк, щёлк, щёлк — механические, железные, маггловские, от которых нет защиты, потому что они не волшебные, и Драко задвигает их на автомате, пальцы помнят порядок: сначала верхний, потом средний, потом нижний, тяжёлый, с заусенцами, которые царапают кожу. Четвертый засов оказывается сломан, но он не обращает внимание. Ведь пальцы устали, а голова гудит.       Сзади — мягкое прикосновение к лодыжкам. Пушистое. Тёплое. С лёгким урчанием, которое вибрирует в костях, поднимается выше, к коленям, животу, груди, доставая до горла.       Каспиан. Сидит на пороге — на своём обычном месте, в своём королевском величии, белый, пушистый, с янтарными глазами, которые в темноте кажутся почти золотыми.       Он смотрит на Драко. Недовольно. Очень недовольно. Уши прижаты к голове, хвост стучит по полу — раз-два-три, в такт секундной стрелке, которая отсчитывает минуты его кошачьего терпения.       Полуночник вернулся, а его миска пуста. Лоток не чищен. Хозяин пахнет чужими духами, чужим алкоголем и женщинами — и, кажется, чужими мужчинами? Каспиан щурится, нюхает воздух, чихает — демонстративно, осуждающе — и отворачивается. — Приве-ет, — говорит Драко. Голос — хриплый, севший, с налётом алкоголя и усталости.       Улыбка расползается по лицу — пьяная, глупая, счастливая от того, что он дома, что кот здесь, а вечер удался, что он жив, что он существует, что он не растворился в малиновом неоне и басе, как мечтал.       Каспиан смотрит на него и молчит. — Знаю, знаю, я виноват, — Драко наклоняется, хватается за стену, чтобы не упасть, и опускается на корточки перед котом. — Я не покормил и бросил тебя одного. Я ушёл в этот... этот... Клуб! — подсказывает он сам себе и смеётся — гортанно, низко, почти неприлично.       Каспиан не смеётся. Он кот. Коты не смеются. Они осуждают.       Драко протягивает руку — пальцы дрожат, не от страха, а от усталости, алкоголя и от того, что он водил ими по бокалу, по лицу Пэнси, по краю стойки, за которой стоял Блейз и подмигивал так, что хотелось спрятаться. Ладонь ложится на белую шерсть — тёплую и живую.       Каспиан вздрагивает. Мельчайшая дрожь пробегает по спине, от холки до хвоста. Уши дёргаются — вперёд-назад, вперёд-назад, кошачий радар, сканирующий пространство на предмет угроз. — Ты скучал, мой хороший? — Драко гладит его — медленно, от головы до хвоста, от хвоста до головы. — А я скучал! По тебе, конечно же. Особенно по твоей недовольной морде и этому пушистому боку!       Каспиан трётся о его ладонь. Первый раз за вечер — он не уворачивается, не уходит, даже мурлыкает, низко, басовито, почти угрожающе. — Ты же меня простил? — шепчет Драко. Он зарывается лицом в тёплый бок — пахнет солнцем, сном, и немного — вчерашним кормом, и это самый лучший запах на свете, потому что он свой, не из клуба и не с чужих тел.       Каспиан молчит. Но его голова сама наклоняется под руку. Глаза щурятся, а уши расслабляются. Мурлыканье становится громче. Драко чувствует, как напряжение уходит. Вытекает из плеч, шеи и челюсти, которую он так сжимал весь вечер, думая, что его заметят, осудят, узнают и вспомнят.       Здесь — никто не осудит. Никто не узнает. Никто не вспомнит. Только кот. Которому всё равно на метку и его прошлое.       Драко поднимается — медленно, держась за стену, потому что комната качнулась, и это странно, потому что он плыл, но не плыл, и кажется, что стены стали ближе, чем были утром.       Он раздевается на ходу. Пальто летит в кресло — чёрное, тяжёлое, пахнет дымом и чужими духами, падает на подлокотник, сползает, ложится на пол горой дорогой ткани. Драко не поднимает.       Потом туфли — сбрасывает у порога. Одна отлетает к стене, бьётся носком о плинтус, замирает. Вторая закатывается под вешалку, теряется среди забытых зонтов и прошлогодних ботинок.       Потом брюки?.. Нет. Не сейчас. Сначала — кот. Потому что тот идёт за ним на кухню, и его шаги бесшумные, мягкие, как кража, и хвост поднят трубой, а взгляд требовательный: корми, человек, корми!       Кухня. Маленькая. Родная. С чёрным мрамором столешниц и медными кастрюлями, которые блестят в тусклом свете ночника, как рыцарские доспехи. Драко открывает холодильник. Холодный воздух бьёт в лицо — отрезвляет. Он щурится, достаёт банку с кормом. Дорогим. Органическим. С индейкой и клюквой — для котов, которые считают себя людьми.       Каспиан уже сидит у миски и ждёт.       Насыпает — привычным жестом, не глядя. Сегодня шестнадцатое сентября, среда, надо дать полбанки, потому что утром он не ел, а Драко, к своему стыду, забыл.       Кот ест. Чавкает тихо, прилично, не как те дворовые животные, которые хлебают из луж. Драко прислоняется к холодильнику и наблюдает. — Я сегодня танцевал, — говорит он коту. Тот не поднимает головы. Кажется, его больше интересует желе, в котором плавают кусочки цыплёнка. — Я не шучу, если что. — Каспиан облизывается, поднимает морду, смотря в упор. — Я флиртовал. С девушкой. С брюнеткой. Она была красивая. И она хотела меня... — кот неожиданно чихает и Драко воспринимает это как комментарий. — Да, — говорит он. — Я тоже так думаю.       Чайник. Драко нажимает на кнопку. Вода закипает — шумно, бурно, пар клубится, оседает на стенах, окнах и его лице. Он заваривает чай. Бергамот. Сильно. Почти чёрный. Без сахара — потому что сахар он оставил в клубе, в том стакане, который Блейз поставил перед ним с такой грацией, что стало жарко. Кружка — та самая. Неровная, с трещинкой, купленная на ярмарке у девочки-магглы, которая не знала, кто он.       Он пьёт. Маленькими глотками. Чай обжигает нёбо, возвращает в реальность, стирая из головы бас, малиновый неон, чей-то смех, чужие руки на талии и чей-то взгляд из темноты. Ставит кружку на столешницу.       И замечает.       Белый пергамент, сложенный вдвое. Лежит там, где он пил чай утром.       Драко замирает. Всё тело — разом, как при замедляющем заклинании. Пальцы, которые только что гладили кота, сжимаются в кулак. Ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Сердце — пропуск. Один удар, которого не было, пауза, и потом каскад — глухих, быстрых, как крылья птицы в сетке.       Он не слышал. Не заметил. Не почувствовал.       Как он мог пропустить? Запах? Этот сладковатый, металлический запах красных чернил, который он чуял на пороге, принял за что-то другое, за воспоминание, за игру воображения, за отголосок клуба?       Шаги? Чужие шаги, которых не должно быть, но которые должны оставлять следы, скрип половиц, тихий выдох где-то в углу? Чужое присутствие — в его квартире, с его котом, на его кухне. Каспиан — предатель — мирно спит на диване. Свернулся калачиком, нос уткнул в хвост, даже ухом не ведёт. — Ты чуял его, — шепчет Драко, не оборачиваясь. — Ты знал... Ты спишь, потому что он уже свой. Или потому что он приходил, когда ты уже привык. Или потому что ты — тварь неблагодарная, которую подкупили ошейником...       Кот не отвечает, посапывая. Драко протягивает руку. Пергамент прохладный. Гладкий. Почти невесомый, но тяжелеет на ладони, как приговор и гильотина, которая ещё не упала, но уже скрипит над затылком. Разворачивает. Красные чернила. Те же.       Буквы — каллиграфические, с нажимом, продавленные почти насквозь, как будто автор писал с такой силой, что боялся, что слова не доедут, растворятся и исчезнут, не оставят следа.       «Ты сегодня танцевал для меня. Бёдра — отдельное искусство. Я хочу, чтобы в следующий раз ты разделся. Медленно. Под мой взгляд. Не бойся — я не отвернусь».       Слова врезаются в сознание, как раскалённые лезвия — не в голову, не в грудь, а куда-то глубже, туда, где живёт древний, животный страх, который он не чувствовал со времён Тёмного Лорда.       «Ты сегодня танцевал для меня..» Он не танцевал для него. Он танцевал для себя. Для Пэнси. Для того, чтобы забыть.       «..Бёдра — отдельное искусство..» Кто-то смотрел. Следил за каждым движением. Запоминал. Хотел.       «..Я хочу, чтобы в следующий раз ты разделся. Медленно. Под мой взгляд»       Мир сужается. Трубка, через которую он видит только эти слова и красные чернила, только буквы, которые изгибаются в знакомые, почти каллиграфические завитки — те же, что на первых записках, те же, что на десятой, те же, что на всех, которые он хранит в шкатулке из чёрного дерева, запертой магией высшего порядка.       Желудок сжимается. Комок — холодный и тугой — поднимается от низа живота, от груди к горлу, сжимает его, не даёт дышать.       Воздуха нет... Нет, он есть вокруг — пахнет чаем и кошачьей шерстью и чем-то сладковатым, чужим, что осталось от того, кто был здесь, пока Драко танцевал, — но лёгкие отказываются принимать его, как будто кто-то запечатал горло невидимой пробкой, стиснул пальцами, сдавил воротник рубашки, которую он так и не застегнул.       Он оседает. Ноги подкашиваются не сразу — они немеют постепенно, позвонок за позвонком, мышца за мышцей, как будто кто-то вынул из них кости, оставил только кожу и сухожилия, которые не держат вес.       Край барного стула врезается в заднюю поверхность бедра. Он падает на него — не садится, падает, — и столешница встречает его рёбра тупой, ноющей болью, которую он почти не замечает, потому что внутри боль сильнее.       Ладонь прижимается ко рту. Сильно. Почти до синяков. Почти до хруста зубов. Чтобы заглушить этот жалкий, тонкий звук, который вырывается из груди помимо воли и разума, помимо всего, чему учили Малфоев — держать лицо, не показывать слабость, умирать с высоко поднятой головой.       Не плач. Нет.       Скулёж. Горловой, низкий, почти звериный. Такой, какой вырывается из раненого волка, который загнан в угол и знает, что выхода нет. Так ему не было страшно уже давно. Со времён Тёмного Лорда.       Когда он стоял на коленях на холодном полу Мэнора — мраморные плиты холодили колени, пробирали до костей, — и чёрные мантии шелестели вокруг него, как крылья огромных, голодных птиц. И голос — шипящий, ледяной, бездушный — спрашивал: «Где Поттер? Почему ты не привёл Поттера?». И он не мог ответить. Не потому что не знал. А потому что горло свело судорогой, язык прилип к нёбу, и единственное, что он слышал — стук собственного сердца, которое колотилось где-то в ушах, как молот, забивающий последний гвоздь.       Сейчас — то же самое. Тот же холод и страх. Тот же голос — не снаружи, а внутри: «Ты думал, что танцуешь для себя? Считал, что никто не смотрит? Показалось, что ты свободен?»       Он сжимает записку. Пальцы смыкаются вокруг пергамента — слишком сильно и резко, как будто хотят раздавить его, уничтожить, сделать так, чтобы он никогда не существовал. Бумага хрустит и мнётся. Превращается в тугой, маленький комок, который впивается в ладонь острыми краями.       Пальцы дрожат. Нет — не дрожат. Ходят ходуном — крупная, судорожная дрожь поднимается от запястий к локтям, от локтей к плечам, от плеч к шее, заставляя зубы стучать друг о друга с сухим, неприятным звуком, похожим на треск костей.       И вдруг — тепло. Не то живое, которое разливается от глотка виски, согревает живот, расслабляет мышцы и заставляет забыть о страхе. А горячее и обжигающее, почти болезненное. Такое, которое бывает, когда подносишь руки слишком близко к камину и чувствуешь, как волоски на коже сворачиваются, пахнут гарью.       Драко разжимает кулак. Комок пергамента падает на столешницу — чёрный, дымящийся, с тлеющими краями, которые светятся оранжевым в полумраке кухни, как маленькие, умирающие угольки. Краешки обуглились. Съёжились. Почернели. Стали хрупкими — настолько, что при первом же прикосновении рассыплются в пепел.       Непроизвольный выброс магии. Такого не было с детства. С тех пор, как он случайно поджёг занавески в гостиной Мэнора на Рождество — ему было семь, и он злился, потому что отец не купил ему ту метлу, которую он хотел, и мать закричала, а отец посмотрел на него так, будто он не сын, а ошибка природы, которую надо исправить.       Тогда он испугался своей магии. Сейчас — своей слабости.       Драко смотрит на обгоревший комок. Сейчас на его месте должна быть записка. Слова, которые написал кто-то, кто видел его танец, его бёдра, его расстёгнутую рубашку и запрокинутую голову, когда он закрыл глаза и отдался ритму, забыв, что за ним следят.       Кто хочет, чтобы он разделся.       Медленно.       Под взгляд.       Чей взгляд?       Драко не знает. И не хочет знать. Но страх подсказывает — или надежда, он не может различить, — что этот взгляд принадлежит кому-то, кто уже близко. Слишком близко.       Он сидит так. Минуту, может, две. Или все пять? Время теряет форму — расплывается, как чернила на мокрой бумаге, и Драко смотрит в одну точку на столешницу, на чёрный, дымящийся комок, который теперь пахнет горелой бумагой и присыпан сверху тонким, серым пеплом, оседающим на пальцах, если дышать слишком близко.       Мысли кружатся — липкие и тяжёлые, неуклюжие, как мухи в банке.       «Маггловская полиция?»       Бесполезно. Они не поймут. Не поверят. Даже если поверят — не смогут помочь. Что они сделают с магией, которая не подчиняется их законам, с чарами, которые не фиксируются их приборами, с тем, кто будто может проходить сквозь стены и оставлять записки в запертых ящиках?       «Аврорат?»       Тоже не вариант. Он представляет, как заходит в Министерство, поднимается на лифте на нужный этаж, где на стенах портреты бывших министров смотрят на него с привычным, ледяным презрением. Подходит к столу дежурного — молодой аврор с ещё не обрюзгшим лицом, слишком яркими глазами и самоуверенными жестами — и начинает рассказывать. О записках, розе, которая не вянет, об ошейнике, что появился на диване, пока он был в душе...       Дежурный смотрит на него. С лёгким, привычным подозрением — ещё один бывший Пожиратель, ещё одна жалоба, ещё один повод проверить, не нарушил ли он условия условного срока. — Вы выпивали сегодня, мистер Малфой? — Да, но... — Вы уверены, что это не игра воображения? — Я уверен, что... — Может быть, вам стоит обратиться к специалисту? У нас есть хорошие мозгоправы в Мунго. Бывшие коллеги вас не осудят.       Его посадят, обвиняя в маленьком выбросе магии. Тот самый, который только что сжёг записку, — а заодно, кажется, разбил лампочку в подъезде, что мигала последние две недели, и теперь она, наверное, рассыпалась на мелкие осколки, которые кто-то будет выметать завтра утром. Обвинят в нарушении Статута о Секретности — потому что магглы видели? Кто видел? Лампочку? Фонарь? Мигающий свет, который привлёк внимание соседей?       Заставят платить штраф. Ну или хуже — вернут под надзор. Условный срок. Запрет на палочку. Запрет на магию. И тогда — кто защитит его от того, кто пишет красными чернилами? Никто.       Поттер — его единственный шанс. Драко ненавидит эту мысль. Она кислая, горькая — как привкус горелой бумаги на языке, который он никак не может смыть, сколько ни облизывает губы. Ненавидит, что вынужден полагаться на того, кого годы считал врагом. На того, кто посадил его отца в Азкабан. На того, чьи друзья смотрели на него с презрением. На того, кто сломал его палочку — и его жизнь, хотя тогда он этого не понимал. Но выбор невелик.       Драко поднимает глаза от столешницы, бросая мимолетный взгляд на окно. И замирает — второй раз за ночь, но теперь по другой причине.       Шторы не задвинуты. Он забыл. Уходя в клуб, оставил их раздвинутыми — узкая щель, в которую пробивается свет фонаря, мигающий, больной, от которого у него начинает болеть голова, если смотреть слишком долго. Плотные, бархатные, тёмно-зелёные — почти чёрные в этом свете — когда-то они висели в спальне его матери, в Мэноре, и он взял их с собой, когда уезжал, потому что не мог оставить там ничего, что помнило её прикосновения.       Сейчас они раздвинуты. Серебряный свет луны просачивается внутрь, смешивается с мигающим жёлтым светом фонаря, создавая на полу странный, тревожный узор — тени от веток, которые кажутся пальцами, тянущимися к нему.       И в этом узоре — тень. Большая. Крылатая? И...белая?       Драко вздрагивает, дёргаясь так резко, что стул скрипит ножками по полу — противно, визгливо, как крик чайки, которой наступили на хвост. Каспиан, дремавший на диване, поднимает голову, сверкая жёлтыми глазами. Осуждающе щурится — как может щуриться только кот, застигнутый врасплох посреди кошачьих грёз о жирных мышах и бесконечных мисках с кормом.       Сова. Белая сипуха. Примостилась на внешнем подоконнике — на том узком карнизе, где обычно воркуют голуби, которых Каспиан ненавидит, но никогда не может поймать. Она смотрит на него сквозь стекло. Огромные, чёрные глаза — без белков и радужки, только зрачок, расширенный в темноте, отражающий одновременно свет луны, фонаря и небольшого кухонного ночника.       Они смотрят с надеждой, даже умоляюще. Холодно и сыро — осень врывается в каждую щель, даже в ту, что прикрыта карнизом, и сова сидит, взъерошенная, прижавшая крылья к телу, чтобы не замёрзнуть окончательно.       В клюве — конверт. Небольшой, пергаментный, без восковой печати, без магической защиты. Сложенный просто — треугольником, как складывают письма, когда хотят, чтобы они не раскрылись в дороге, но не боятся, что их прочитает чужой.       Драко медленно подходит к окну. Ноги всё ещё не слушаются — ватные, тяжёлые, как будто налиты свинцом. Осторожно — как к дикому зверю, который может испугаться и улететь, оставив его без ответа на вопросы, которые он боится задавать себе сам, он осторожно одёргивает штору. Ткань плотная, бархатная, прохладная — скользит по пальцам, оставляя ощущение, будто он провёл рукой по чьим-то губам, холодным и влажным.       Сова не шевелится. Только провожает его взглядом — поворачивает голову, почти на сто восемьдесят градусов, — и Драко видит, как её зрачки пульсируют, расширяются, сужаются в такт его шагам.       Он открывает окно. Холодный воздух врывается внутрь — влажный, пахнущий дождём, который только начинается, и увядающими листьями, и чем-то ещё, далёким, почти забытым — запахом леса.       Сова не ждёт. Скользит внутрь — белая, бесшумная, почти призрачная, — падает на подоконник, тяжело дыша. Пёрышки на груди взъерошены — она замёрзла, пока ждала, искала его окно и сидела на этом карнизе, глядя на мигающий фонарь и гадая, когда же он, наконец, вернётся.       Конверт — клювик сжимает его нежно, почти благоговейно — Драко забирает, но сова не улетает. Жмётся к стеклу, взъерошенная и замёрзшая. Каспиан с дивана смотрит на неё с ленивым презрением — маленький белый хищник, который никогда не был голоден и не понимает, зачем чем-то делиться. Летающая еда, не более.       Конверт — без подписи, без обратного адреса, только его имя, написанное размашистым, торопливым почерком: Драко Малфой. Без «мистер», без «уважаемый», просто имя и фамилия, как будто тот, кто писал, уверен, что сова и так знает, к кому лететь. Как будто они старые знакомые, которым не нужны формулы вежливости.       Почерк — знакомый. Подозрительно, слишком знакомый... Ах да, конечно, это же те наклонные, острые буквы, которые он видел на полях школьных учебников, когда они иногда оказывались в библиотеке в одно время — один у окна с «Историей магии», другой в дальнем углу с конспектами по зельеварению. Каракули, которые профессор Макгонагалл называла «небрежными, но живыми». Почерк Поттера. Драко уверен. — Или хочет верить, — шепчет он в пустоту, — потому что если не он, то кто?       Разворачивает конверт. Внутри — лист пергамента. Сложенный вдвое. Аккуратно — не так, как записки, которые оставляет его преследователь, с их идеальными, выверенными углами. А по-человечески, с лёгкой небрежностью, как будто тот, кто писал, торопился и не придавал значения форме, только содержанию.       Зелёные чернила. Не красные. И Драко выдыхает — не замечая, что задерживал дыхание, — и перечитывает трижды, прежде чем смысл добирается до сознания.       «Малфой,       Я помню наш разговор в клубе. Кафе «Грейнджер» на Диагон-аллее. Завтра в десять утра. Место нейтральное — недалеко от Аврората, по пути, могу забежать перед сменой.       Хорошо выспись. Тебе понадобятся силы.       Поттер»       В десять. Не в два, как он сказал в клубе — когда музыка гремела, и они сидели слишком близко, а его рука висела вдоль тела, касаясь локтя Драко через шёлк рубашки, а раньше.       Чтобы никто не знал? Драко представляет, как Поттер будет объяснять коллегам, куда он исчез на час в середине выходного, но, похоже, рабочего дня — в кафе с бывшим Пожирателем, с Малфоем, с тем, кому он обязан жизнью, или кому обязан тем, что выжил, или кому — чёрт знает, что у них общего, кроме войны прошлого.       Кафе «Грейнджер». Не «Три метлы», не «Кабанья голова», не какая-то нейтральная территория под присмотром авроров. А кафе подруги. Они будут сидеть там, где никто не помешает — или где Грейнджер присмотрит, если что-то пойдёт не так. М-да, как мило с его стороны. Поттер и милота — эти слова плохо сочетаются в голове Драко. Поттер — это шрам, палочка, направленная в лицо, это свидетельские показания, которые вытащили его из Азкабана. Но не милота.       Драко почти улыбается. Почти — краешек губ дёргается вверх — на миллиметр, на один судорожный, неуверенный рывок, — и замирает. Потому что страх всё ещё здесь. Сжатый в тугой, холодный комок, который лежит на столешнице и дымится — чёрный, обугленный, рассыпающийся пеплом при каждом вздохе.       Поттер — его единственный шанс, он не хочет признавать это. Кислый, горький привкус на языке — от горелой бумаги, от страха, от унижения и понимания, что он, Малфой, которого учили, что Малфои не просят помощи — они на неё идут, — сейчас готов просить.       Стоять на коленях? Ну уж нет. Но сидеть в кафе, пить кофе, смотреть в зелёные глаза и рассказывать о том, как боится...       Драко поднимает глаза на сову. Она всё ещё жмётся к стеклу. — Подожди, — говорит он ей. Идёт к холодильнику. Открывает дверцу. Холодный воздух бьёт в лицо — отрезвляет, возвращает из темноты, куда он провалился, читая красные чернила.       Достаёт сыр. Тот самый, маленький кусочек, который берёт, когда Каспиан особенно хорошо себя вёл — или когда ему нужно было отвлечься от мыслей о том, что он, возможно, никогда не выйдет из этой квартиры живым. Отрывает малюсенький кусочек и кладёт на подоконник рядом с замёрзшей птицей.       Сова смотрит лишь секунду. Чёрные глаза — бездонные, как колодцы, в которых отражается его лицо: бледное, растрёпанное, с красными пятнами на щеках, которых он не замечал, пока не увидел их в этом странном, чужом отражении. Потом хватает сыр. Быстро. Жадно. Почти неприлично — глотает, не жуя, только горло дёргается, проглатывая добычу, которую она, кажется, не ожидала получить.       Каспиан с дивана шипит. Обиженно. Возмущённо. Как король, которому бросили кость, а он не привык делить корону с летающими тварями. — Это не тебе, — говорит Драко.       Кот отворачивается, демонстративно задирая хвост, подставляя спину — белую, пушистую, с ошейником, который блестит в темноте.       Предатель. Драко закрывает окно. Сова улетает — белая тень скользит в темноту, исчезает между миганиями фонаря, и вот её уже нет, только ветер качает ветки и дождь стучит по стеклу.

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

      Утро выдалось неожиданно тёплым. После холодного дождя, который барабанил по подоконнику до самого рассвета — крупные, тяжёлые капли били в стекло с ритмом чужого сердца, — небо вдруг расчистилось: серые тучи разбежались в разные стороны, как испуганные птицы, открывая бледную, ещё по-осеннему робкую голубизну, в которой пряталось солнце, не жаркое, но ласковое, такое, от которого хочется прищуриться и улыбнуться, даже если на душе кошки скребут.       Драко вышел из дома в бежевом плаще — лёгком, почти невесомом, который взял на случай дождя, потому что синоптики-магглы врали уже третью неделю подряд, и он перестал им верить, но привычка брать зонт (или плащ) осталась с тех времён, когда мать каждое утро проверяла, не забыл ли он шарф.       Пальцы застегивают пуговицы плаща медленно, почти лениво, потому что он не спешит, хотя опаздывает. Плащ — бежевый, мягкий, из тонкой шерсти, которая приятно холодит пальцы на утреннем воздухе, — ложится на плечи, обрисовывая их острую, почти хрупкую линию. Под плащем — белая льняная рубашка. Свежая. Выглаженная так, что ткань кажется новой, хотя он носил её уже сотню раз. Длинные рукава закатаны до локтя — ровно, аккуратно, с той особенной небрежностью, которая на самом деле продумана до миллиметра. Льняные манжеты подвернуты дважды, открывая предплечья. Золотая цепочка на запястье, с крошечным драконом — подпрыгивает при каждом движении, блестит, привлекая внимание. Драко не замечает. Для него это уже часть тела. Белые брюки — узкие, сидящие идеально, с чёрным кожаным ремнём, который стягивает их точно по талии — не выше, не ниже, а там, где нужно, подчёркивая узкую линию бёдер, что контрастирует с острыми, мужскими плечами. Пряжка ремня — серебряная, с едва заметной гравировкой в виде змеи, кусающей свой хвост, — поблёскивает на солнце, когда он идёт по Диагон-аллее, лавируя между спешащими волшебниками.       Они оглядываются. Конечно, оглядываются. Узнают. Отворачиваются. Или, наоборот, смотрят слишком пристально — там, где когда-то была метка, там, где история, там, где прошлое, которое не сотрёшь никакими белыми рубашками. Драко не обращает внимания. Привык.       Пальцы — левой руки, той, что со шрамом — поднимаются к лицу, стряхивают с волос маленький жёлтый листик. Клён. Ранний. Упал откуда-то сверху — может, с крыши, может, с ветки, которую занесло ветром, — и зацепился за платиновую прядь над самым виском. Драко сдувает его — губы складываются в трубочку, короткий выдох, листик кружится в воздухе, падает на мостовую, теряясь среди таких же, истерзанных первым осенним ветром.       Кафе «Грейнджер». Неприметная дверь между книжной лавкой, где на витрине дремлют пыльные фолианты, и магазином летающих котлов, из которого доносится запах масла и меди. Тёмная. Дубовая. С маленьким окошком на уровне глаз, за которым ничего не видно — только отражение его собственного лица. Он толкает дверь — ладонь ложится на холодное дерево, пальцы сжимаются, толчок, и дверь поддаётся, открывается, впуская его внутрь.       Колокольчик над входом звенит. Серебряно. Тонко. Как первый глоток утреннего кофе, как обещание чего-то нового, как предупреждение: «Кто-то вошёл».       Внутри — тепло. Не то жаркое, душное тепло, от которого хочется расстегнуть пуговицы и закатать рукава до плеч, а мягкое, домашнее — как в гостиной, где топится камин, и кто-то только что испёк печенье, и запах корицы смешивается с запахом сушёных трав, развешанных на стенах.       Пахнет кофе. Свежим. Молотым. С горьковатыми нотками какао и лёгкой кислинкой, от которой у Драко непроизвольно сокращаются мышцы лица — приятно, вкусно, хочется ещё. А еще пахнет булочками — сдобными, маслянистыми, с посыпкой из сахарной пудры, которая, кажется, оседает на губах, даже если ты не ешь. И ещё чем-то сладким. Яблочным. Пирог? Кекс? Сок? Живот Драко издаёт предательский звук — низкий, требовательный, — и он внезапно понимает, что не завтракал.       Народу много. Выходной — воскресенье, а Каспиан, по привычке, разбудил его в восемь. Белый пушистый комок давил на его грудь, как камень, дышал в лицо рыбой, выпускал когти прямо через одеяло, и Драко, который лёг только под утро, проклинал всё на свете: жизнь, кота, Поттера, себя, утреннее солнце, которое лезло в глаза сквозь неплотные шторы.       Но он встал. Потому что кот не прощает опозданий с завтраком и если не встать, Каспиан начнёт скидывать книги с полок — одну за одной, пока Драко не поднимется. Или хуже — нагадит в туфли. Те самые, новые, кожаные, которые он купил неделю назад.       Столики маленькие, круглые, накрытые клетчатыми скатертями — красное с белым, как в тех маггловских кафе, которые он иногда видел в кино в маггловском кинотеатре. Тарелки — белые, с синими каёмками, чашки — фарфоровые, тонкие, с золотом, такое не подают в маггловских забегаловках, но это же не маггловское кафе, это кафе Грейнджер.       Кружки летают. Сами. Над головами посетителей — полные, до краёв, с кофе, с чаем, с горячим шоколадом, что пахнет так, что кружится голова. Они плавно парят от стойки к столам — покачиваясь, как медузы в тёплом течении, — облетают людей, не задевая, приземляются мягко, бесшумно, рядом с тарелками, на которых лежат круассаны, булочки, кусочки пирога с яблоками.       Внимание привлекает лейка на подоконнике. Маленькая, медная, с длинным носиком, который изогнут, как шея лебедя. Поливает цветок сама, без помощи рук — тонкая струя воды скользит в горшок с геранью, красной и пышной. Цветок, кажется, довольно покачивает листьями, и Драко на секунду залипает на этот ритм — вода, пауза, вода, пауза, — и думает, что Грейнджер, должно быть, вложила в своё кафе столько же магии, сколько в свои школьные эссе.       То есть в три раза больше, чем требовалось.       Люди оборачиваются. Конечно, оборачиваются. Малфой в белом — в белых брюках, белой рубашке, бежевом плаще, который он снимает на ходу, перебрасывая через локоть, — это зрелище, которое нельзя пропустить. Движение — плавное, отработанное: правая рука тянется к воротнику, оттягивает ткань от шеи, левая подхватывает плащ, снимает его, встряхивает — раз, два, — и вешает на сгиб локтя, как гардеробщик, который знает себе цену.       Кто-то шепчет. Кто-то смотрит слишком долго — там, где белая ткань облегает бёдра, там, где ремень стягивает талию, там, где рукава закатаны до локтя, открывая бледные, тонкие запястья. А кто-то отводит глаза, краснея или, наоборот, не отводит — будто проверяя, не растает ли он на солнце, как прошлогодний снег. Драко не обращает внимания.       Он стряхивает с волос ещё один листик — откуда он взялся? — пальцы скользят по платиновым прядям, отбрасывают их назад, оголяя лоб, высокий, гладкий, с едва заметными морщинками, которые появляются, когда он хмурится и направляется к углу. К оборотной ширме, переливающейся перламутром в свете ламп.       Ширма — высокая, почти до потолка, из тонкого, полупрозрачного шёлка, что колышется от каждого движения воздуха. Она пропускает свет, но размывает лица — превращает их в цветные пятна: зеленое, золотое, белое, не позволяя разглядеть, кто сидит внутри, если не подойти вплотную. Умно. Грейнджер знает, как обеспечить конфиденциальность.       Поттер сидит за столиком, ждёт, видимо, уже давно. В полном обмундировании Аврората, чтоб его. Мантия — тёмно-бордовая, почти красная, с золотыми пуговицами, которые блестят в свете ламп, переливаются, притягивая взгляд. На груди — вышитая эмблема: щит, меч, звезда, что-то ещё, что Драко не разглядывает, потому что слишком занят тем, как эта мантия сидит. Как влитая.       Ткань — плотная, дорогая, с лёгким ворсом, который поблёскивает, когда Гарри двигается, — облегает плечи, широкие, сильные, тренированные годами погонь, задержаний и всего того, что делают авроры, когда гоняются за тёмными магами в переулках Лондона. Сужается к талии — подчёркивая её, хотя у Поттера, кажется, и нет особой талии, скорее сплошная мышечная масса, которая заставляет мантию скрипеть, когда он двигается. Ниже — расходится, падает свободно, до середины бедра, открывая чёрные брюки и начищенные до блеска ботинки.       Воротник расстегнут. Одна пуговица. Вторая. Третья — обнажая шею, смуглую, с выступающими сухожилиями, которые напрягаются, когда Гарри поворачивает голову, с бледным шрамом, похожим на ожог от когтя — там, где когда-то, давно, чья-то лапа рвала живую плоть.       Драко с трудом отводит взгляд. Красный. Мантия красная. Как чертовы чернила. Мысль бьёт током — заставляет его на секунду застыть с плащом в руке, пальцы сжимают ткань, костяшки белеют, он почти видит перед собой те буквы, те завитки, то «Бёдра — отдельное искусство..».       Отгоняет. Не сейчас. Не здесь. Не с этим человеком, который ждёт его за оборотной ширмой, попивая кофе из кружки, парящей над столом, не касаясь поверхности.       Взгляд — холодный, расчётливый. Такой же, как на суде. Таким же он смотрит, когда ведёт допрос или оценивает улики на месте преступления. Зелёные глаза скользят по лицу Драко, шее, по воротнику рубашки, задерживаются на секунду на золотой цепочке — и отводятся. Безлично. Профессионально. Как будто он сканирует место, а не человека. — Малфой, — голос Гарри звучит ровно, без тени приветствия. Кивок — короткий, почти незаметный. — Поттер, — отвечает Драко так же холодно. Вешает плащ на спинку стула, расправляя складки с той медленной, демонстративной небрежностью, которая должна показать, что его не так легко запугать. — Рад видеть тебя в форме. Надеюсь, не для того, чтобы арестовать меня за то, что я не донёс на соседа, который колдует после комендантского часа. — Если бы я хотел тебя арестовать, ты бы уже был в наручниках, — Гарри не улыбается. — А не выбирал, с какой стороны сесть.       «Наручники» — слово звучит тяжело, весомо. Драко понимает, что это не угроза, скорее констатация факта: Поттер мог бы. Поттер сильнее. Поттер быстрее. И Поттер напоминает об этом каждым жестом и холодным взглядом.       Драко садится. Стул удобный — с высокой спинкой, мягкий, обтянутый такой же клетчатой тканью. Он откидывается на спинку — медленно, расслабленно, — и закидывает ногу на ногу. Брюки натягиваются на бёдрах, обрисовывают их. Этот жест — вызов, который он надевает, как броню. «Я не боюсь», — говорят его бёдра. «Я здесь по своей воле», — говорит его расслабленная поза. Гарри смотрит на бёдра. Взгляд скользит — быстро, безэмоционально — и возвращается к лицу. — Ты не завтракал, — говорит Гарри, и это звучит не как вопрос, а как диагноз. — Откуда ты знаешь? — Профессиональная привычка. — он пожимает плечами, и мантия скрипит. — Ты бледнее обычного. Смотрел на чужой круассан, когда проходил мимо того столика у входа. У тебя круги под глазами, которые не скрыл даже консилер. — Я не пользуюсь консилером. — Пользуешься. Но сегодня забыл. Или решил, что это неважно.       Драко молчит. Потому что это правда. Консилер — светлый, почти прозрачный, который он наносит кончиками пальцев, когда не хочет, чтобы его жалели. Сегодня он не нанёс. Потому что Поттер — не тот, для кого стоит скрывать усталость. Или потому что Поттер — тот, кто всё равно заметит, даже если скрыть.       Гарри щёлкает пальцами — и перед Драко, бесшумно опустившись с потолка, приземляется чашка. Фарфоровая, белая, с тонкой золотой каймой. И тарелка. Круассан. С шоколадом. Драко поднимает глаза. Поттер смотрит на него — холодно, выжидающе. Пальцы его рук лежат на столе, спокойные и неподвижные. Никакого намёка на теплоту. Никакой улыбки. — Ешь, — говорит Гарри. — Тебе понадобятся силы. Это звучит как приказ. Ну или как забота, завёрнутая в приказ, чтобы не показаться слабым. Драко не может различить.       Драко сглатывает. Слюна непроизвольно набегает под язык. Он чувствует, как урчит в животе — громко, предательски, так, что Гарри, должно быть, слышит. — Ты... — Драко не находит слов. Пальцы тянутся к круассану — сами. — Я наблюдательный, — Гарри пожимает плечами. — Это работа.       Драко берёт круассан. Пальцы смыкаются вокруг выпечки, и тёплая, слоёная поверхность прогибается под их давлением, осыпаясь мелкими хрустящими крошками, которые падают на белую тарелку, как первый снег. Он подносит круассан ко рту. Замирает на секунду — вдыхает запах: свежая выпечка, сливочное масло, и этот тёмный, горьковато-сладкий аромат расплавленного шоколада, который обещает удовольствие, почти запретное. Губы размыкаются — медленно, почти с неохотой, потому что он знает, что сейчас произойдёт, и хочет отсрочить этот момент, растянуть его, как дорогую конфету, которую не с кем разделить. Зубы — ровные, белые, с острыми краями — впиваются в слоёное тесто, и оно поддаётся, хрустит, расслаивается под нажимом.       Внутри — горячий, жидкий, почти обжигающий шоколад — вытекает из надреза, заливает нёбо, растекается по языку, оставляя за собой след: тёмный, маслянистый, горьковато-сладкий, как поцелуй, о котором не говорят вслух.       Губы становятся влажными. Шоколад затекает в уголки рта — маленькие, тёмные дорожки, которые он не чувствует, потому что слишком занят: языком, который высовывается, чтобы собрать сладость, не дать пропасть ни капле. Язык — быстрый, юркий, почти жадный — слизывает шоколад с верхней губы: одним движением, от уголка до уголка, влажным, горячим, почти неприличным скольжением. Задерживается на секунду в уголке губ — там, где вкус ярче, где шоколад смешался с солоноватым привкусом кожи.       Горло двигается в такт — кадык поднимается, опускается, и влажный, глухой звук разносится в тишине кафе, перекрывая на секунду шум летающих кружек и приглушённые голоса посетителей. Драко не замечает. Он слишком занят круассаном.       Откусывает ещё — быстрее, смелее, потому что первый кусок разбудил аппетит, и теперь язык требует продолжения. Шоколад течёт по пальцам — тёмный, густой, застывает в трещинках ладони, на подушечках пальцев, под ногтями — и Драко облизывает их, не задумываясь. Медленно. По одному. Большой палец — целиком, до основания, проводя языком по всей длине, ощущая каждый миллиметр кожи и грешный изгиб. Указательный — дольше, потому что на нём осталось больше шоколада, и Драко задерживается, проводит кончиком языка по подушечке, затем по суставу, где застыла маленькая, тёмная капля. Средний — почти небрежно, потому что он уже сыт, но не может остановиться, потому что вкус слишком хорош, чтобы прерываться.       Поттер смотрит. Сначала — холодно, как Аврор, который фиксирует улику: зафиксировать каждое движение языка, траекторию пальцев от круассана ко рту, количество крошек, осевших на скатерти. Потом — пристальнее. Как человек, который видит то, чего не должен видеть, но не может отвести взгляд.       А потом — совсем иначе. На секунду — всего на секунду — его холодное, расчётливое лицо меняется. Челюсть расслабляется. Губы чуть приоткрываются. В уголках глаз — там, где только что были морщинки от усталости, — появляется что-то тёплое, почти мягкое. Взгляд темнеет — зелень становится глубже, почти чёрной в свете осеннего солнца, пробившегося сквозь ширму. Пальцы его правой руки — той, что лежала на подлокотнике — сжимаются. С такой силой, что костяшки белеют. Он сглатывает громче, чем нужно.       Но Драко не замечает. Он смотрит в окно. На лейку с геранью, солнечный луч, который пробился сквозь оборотную ширму — золотой, тёплый, почти осязаемый — и упал на стол, пробежался по скатерти, на край тарелки.       Солнце осеннее — не жаркое, но яркое. Оно освещает лицо Гарри сбоку. И в этом свете — неожиданном, почти магическом — Драко видит то, чего не замечал раньше. Морщинки в уголках глаз. Не глубокие — тонкие, как паутина, трещинки на старом фарфоре, которые не портят, а делают красивее. Которых не было в школе. Которые появились от смеха? От напряжения? От бессонных ночей, когда он, как и Драко, ворочался в постели и слушал, как тикают часы, считая минуты до рассвета?       Свет падает на скулы — подчёркивает их, делает острее. На шею — смуглую, с выступающими сухожилиями, которые напрягаются, когда Гарри поворачивает голову. На шрам на лбу — бледный, почти незаметный, но всё ещё там, напоминание о том, что этот человек однажды победил смерть.       И — Поттер улыбается. Не холодно. Не профессионально. Не той дежурной улыбкой, которой он встречает журналистов или раздаёт автографы в Министерстве. А как-то... по-другому. Уголки губ поднимаются — медленно, почти неуверенно, как будто мышцы забыли, как это делается, открывая зубы. Ровные, белые, с небольшой щербинкой между передними — такой маленькой, что её можно заметить только сейчас, в этом солнечном свете, при этом странном, почти интимном освещении.       На секунду — всего на секунду — Драко видит того мальчишку из Хогвартса. Немного неловкого. Который поправляет очки, когда нервничает — двумя пальцами, за переносицу, сдвигая их чуть выше. Теребит край мантии, когда говорит что-то важное — крутит ткань между пальцами, оставляя маленькие, незаметные складки. Смотрит на мир широко открытыми глазами, и в этих глазах — всё: и боль, и надежда, и страх, и желание быть хорошим.       Драко смотрит на эту улыбку и чувствует, как что-то сжимается в груди — там, где, как он думал, уже ничего не осталось.       Солнце смещается. Луч уходит со стола, скользит по скатерти, краю тарелки, крошкам от круассана — и гаснет. Гарри снова становится холодным. Поправляет очки. Жест — быстрый, автоматический, два пальца касаются переносицы, сдвигают оправу чуть выше.       И его лицо снова закрывается. — Что? — спрашивает он, заметив взгляд Драко. — У меня шоколад на подбородке? Голос — ровный, спокойный, чуть насмешливый. Но в глазах — всё ещё что-то тёплое, что не успело спрятаться за маской. — Нет, — Драко качает головой. Пальцы его правой руки — той, что ещё минуту назад облизывала шоколад — ложатся на стол. Рядом с чашкой. Рядом с рукой Гарри. — У тебя... у тебя лицо другое, когда ты не надзираешь.       Гарри смотрит на него с недоумением. Лоб чуть морщится — две тонкие вертикальные складки между бровями. Очки сползают на кончик носа — он поправляет их, снова, автоматически.       Потом понимает и улыбается снова. Чуть шире и даже теплее. Щербинка между зубами снова видна — и Драко почему-то запоминает её, фиксирует в памяти, как улику, деталь, которая может пригодиться. — С каких пор ты поэт, Малфой? Голос — мягче, чем минуту назад. Почти нежный. — С тех пор, как заметил, что ты можешь улыбаться, — Драко пожимает плечами. Жест — небрежный, почти ленивый. — Я думал, авроров учат другому. — Учат. — Гарри проводит рукой по лицу. Ладонь — широкая, с натруженными костяшками и маленьким шрамом на указательном пальце — скользит по коже, как будто он хочет стереть что-то невидимое. — Иногда забываю. Как это... — Как что? — Улыбаться.       Он говорит это спокойно, без жалости к себе. Без дешёвой трагичности, что любят добавлять журналисты в свои статьи о Мальчике-Который-Выжил.       Просто констатирует факт. Как диагноз. Как то, что случается, когда слишком долго носишь маску и однажды понимаешь, что она приросла к лицу.       Драко молчит. Смотрит на этого человека в красной мантии, с золотыми пуговицами и холодным, сканирующим взглядом и неожиданно понимает, что он, возможно, так же одинок, как и он сам. Только прячет это иначе. Под профессионализмом, героизмом, под маской человека, у которого всё под контролем.       Гарри отводит взгляд первым. Смотрит в окно — на Диагон-аллею, скользя по пролетающей сове, смотрит на рекламный щит, мигающий красным. — Ешь быстрее, — говорит он. — Разговор не ждёт. Голос — снова ровный, снова спокойный.       Маска вернулась на место.       А Драко лишь кивает, беря круассан и откусывая. Шоколад снова обжигает нёбо, затекает в уголки губ. Он слизывает его — уже без той жадности, которая была в первый раз. Медленнее. Почти задумчиво.       Пальцы руки лежат на столе. Рядом с руками Поттера. Не касаясь. — Рассказывай, — говорит Гарри спустя минут десять. Откидывается на спинку стула. Руки — на подлокотниках, руки расслаблены, но Драко замечает, как указательный правой чуть постукивает по дереву — раз, два, три, в такт секундной стрелке, которая тикает у него в голове.       Кружка с кофе поднимается — плавно, бесшумно. Он пьёт, мягко обхватывая ее руками. — Театральность, — замечает Драко. Пальцы его рук — левой, той, что со шрамом, — теребят край скатерти. Маленькая ниточка вылезла из шва, и он накручивает её на указательный палец — медленно, неосознанно, потому что нужно чем-то занять руки. — В Мунго мы не позволяем посуде летать над пациентами. Это негигиенично. — В Мунго твои пациенты — с проклятиями, — Гарри опускает кружку. Та снова парит, зависая в воздухе. — А здесь — с пониженным давлением и тягой к сладкому. Разница. — Ты называешь меня пациентом? — Я называю тебя клиентом. Аврорат не лечит. Аврорат расследует. — Тогда расследуй, раз так хочешь.       Драко ставит чашку на стол. Кофе допит — до дна, с горьким осадком, который он не любит. Губы — влажные. Он облизывает их — быстро, рефлекторно. Потом проводит языком по верхней губе — там, где мог остаться шоколад. Нет. Чисто.       Гарри смотрит на этот язык. Драко не замечает.       Затем щёлкает пальцами. Кружка исчезает — телепортируется на стойку, к другим таким же белым, с золотой каймой. — Записок больше не было? — спрашивает он. Голос ровный, спокойный. Профессиональный. — Нет. — Драко смотрит в сторону. Он не считает ту, которую сжёг. — Вчерашняя была последней. Самая... откровенная. — Ты её принёс? — Нет. — Драко смотрит на лейку. На то, как капли падают на землю, впитываются, исчезая. — Я её сжёг. — Непроизвольно? — Непроизвольно. — пальцы его правой руки сжимаются в кулак. Ногти впиваются в ладонь, оставляя красные полумесяцы.       Он замечает это и резко разжимает. Не будет он перед Поттером сопли размазывать. — У тебя сильный выброс магии, когда ты напуган, — наконец говорит Гарри. — Это может пригодиться. — Пригодиться для чего? — Для защиты. Если он придёт снова — ты сможешь... отбиться. — Отбиться? — Драко усмехается. Горько. Без радости. Пальцы левой руки снова находят ниточку на скатерти, накручивая её. Сильнее, чем нужно. — Поттер, я целитель. Моя магия — для лечения. Я не тренировался в боевых заклинаниях со школы. Если он придёт... — он замолкает. Ниточка рвётся. Остаётся в пальцах — маленький, белый клочок, который он комкает, не замечая. — Если он придёт, я, скорее всего, буду стоять и смотреть. Как он... как он... — Он не придёт. — Гарри перебивает. Твёрдо. Уверенно. Почти зло. Глаза — зелёные, острые, как лезвия. — Потому что мы его найдём раньше. — Мы? — Да, ты и я. Ты даёшь мне записки, которые остались — я анализирую. Ты вспоминаешь, кто мог видеть тебя в те дни, когда появлялись подарки — я проверяю алиби. Стандартная процедура. — Почему неофициально? — Драко смотрит прямо в глаза. В зелёные и острые сейчас. — Почему ты не хочешь заводить дело в Аврорате? Это твоя работа. У тебя есть ресурсы. Люди. Ты мог бы... — Я мог бы посадить тебя на допрос на шесть часов, — Гарри перебивает. Голос становится жёстче. Пальцы его правой руки — той, что лежит на подлокотнике — сжимаются. Кожа на костяшках натягивается, становится белой, почти прозрачной. — Заставить рассказать всё с начала до конца. При свидетелях. Под запись. А потом, когда мы найдём сталкера — если найдём, — тебя обвинят в том, что ты скрывал информацию. Что твой выброс магии мог навредить магглам. Что ты... — он замолкает. Проводит рукой по лицу — жест усталого человека, который видел слишком много и знает, как работает система. — Бюрократия, Малфой. Она не на твоей стороне. Особенно, не на твоей. — Она никогда не была на моей стороне, — тихо говорит Драко.       Гарри смотрит на него. В зелёных глазах — что-то тёплое, почти жалостливое. Драко отворачивается — не может выносить этот взгляд. Подобное он просто ненавидит. — Процедура сложная, — продолжает Гарри, мягче. Голос — тише, чем минуту назад. Почти шёпот. — Я должен буду объяснять, почему помогаю бывшему Пожирателю, трачу рабочее время, а не передаю дело коллегам. А они спросят — и будут правы. Потому что у нас не хватает людей и мы и так работаем на износ. И... — Он вздыхает. — потому что я хочу сделать это сам.       Драко молчит. Переваривает. «Почему?» — хочет спросить. Почему я? Почему ты? Почему не кто-то другой, у кого нет прошлого, нет метки, нет шрама на левом предплечье? Но не спрашивает. Потому что боится ответа. — Хорошо, — говорит он вместо этого. — Неофициально. — пальцы его правой руки — той, что на столе — сжимаются в кулак.       Тишина повисает между ними. Не неловкая. Не колючая. Какая-то... тёплая. Как одеяло, в которое укутываешься холодным вечером. Зная, что за окном ветер — сырой, октябрьский, с первыми нотами зимы, — а здесь, внутри, тепло, пахнет корицей и кофе, и кто-то сидит напротив и смотрит на тебя не как на врага, не как на Пожирателя, а как на... как на человека.       Драко пьёт кофе. Новую чашку — Поттер просто щёлкнул пальцами, и она прилетела сама, не спрашивая. Горячий. Крепкий. С горчинкой. Такой, какой он любит.       Гарри смотрит в окно. За стеклом — все та же Диагон-аллея. Спешащие волшебники, дети с воздушными шарами, что парят над головами, переливаются на солнце, рекламные щиты, мигающие красным и золотым. — Как ты живёшь? — вдруг спрашивает он.       Драко поднимает бровь. Пальцы его рук обхватывают чашку — не сжимая, просто держат. Чувствуют тепло фарфора. — Неожиданный поворот. Я думал, мы говорим о моём преследователе. — Мы говорим о тебе. Сталкер — только часть. — Часть моей жизни? Или часть твоего расследования? — И то, и другое.       Кофе обжигает горло — но он не чувствует. Смотрит в чашку — на тёмную поверхность, на отражение собственного лица, которое рябит, когда чашка дрожит от его дыхания. — Живу. Квартира. Кот. Работа. Иногда встречаюсь с Пэнси. Иногда — с Блейзом. Всё как у всех. — Ты не как у всех. — Спасибо, что напомнил. — Я не... — Ты спросил — я ответил. — Драко ставит чашку на стол. Пальцы гладят край чашки. Большой проводит по ободку — медленно, от края до края, как будто гладит что-то живое. — А ты? Как ты живёшь, Поттер? Всё ещё в носках с разными узорами?       Гарри усмехается краем губ. Той самой усмешкой, которая появляется, когда он не хочет, но не может сдержаться. — Живу. На Гриммо, 12. Дом достался от Сириуса. Помнишь его?       Драко вздрагивает. Не сильно — лёгкая дрожь пробегает по плечам, скрытая белой льняной рубашкой. Пальцы сжимаются вокруг чашки — сильнее, чем нужно. — Тот особняк? — Голос ровный. Но внутри — что-то сжимается. — С тёмной лестницей и портретом твоей... То есть, его... — Богини? — Я хотел сказать — бабушки. — Она не моя бабушка. И да, она до сих пор там. Орёт на меня, когда я захожу слишком громко.       Поттер говорит об этом так легко. Будто речь о погоде. А не о портрете, который, наверное, до сих пор проклинает его за то, что он занял дом её сына. — Ужасное место, — Драко не сдерживается. Пальцы его левой руки отпускают чашку. Ложатся на стол — рядом с ней, не касаясь. — Я был там один раз с отцом. Пыль. Паутина. И этот портрет... Казалось, стены дышат ненавистью. — Теперь там не так темно. — Почему это?       Наконец Гарри поворачивается к нему. В его глазах — что-то новое. Какая-то странная, неуловимая переменчивость, будто он смотрит на Драко и одновременно на кого-то другого. Кто сидит у него в голове. Кто подсказывает слова. — Я изменил его. Провёл ремонт. Что-то типа — светлые обои, новые окна. Иногда зову гостей — Рона, Гермиону. Тедди приходит, когда каникулы. Теперь там даже намёка на плесень нет. И портрет её... — Он замолкает на секунду. — Стал тише. Я думаю, она привыкла.       Драко смотрит на него. Что-то здесь не так. Какая-то трещина в голосе, смена интонации. Поттер говорит о доме — о своём доме, месте, которое он сделал тёплым и уютным. Но в его глазах мелькает тень. Человек, который живёт там, — не единственный. Или не совсем он.       Драко отгоняет мысль. Слишком много кофе. Слишком мало сна. Слишком странное утро. — Ты изменился, — говорит он вместо того, что думает. — Ты тоже, — отвечает Гарри.       Он пьёт кофе. Делает маленький глоток — медленный, почти ленивый. И за время, пока тёплая жидкость скользит по горлу, гортань двигается в такт глотку, а он ставит чашку на стол и отводит руку, — он успевает заметить всё.       Профессиональная привычка. Навыки Аврората. Внимание к деталям, которое спасло ему жизнь сотни раз. И которое сейчас работает против него. Потому что детали, которые он замечает, не имеют никакого отношения к делу о сталкере. Они имеют отношение к человеку, сидящему напротив. К белому. К льну. К тому, как ткань лежит на его плечах.       Рубашка — новая, или выглаженная так, что кажется новой, — сидит не обтяжкой. С лёгкой свободой. Которая подчёркивает каждое движение, не скрывая, но и не выставляя напоказ. Когда Драко поворачивает голову, воротник чуть смещается. Открывает ложбинку между ключицами. Ту самую, где в клубе блестела золотая цепочка. Сегодня цепочки нет — или она спряталась под тканью, упала на грудь, и Гарри не видит её, но знает, что она там.       Сильные руки целителя — длинные пальцы, бледные, с идеально ровными ногтями — обхватывают чашку с кофе. Не сжимают. Просто держат. Чувствуют тепло. И как большой палец правой руки проводит по ободку — медленно, от края до края, как будто гладит что-то живое.       Платиновые волосы падают на лоб. Драко наклоняет голову, чтобы отпить кофе, и одна прядь выбивается. Падает на щёку, закрывая скулу. И Гарри хочет убрать её — провести пальцами по этой щеке, заправить прядь за ухо, задержаться там, где кожа тоньше, а волосы растут мягче.       Но он не может. Не здесь. Не сейчас. Не при свидетелях. Даже если свидетели — только летающие кружки и маленькая лейка, поливающая герань.       Драко ставит чашку на стол. Пальцы его левой руки отпускают фарфор, ложатся на скатерть — рядом, почти касаясь руки Гарри.       И он поправляет волосы.       Движение — автоматическое. Неосознанное. Такое, которое он делает сотню раз на дню, не замечая, не думая, просто потому что прядь упала на лоб и мешает видеть. Пальцы правой руки поднимаются к лицу. Скользят в платиновые пряди — медленно, почти лениво, подхватывая тонкую, почти белую нить и заправляют её за ухо.       За ухо.       Драко даже не замечает. Он смотрит в окно — на Диагон-аллею, на пролетающую сову, что чуть не врезалась в их окно. Не замечает, как его пальцы касаются мочки. Как кожа за ухом — нежная, тонкая, почти прозрачная — открывается свету, воздуху, чужому взгляду. Не замечает, как эта прядь, только что упавшая на щёку, теперь лежит ровно — приглаженная, приручённая и послушная. Не замечает, как Гарри смотрит на это движение. Как замирает его рука с чашкой на полпути ко рту. Как зрачки расширяются — чуть-чуть, на миллиметр, но этого достаточно, чтобы зелёный стал почти чёрным. Как пальцы его левой руки — той, что лежит на столе, — сжимаются в кулак. Костяшки белеют. Как он сглатывает — комок в горле, который не проходит, даже когда кофе скользит вниз.       Детали, которые он замечает, становятся слишком личными. Слишком тёплыми. Слишком интимными.       Драко поднимает глаза. Смотрит на него с подозрением. — Какие детали? — Ты не выспался. Нервничаешь. Скорее всего, наложил на свой кофе охлаждающие чары, потому что не любишь горячее, но сегодня забыл и теперь пьёшь через силу. И у тебя шоколад за ухом. — Что? — Драко подносит руку к уху — той самой, недавно заправлявшей волосы. Трёт. Ничего. — Шучу, — Гарри улыбается. Пальцы его левой руки разжимаются. Кладёт ладонь на стол — рядом с ладонью Драко. Не касаясь. — Ты расслабился, — замечает Гарри. — Я не расслаблен. — Да брось. Ты перестал скрещивать руки на груди. Это уже прогресс. — Поттер, — говорит он, и голос звучит устало, почти просительно. — Ты меня утомляешь. — Эй, это моя работа. — Твоя работа — ловить преступников, а не доводить меня до нервного срыва. — Иногда это одно и то же. — Гарри поднимает кружку. Салютует. И пьёт. Глаза — зелёные, тёплые, чуть насмешливые — смотрят на Драко поверх фарфорового края.       А тот смотрит на него и думает, что, возможно, этот человек — его единственный шанс. И, возможно, он не так уж плох. Для Поттера.

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

      После того утра в «Грейнджер» они начали встречаться. Нет, не в том смысле.       Просто не специально, без договорённости. Гарри находил способы позвать — то сова с короткой запиской, то серебряная вспышка патронуса, возникшая посреди кабинета в Мунго, а однажды даже маггловский телефон, чей резкий, непривычный звонок заставил Драко подпрыгнуть и долго искать кнопку ответа. Поттер спрашивал, свободен ли он сегодня. И Драко, который раньше ненавидел, когда его отрывали от дел, вдруг обнаруживал, что дела могут подождать.       Они виделись несколько раз в неделю. Сначала — только по делу. Гарри задавал вопросы — холодные, протокольные, и Драко отвечал так же, стараясь не смотреть в зелёные глаза. Они разбирали записки: когда пришла первая, о чём была десятая, как пахли чернила в тот раз, когда их оставили на подушке. Поттер записывал ответы в свой блокнот — чёрная кожаная обложка, пожелтевшие страницы, и зелёные чернила. Не красные. И это было важно, невероятно важно, хотя Драко не мог бы объяснить, почему. Он рассказывал детали, которые раньше утаивал даже от Пэнси: как боялся и стыдился, как однажды поймал себя на том, что ждёт новую записку — и возненавидел себя за это.       Потом разговоры стали другими.       Драко рассказывал о работе. Об Элис Грейвз — той девочке с крылатыми ушами. Операции, которую он провёл через голову Торна, под угрозой увольнения, под обещание жалобы в вышестоящие инстанции. Он рассказывал, как Элис проснулась и осторожно коснулась своих ушей — обычных, человеческих ушей, которые больше не били её по щекам. Как её отец, тот самый, который когда-то смотрел на Драко как на Пожирателя, стоял в коридоре Мунго, сжимал его руку и плакал. И Драко не знал, что делать со своей чужой, неловкой благодарностью.       Поттер слушал, не перебивая. Иногда задавал вопросы — не протокольные, а другие, настоящие. О том, было ли страшно или что он чувствовал, когда увидел улыбку Элис. Драко отвечал. И сам не замечал, как его голос становится мягче, начинал жестикулировать, как ловит себя на том, что ждёт этих встреч уже не ради расследования.       Они гуляли по Лондону — по маггловскому, по магическому, без разницы. Гарри показывал ему места, которые Драко раньше обходил стороной: крошечный парк за Косой аллеей, где никто никогда не гулял; старую книжную лавку, где пахло пылью и временем, и хозяин не спрашивал имён. А ещё был маггловский бар с низкими потолками и медными стойками, который Поттер назвал лучшим во всём Лондоне. Драко был вынужден согласиться: там подавали виски, от которого немел язык, и музыка гремела так, что не слышно собственных мыслей. Это было странно. Почти весело.       Однажды их заметили. Фотограф из «Ежедневного пророка» щёлкнул их на углу Диагон-аллеи — Драко в белом, Гарри в аврорской мантии, оба смеются над чем-то, чего никто уже не помнил. Статья вышла на следующий день. «Бывший враг или новый друг? Поттер и Малфой — сенсация недели!». Гарри назвал это «желтухой» и закатил глаза, но Драко заметил, как его пальцы сжали газету сильнее, чем нужно и тогда он сказал, что его отец перевернулся бы в гробу. Потом они оба замолчали и почему-то не смотрели друг на друга, но встречи не прекратились.       Спустя три недели Пэнси позвонила. Она ворвалась в его тихое утро победным воплем — в клубе новый диджей (что это вообще значит?), столик заказан и отмазки не принимаются. Драко согласился, но в этот раз отказался от сопровождения. Сказал, что прибудет сам — не хочет, чтобы её шофёр пялился на него в зеркало заднего вида. Пэнси обиженно фыркнула, но спорить не стала.       В 19:45 Драко вышел из дома, перед этим погладив Каспиана на прощание, и осенний ветер сразу же набросился на него — рванул полу белой кожанки, разметал волосы, бросая в лицо горсть мелких, уже мёртвых листьев. Он поправил воротник — движение привычное, почти ленивое, — и на секунду задержал ладонь на груди, там, где под тканью угадывалось тепло его собственного тела.       Куртка — белая, мягкая, с серебряными молниями — сидела идеально. Пэнси заставила купить её год назад, и всё это время она висела в шкафу, как дорогая, ненужная игрушка. Сегодня он достал её почему-то. Может, потому что октябрь вступал в свои права, и воздух пах снегом, которого ещё не было. Может, потому что сегодня он хотел быть... другим.       Под курткой — серая футболка в сетку. Полупрозрачная. Такая, что при движении ткань переливалась, открывая то ключицы — острые, бледные, с ямочкой посередине, — то золотую цепочку, то полоску кожи на животе, если ветер задувал особенно сильно. Драко знал, как это выглядит. Знал — и не прятал.       Белые джинсы облегали бёдра, как вторая кожа, подчёркивая каждую линию и изгиб. Не мешок, не обтяжка — а та самая, предательская середина, когда ткань льнёт к телу, но не кричит об этом. Только шепчет. Чёрные ботинки на толстой подошве делали его выше на пару сантиметров, и походка становилась почти летящей — пружинистой и уверенной.       Он уже поднял палочку — боярышник, драконья сердцевина, знакомое тепло в пальцах, — чтобы аппарировать. Переход короткий, до клуба рукой подать.       Но не успел. Сначала он услышал звук. Низкий, маслянистый рык двигателя — такой, от которого вибрирует в груди, даже если ты стоишь в десяти шагах. Рокот приближался, набирал силу, и Драко опустил палочку, поворачивая голову на звук.       К тротуару подкатила чёрная тачка. Длинная, низкая и блестящая, как зеркало, в котором отражались огни вечернего Лондона — жёлтые, оранжевые, белые. Стёкла затемнённые, ни лиц, ни силуэтов. Драко не разбирался в маггловских машинах — да и не хотел разбираться, — но даже он понял: это дорого. Очень. Почти неприлично.       Двигатель чихнул, чихнул — и затих. Дверь со стороны водителя открылась и из неё вышел Гарри Поттер.       Чёрные брюки — узкие, сидящие идеально — обтягивали длинные ноги, мышцы, которые чувствовались даже под тканью. Тяжёлые ботинки с металлическими вставками глухо стукнули по асфальту, и этот звук почему-то отдался в позвоночнике Драко. Серебряный ремень блеснул в свете уличного фонаря — крупная пряжка, на которой можно было разглядеть какую-то гравировку, но Драко не присматривался.       Изумрудная рубашка. Зелёная. Такая зелёная, что почти светилась в сумерках. Расстёгнута на две пуговицы — не три, не одну, а именно две, ровно настолько, чтобы открыть ключицы, широкие, сильные, и ту самую лёгкую поросль тёмных волос на груди, которая спускалась ниже, терялась под тканью. Драко уже научился не замечать этого. Но замечал. Всегда.       Рабочая портупея — кожаная, с медными заклёпками, с коробом для палочки на поясе, с какими-то кармашками, ремешками и пряжками — не снята. Только что с дежурства. Или не успел. Или не захотел. Или знал, что так выглядит опаснее — почти незаконно, до жути неприлично.       И — чёртовы тёмные очки. Зачем? Вечер, фонари горят, а солнца нет и не было. Ни намёка.       Гарри снял их. Медленно. Очень медленно. Провёл пальцами по дужкам — сначала левой рукой, потом правой, — и сунул за воротник рубашки. Дужки блеснули, зацепились за ткань, и на секунду Драко показалось, что он слышит, как они звенят. Глаза — зелёные, яркие и живые — смотрели на него в упор. Без стёкол, сквозь которые можно спрятаться. — Малфой, — сказал он низкий, чуть хрипловато, как будто он только что проснулся или только что говорил слишком долго. — Подвезти?       Драко посмотрел на тачку. Чёрную, блестящую, почти живую. Посмотрел на Гарри. На изумрудную рубашку, на открытые ключицы, на портупею, на ботинки.       Снова на тачку. — Ты водишь? — спросил он ровнее, чем он чувствовал себя. — Удивлён? — Я удивлён, что ты не убился до сих пор. — Драко сделал шаг вперёд, и ветер снова рванул полу куртки, открывая футболку и тело. — Ты на метле летаешь как... как кентавр в период гона. Несешься, не разбирая дороги, сносишь всё на своём пути. Что уж говорить о маггловской машине.       Гарри усмехнулся краем губ. — Садись, Малфой. — он кивнул на пассажирское сиденье. — Не будь кисейной барышней. — Я не кисейная барышня. Я реалист. — Реалисты ездят на такси. Авантюристы — садятся ко мне.       Драко закатил глаза — демонстративно, от души — и сел. Салон пах кожей. Дорогой, с оттенком ванили и чего-то терпкого, как старый виски. И чем-то ещё — сандалом, мятой, дымом. Запах заполнил всё пространство, обволакивал, заставлял дышать глубже, чем хотелось.       Он пристегнулся — ремень скользнул по груди, защёлкнулся с тихим, металлическим щелчком, — и положил руки на колени. Пальцы его левой руки, той, что со шрамом, чуть дрожали. Он спрятал их под куртку.       Гарри сел за руль. Поправил зеркало заднего вида — движение быстрое, привычное, почти незаметное. Завёл двигатель, звук — низкий, рычащий — заполнил салон, заставил вибрировать сиденье, пол, кости. — Держись! — сказал Гарри. И тачка сорвалась с места.       Плавно... Так плавно, что Драко не успел схватиться за ручку. Тело откинулось на спинку сиденья, волосы метнулись назад, и он выдохнул — не от страха, а от неожиданности.       Они летели по Лондону. Гарри водил идеально. Не быстро — но и не медленно. Он чувствовал скорость, машину и дорогу, как будто они были одним целым. В повороты вписывался так, что колёса визжали, но не срывались, — шины оставляли на асфальте чёрные, пахнущие резиной следы. Обгонял автобусы на узких улицах, лавировал между рядами с ловкостью, которая напомнила Драко «Ночного рыцаря» — того самого, на котором он когда-то летел по Лондону, трясясь на каждой кочке, с уверенностью, что это его последняя поездка.       Сейчас он не был уверен. Поттер бросил взгляд на пассажирское сиденье — быстрый, краем глаза, — и улыбнулся. Будто знал, что Драко смотрит на его руки, сжимающие руль или что замечает, как мышцы на предплечьях напрягаются, когда он выкручивает его в крутом повороте. Как будто знал — и наслаждался.       Светофор. Красный. Гарри нажал на тормоз — плавно, без рывка, — и они замерли на перекрёстке, окружённые светом фар, неоном вывесок и тенями прохожих. — Ты где научился? — спросил Драко чуть хрипло, и он кашлянул — неловко, пряча в кулак. — Аврорат. — Поттер не смотрел на него, направив взгляд на дорогу, но Драко знал, что он его видит. — Курсы экстремального вождения. На случай погони. — Ты и так умеешь всё. — Драко провёл пальцем по краю сиденья — кожа, мягкая, тёплая. — Скоро выяснится, что ты ещё и штопаешь носки. — Только свои. — Гарри повернулся к нему. Зелёные глаза — яркие, живые, с мелкими золотыми искрами от уличных огней. — И то криво, если честно.       Драко усмехнулся. Не язвительно. Не насмешливо. Почему-то тепло.       Светофор переключился на зелёный и Гарри нажал на газ, да так, что тачка снова сорвалась с места, вжимая Драко в сиденье.       Три удара — глухих, уверенных, — пауза, два. Дверь открылась без звука, как глотка, которая размыкается в темноте, и воздух клуба выдохнул им в лица — горячий, сладкий, пахнущий дымом, алкоголем и сотней чужих тел, которые уже двигались внизу, в этом новом, незнакомом ритме.       Колокольчик над входом звякнул, когда Драко переступил порог. Маггловский — потому что клуб для всех, но охрана магическая, и старый, потрёпанный звонок, висящий на ржавой цепочке, был просто для вида, для тех, кто не знает, что дверь открывается только после правильной последовательности ударов.       Сегодня клуб звучал иначе. Как Пэнси и говорила — нового диджея пригласили. И она не врал. Музыка не просто гремела — она дышала. Бас не бил в грудь, как раньше — он просачивался под кожу, заставлял вибрировать кости, стучать зубы в такт, двигать бёдрами без спроса. Синтезаторные аккорды взлетали высоко, как стаи встревоженных птиц, и падали вниз, разбиваясь о барабанные переливы. В этом шуме терялись мысли, оставались только ощущения.       Гарри шёл следом. Слишком близко, почти касаясь плечом. Драко чувствовал его тепло даже через кожанку, что уж говорить о полупрозрачной сетки футболки. Чувствовал, как Гарри смотрит на него — не на клуб, не на лестницу, не на охрану у входа, а на него. На затылок, на волосы, на то, как пряди падают на лоб, когда он поворачивает голову. Это не было назойливым. Это было... вездесущим. Как воздух и музыка, что окружали их.       На втором этаже, за той же оборотной ширмой, что переливалась перламутром в свете ламп, собралась вся компания. Пэнси — в коротком платье цвета фуксии, таком ярком, что оно впивалось в глаза. С бокалом шампанского в руке и с видом королевы, которая соизволила спуститься к смертным — но не спустилась, а возвышалась над ними, сидя на подлокотнике дивана, закинув ногу на ногу. Блейз — сегодня в чёрном, с серебряными запонками, которые блестели в свете ламп, переливались, притягивая взгляд. Он был за стойкой по субботам — конечно, за стойкой, даже когда отдыхает, потому что бар — его сцена, королевство и единственное место, где он чувствует себя живым.       Миллисента, Маклагген, Оливер Вуд с Ромильдой, которая сегодня впервые смотрела не на квиддич, а на своего мужчину так, будто видела его в первый раз. Рон и Гермиона — Уизли в тёмно-красной футболке, которая стала ему маловата в плечах, потому что он начал заниматься спортом, и Гермиона, которая смотрела на него с той же смесью гордости и усталости, что и всегда. Даже Падма Патил пришла — в длинном платье с разрезами, что открывали ноги, когда она двигалась, и ткань струилась, словно вода, делая её похожей на статую, ожившую только ради этого вечера.       Когда они вошли — Драко первым, Поттер следом, чуть правее, как тот, кто пришёл не отдыхать, а охранять, — лоджия взорвалась улюлюканьем.       Миллисента захлопала в ладоши — громко, ритмично, как на матче по квиддичу, когда её команда забивает гол. Маклагген заорал так, что его голос перекрыл даже бас нового диджея: «Пэнси, ты проиграла! Он пришёл не один!» Та же парировала — коротко, зло, но улыбалась во весь рот, и в её глазах плясали чёртики. Оливер Вуд подмигнул — нагло, по-спортивному — и бросил: «Малфой, ты что, с аврором теперь ходишь? Смотри, не заарестуют за компанию!». Его рука лежала на плече Ромильды, и та смотрела на Драко с любопытством, смешанным с лёгким недоумением — как будто не понимала, зачем аврору бывший Пожиратель, но спрашивать не решалась.       Драко закатил глаза. Он не думал, не анализировал и не взвешивал «за» и «против», как делал всегда, когда ситуация требовала его участия. Он просто прошёл к дивану.       Гарри уже занял место в центре. На том самом месте, где сидел в прошлый раз. Там, откуда видно всё: и вход, и танцпол, и лестницу, и выход — профессиональная привычка, или что-то другое, Драко не знал. Он закинул руку на спинку — привычный жест, который выглядел расслабленным, почти ленивым, но Драко видел, как напряжены мышцы на предплечье, а пальцы чуть сжаты. Жест собственнический, даже хозяйский. «Вот моя территория и это лишь моё место.».       Гарри смотрел на Драко снизу вверх. Зелёные глаза — в полумраке лоджии, под малиновыми и синими вспышками неона, — казались почти чёрными. Но внутри горело что-то, тёплое, живое и немного...безумное? — Садись, — сказал он. Голос — ровный, спокойный, но в нём была та сталь, которую Драко научился различать за последние недели. Не приказ. Не просьба. Констатация факта: «Твоё место здесь. Рядом со мной».       Драко хотел съязвить. Сказать что-то про то, что он сам решит, где ему сидеть и аврору не стоит указывать ему, Малфою, человеку, который сам вытащил себя из тени отца, из пепла войны и этой чёртовой квартиры, где он прятался годами.       Но Пэнси уже плюхнулась с другой стороны — платье цвета фуксии блеснуло, и она откинулась на спинку, обмахиваясь бокалом, как веером, освобождая место рядом с Гарри. Блейз принёс ему воду со льдом и двумя кусочками сахара — бокал звякнул, лёд звякнул, сахар звякнул — и Драко почувствовал тепло в груди от того, что кто-то помнит, как он пьёт воду.       А на губах Поттера играла улыбка, которую Драко теперь замечал всегда, даже когда не смотрел. Она появлялась только для него, будто шепча: «Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. И мне это нравится».       Ему не захотел спорить и он сел. Бедро коснулось чужого. Джинсы — белые, узкие, обтягивающие и брюки — чёрные, дорогие, с идеальной стрелкой — создавали контраст. Ткань, что не могла скрыть тепла. Оно пробралось сквозь джинсы, переходила под футболку, сквозь кожу — и осталось там, под рёбрами, где сердце начинало биться чаще. — Это ничего не значит, — сказал Драко, ни к кому не обращаясь. — Конечно, — легко ответил Гарри. Его рука, лежавшая на спинке дивана, чуть сползла вниз. Пальцы коснулись плеча — через кожанку, футболку, через всё, что было между ними. Легко, почти невесомо, но Малфой чувствовал каждый миллиметр этого прикосновения.       Пэнси сзади тихо хихикнула, но никто из них не обернулся.       Музыка снизу сменила ритм — бас стал глубже, синтезатор запел на высокой ноте. Новый диджей знал своё дело. Он вёл их за собой, куда-то в темноту, где не было слов, а были только движения.       Драко взял бокал. Лёд звякнул, вода плеснулась через край — одна капля упала на джинсы, оставила тёмное, влажное пятно. Он не вытер.       Они сидели так почти полчаса. Разговаривали ни о чём — о новом диджее, который сменил ритм каждые пять минут, не давая телу расслабиться, о том, что Пэнси, кажется, сегодня выпила на два бокала больше обычного, о том, как нелепо смотрелся Маклагген в облегающей рубашке, которая трещала по швам, когда он поднимал руки.       Поттер слушал, даже отвечал, усмехался в нужных местах. Его пальцы — левой руки, той, что лежала на спинке дивана — иногда чуть сжимались, касаясь плеча Драко через кожанку. Не специально. Или специально — но так небрежно, что это можно было принять за случайность.       Музыка обволакивала. Бас пульсировал где-то внизу живота, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Новый диджей играл странные, тягучие треки — в них нельзя было танцевать быстро, только медленно, почти неприлично, двигая бёдрами в такт чужому дыханию.       Он потянулся за бокалом с водой — тот стоял на столике, рядом с тарелкой с оливками, которые никто не ел. Лёд давно растаял, сахар осел на дно, и вода стала мутной, сладковатой, почти неприятной.       Но рука не дотянулась.       Пэнси перехватила бокал — быстрая, резкая, её пальцы с новым маникюром сомкнулись вокруг стекла, и она запрокинула голову, делая большой, жадный глоток. Горло двигалось — раз, два, три, — а её глаза, наглые, смеющиеся, смотрели на Драко в упор, как будто она только что выиграла спор, о котором он не знал. Тот с удивлением и каким-то странным, тёплым удовольствием посмотрел на эту картину. Пэнси — всегда Пэнси — даже воду у него отбирала с королевским видом, будто делала одолжение.       Она опустила бокал. И передала его Гарри. Он, не глядя, принял напиток — пальцы его правой руки легли на стекло там, где только что были её пальцы, — и допил до конца. Запрокинул голову, кадык двигался, и Драко смотрел на его шею, на то, как туго натянута кожа, как играют сухожилия. — Сегодня никакой воды, — объявила Пэнси, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Только алкоголь! Сегодня мы отдыхаем по-крупному!       Она подозвала официанта — не свистом, не криком, а просто щёлкнула пальцами, как учила её когда-то мать, когда они обедали в дорогих ресторанах Парижа.       Официант подошёл почти сразу. Молодой, миловидный. Светлые волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и длинные ресницы. Белая рубашка, чёрный жилет, бабочка — как в тех старых, довоенных заведениях, куда Драко когда-то водил свою мать.       Он покраснел, когда увидел Пэнси. Сразу. С того момента, как его взгляд упал на её платье — цвета фуксии, короткое, облегающее, открывающее плечи, руки и длинные, стройные ноги, бледные в малиновом свете неона, с тонкими лодыжками и идеальным педикюром — тёмно-малиновым, почти чёрным. Одна нога была закинута на другую, и туфля болталась на пальцах, как маятник, отсчитывающий секунды до его полного уничтожения.       Парень покраснел, сглатывая. Поправил бабочку — нервно, дёргано.       Пэнси заказала — громко и подробно, перечисляла названия коктейлей, которые Драко никогда не слышал, и закуски, о существовании которых он не догадывался. Парень записывал — пальцы дрожали, блокнот ходил ходуном. — И это всё, — закончила Пэнси, откидываясь на спинку. — И побыстрее, милый. Мы не на лекции!       Драко поднял бровь. — Ну и кто всё это оплачивает? — спросил он чуть язвительно.       Девушка ухмыльнулась, снова щёлкая пальцами — громко и победоносно. Сразу же перед лицом Драко возникла карточка. Золотая, маггловская — такие дают только тем, у кого денег больше, чем у мелких стран. Её держали пальцы Гарри. Широкие, с натруженными костяшками, с маленьким шрамом на указательном.       Он не смотрел на него, косясь лишь на Пэнси — спокойно, чуть насмешливо, как будто говорил: «Да, я. Что с того?» — Поттер, — Драко выдохнул его фамилию как ругательство. — Ты не обязан... — Я знаю, — перебил Гарри, не поворачивая головы. — Просто хочу. Смирись с этим.       Малфой вздохнул — тяжело, демонстративно, так, чтобы все видели, как он недоволен. Но внутри, под рёбрами, что-то сжалось и отпустило. — Я не буду пить, — сказал он, уже зная, что спорить бесполезно. — Конечно, — ответил Гарри. Его пальцы с карточкой исчезли — сунули её обратно во внутренний карман пиджака, которого на нём не было, но карман, кажется, был. Магия.       Драко поднял руку, чтобы подозвать официанта — заказать ещё воды, потому что пить хотелось невыносимо, потому что горло пересохло от этого разговора, от музыки, от того, как близко сидел Гарри, от того, как его бедро касалось его бедра при каждом движении.       Но неожиданно Пэнси щипнула его за бок. Быстро, по-свойски, так, как щиплют лучшего друга, который пытается испортить вечеринку. Пальцы её — маленькие, цепкие — нашли уязвимое место под рёбрами, и Драко дёрнулся, шипя. — Даже не смей! — сказала она. — Сегодня ты пьёшь. И завтра будешь страдать со всеми. Это называется «суббота»! — Это называется «ты меня убьёшь», — ответил Драко, потирая бок. — Ты сам кого хочешь убьёшь, — парировала она и, будто вспомнив что-то еще, продолжила диктовать заказ уже ушедшему официанту, который, кажется, запоминал всё на лету, потому что блокнот его так и остался лежать на столике.       Компания вокруг оживилась. Рон что-то шептал Гермионе на ухо, и она краснела. Маклагген обсуждал с Вудом какой-то матч, которого Драко не смотрел. Миллисента смеялась над шуткой Блейза, что стоял за импровизированной стойкой, но теперь наливал только для них, оставив бар внизу на своего помощника.       Все радовались и отдыхали.       Заказ принесли через десять минут. Тележка, не на колёсиках — она парила над полом, плавно, бесшумно, как призрак. На ней — ярусы, уровни, блюда. Фрукты: виноград, клубника, дольки апельсинов, вырезанные в форме цветов. Закуски: мини-пиццы, канапе с красной рыбой, тарталетки с кремом и икрой. И напитки. Много. Разноцветные — красные, синие, зелёные, жёлтые. В высоких бокалах с дымящимся льдом, в низких стаканах с соломинками, в бокалах на ножке, которые по форме напоминали женскую фигуру.       Пэнси тут же схватила один — малиновый, с кусочками льда и долькой лайма на краю — и отхлебнула, жмурясь от удовольствия. Драко смотрел на тележку, на фрукты, коктейли, на летающие подносы, и чувствовал, как его сопротивление тает, как тот самый лёд в недопитом бокале с водой.       Пэнси передала ему стакан. Высокий, узкий, с жидкостью цвета заката — оранжево-красной, почти огненной. — Комплимент от Блейза, — сказала она, рассмеявшись и кивая в сторону стойки. Забини поднял руку — не помахал, просто поднял, как будто салютовал, — и продолжил смешивать что-то в шейкере.       Драко взял стакан — пальцы обхватили холодное стекло. Напиток пах цитрусами, чем-то горьковатым, немного сладким. Он сделал глоток. Горячо и пряно, язык защипало, горло обожгло, но после — тепло приятной волной разлилось по груди. — Что это? — спросил он, не веря себе. — Огненный виски. Но с апельсином и корицей. Блейз сказал, что тебе понравится. — Блейз — предатель. — Блейз — твой лучший друг, вообще-то! Не считая меня, — поправила Пэнси.       Драко сделал ещё глоток и улыбнулся.       Спустя минут десять, Пэнси неожиданно сделала объявление, когда все расселись немного удобнее — кто на диванах, кто в креслах или на подлокотниках, обнявшись, пальцы одних скользили по спинкам, чужие губы шептали что-то в уши, и воздух стал плотным, влажным, почти осязаемым. — Играем в бутылочку! — Нам не по шесть лет, — заметил Драко, отпивая из своего бокала. Огненный виски согревал горло, спускался ниже, в грудь и живот, оставляя там тлеющий, угольный след. — Поэтому и играем во взрослую версию. — Пэнси подмигнула, облизывая верхнюю губу — на ней осталась капля шампанского, и её язык, острый, розовый, слизал её медленно, не спеша. — А есть разница? — Кончено есть! Что за глупые вопросы? Задания — до жути не-при-лич-ны-е! — она растянула слово так, что оно зазвенело в воздухе, словно колокольчик.       Блейз принёс бутылку. Пустую, из-под того же огневиски, что пылал в его напите, — тёмное стекло, длинное горлышко, с остатками золотой этикетки, на которой едва угадывалась надпись. Поставил в центр стола, повернув так, чтобы горлышко смотрело на Миллисенту. Его пальцы — тёмные, длинные, с серебряным кольцом на безымянном — задержались на стекле дольше, чем нужно. Погладили, будто бутылка была живой. — Крутит тот, на кого указали, — объяснила Пэнси, откидываясь на спинку. Её платье задралось, открывая кружево чулок. Она не поправила. — И-и-и... выполняет задание! Их придумываем все. — И кто будет следить за приличиями? — спросила Гермиона с сомнением, поправляя платье, которое сползло с плеча, открывая край чёрного, кружевного бюстгальтера. — А никто, — широко улыбнулась Пэнси. — Пф, в этом и смысл!       Первым крутил Рон. Пальцы его, крупные, с рыжими волосками на костяшках, неуклюже взяли бутылку за горлышко — Гермиона смотрела на его руки, и что-то в её взгляде изменилось, стало глубже, темнее. Рон крутанул. Бутылка зажужжала по столу, звякнула о бокал Гермионы, замерла. Горлышко смотрело на Миллисенту. — Задание, — Уизли смущённо покраснел, но его рука уже тянулась к ремню — непроизвольно, машинально. — Станцевать на столе... И снять с себя одну вещь!       Миллисента усмехнулась — широко, открыто, — и, не вставая с дивана, перекинула ноги через подлокотник. Платье задралось до талии, обнажая бледные, гладкие бёдра, кружево пояса и тонкую полоску ткани между ног. Она оперлась на плечо Маклаггена — его пальцы тут же впились в её талию, удерживая, — и взлетела на стол. Одним движением.       Платье — короткое, блестящее, серебряное — она сняла через голову, медленно, растягивая удовольствие. Ткань скользнула по рукам, округлой груди, спускаясь к животу. Осталась в кружевном белье — чёрном, почти прозрачном.       Она танцевала медленно, под новый трек, который диджей запустил специально для неё, кажется, заметив краем глаза — тягучий, с басом, от которого вибрировало стекло в бокалах. Пальцы девушки скользили по бёдрам, плавно переходя к животу и груди, по кружеву, которое не скрывало, а обещало. Волосы летели в такт, губы были приоткрыты, а глаза, наоборот, полузакрыты.       Маклагген смотрел на неё снизу вверх, его бокал с виски замер у губ, и он не пил — только смотрел, как капли пота стекают по её позвоночнику, теряясь за кружевом.       Все хлопали. Даже Гермиона — хотя она краснела, покусывала нижнюю губу и не отрывала взгляд от Рона.       Потом крутила Пэнси. Бутылка, послушная её руке, описала два круга и указала на Блейза. — Итак, задание, — она предвкушающе наклонилась вперёд, и платье открыло больше, чем нужно. Её грудь почти выпадала из выреза, и все видели это — и все отводили взгляд, но не надолго. — Поцеловать соседа справа! В губы и с языком! И-и-и...прошептать ему на ухо, что бы ты с ним сделал, если бы остался наедине!       Соседом справа оказался Маклагген. Тот сидел, уже сжимая бокал с виски так, что костяшки побелели, и смотрел на Блейза с таким выражением, будто его приговорили к казни — или к оргазму...       Забини ни секунды не сомневался. Он наклонился — плавно, текуче, как хищник, который решил, что ждать больше не имеет смысла. Его тёмные, длинные пальцы легли на чужой подбородок, повернули, зафиксировали, не позволяя отстраниться.       Тот замер — с бокалом в руке и полуоткрытым ртом, с глазами, которые вдруг стали круглыми, как у школьника, что впервые собирались поцеловать в подсобке после уроков. Блейз наклонился ниже. Их губы встретились — не чмок, не быстрое прикосновение, которым отделываются от неловких заданий. Это был поцелуй, в который вкладывают опыт, знание и умение. Губы раскрылись — не сразу, а как будто пробуя, спрашивая разрешения, но не дожидаясь ответа.       Язык Блейза скользнул внутрь. Медленно, вкушая, исследуя, вживаясь в чужой рот, как в давно знакомое место. Он прошёлся по нёбу, по внутренней стороне щеки, языку, который сначала лежал неподвижно, а потом — дёрнулся, ответил, встретился с чужим, переплетаясь.       Маклагген издал звук. Придушенный, горловой и глубокий, похожий на стон, что пытаются спрятать, но не могут, потому что тело сильнее разума, а язык во рту — это слишком интимно и влажно, слишком по-настоящему для игры.       Бокал в его руке дрогнул. Виски плеснулся через край но он не заметил. Его пальцы сжались на стекле, костяшки побелели, но он не отнял руку, не отстранился, не прервал поцелуй. Блейз отстранился первым. Медленно — так же медленно, как наклонялся. Открыл глаза. Его губы были влажными, чуть припухшими, и на них — едва заметная улыбка. — Вкусный, — сказал он, не разжимая губ, почти шёпотом.       Маклагген смотрел на него. Красный и растерянный, с бокалом в руке и каплей виски на бедре, с языком, который всё ещё помнил чужой вкус.       Лоджия молчала. Потом кто-то выдохнул — кажется, Миллисента. А потом все заговорили одновременно, смеясь, свистя, хлопая по столу.       Но Маклагген не слышал. Он всё ещё смотрел на Блейза. А тот отстранился, приблизился к чужому уху — волосы упали на глаза, губы коснулись мочки. Шептал долго, почти минуту. Что именно — никто не услышал, но Маклагген покраснел. Сильнее, чем минуту назад, опуская взгляд в свой бокал.       Все вновь засмеялись, но смех был скорее напряжённым, с ноткой возбуждения и предвкушения.       Потом была Гермиона. Она крутанула бутылку так, что та завертелась волчком, звеня по столу, а затем замерла, указав на Рона. — Задание, — Гермиона задумчиво облизала губы, и Драко заметил, как её глаза потемнели. — Спеть песню на эльфийском! И одновременно расстегнуть мне платье. Спиной. Не глядя.       Уизли покраснел до корней волос, но встал. Подошёл к Гермионе сзади. Его пальцы — крупные, неуклюжие — дрожали, когда они нащупали молнию. Песня была ужасной — он фальшивил на каждой ноте, путал слова и в конце просто зарычал, изображая дракона. Но молнию расстегнул. Платье упало с плеч Гермионы, открывая спину, лопатки и нежное кружево бюстгальтера.       Она не прикрылась. Лишь улыбнулась — Рону, всем, себе, — и поправила платье обратно, не торопясь, позволяя смотреть.       Все смеялись, даже Рон.       Потом — Оливер Вуд. Ему выпало показать, как он соблазняет девушку в баре. Он встал, немного нервно поправил рубашку — медленно, поигрывая мышцами, — подошёл к Ромильде, взял её за руку и прошептал что-то на ухо.       Она встала, обвивая его шею руками и поцеловала. Долго, открыто — язык скользнул между губ, и его рука легла на её талию, спустилась ниже, на бедро, под подол.       Все засвистели. Оливер отстранился первым, усмехаясь. Ромильда смотрела на него с таким выражением, будто готова была соблазниться прямо сейчас, не дожидаясь, пока он закончит.       Потом снова крутила Пэнси. Бутылка, послушная её пальцам с идеальным маникюром, завертелась волчком, звеня по столу, ударилась о бокал Рона, отскочила и замерла. Горлышко призывно смотрело на пустой промежуток между Драко и Гарри. Она застыла ровно между ними, как будто не могла выбрать и хитренько хотела, чтобы они оба получили задание. — О, да это судьба! — Пэнси радостно захлопала в ладоши, подпрыгивая на диване. — Так уж и быть, вам двоим одно задание на двоих! — она замолчала, обводя глазами компанию — Миллисента подалась вперёд, её кружевной лиф блестел в малиновом неоне. Маклагген замер с бокалом у губ. Рон перестал жевать. Гермиона смотрела с любопытством, покусывая нижнюю губу. — Поттер, — сказала она, растягивая его фамилию, как нитку ириски, — ты загадываешь задание для Драко. М-м-м... Неприличное! Очень! Так, чтобы он покраснел!       Гарри медленно повернулся к Драко. Так неспешно, что Малфой слышал, как скрипит кожа дивана под его весом, когда он меняет позу. Вместе с ним, дыхание затаила и вся лоджия. Зелёные глаза — в полумраке почти чёрные, с малиновыми искрами от неона, — смотрели в упор. Тяжёло и ощутимо, как чужое дыхание на шее. — Малфой, — голос Гарри низкий, чуть севший после огневиски. — Ты должен сделать...три вещи. — Драко чуть нервно сжал пальцы на стакане. — Первое. Садишься на мои колени... — Что?! — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. — На колени, — повторил Поттер. С такой невинной интонацией, будто обсуждал погоду или новости из «Пророка». — Ко мне. Не рядом. На меня. — Это... — Задание есть задание, — перебила Пэнси, без тени сомнения, по-научному поднимая указательный палец. — Выполняй, Малфой!       Драко демонстративно закатил глаза, так, чтобы все видели, как он недоволен и встал. Джинсы — белые, узкие — обтянули бёдра, когда он поднялся. Белая футболка в сетку — серая, полупрозрачная, влажная от пота, — прилипла к телу, открывая всё, что должна была скрывать, и ничего, что должна была открывать. Гарри смотрел на него снизу вверх. Зелёный взгляд скользнул по животу, груди, по ключицам с золотой цепочкой, блестящей в вырезе футболки. — Я все ещё жду, — сказал он.       И Драко сел. Не рядом, не напротив, а на одну ногу Гарри. Левую, что была ближе к дивану. Он опустился — медленно, неловко, стараясь не касаться лишнего, но касаясь всего. Бедро легло на чужое, ноги — длинные, в белых джинсах — разместились между его ног, касаясь пола. Он сидел боком, лицом к компании, но на самом деле — лицом к Гарри, который оказался слишком близко.       Слишком.       Горячее тело под ним. Через ткань дорогих брюк Драко чувствовал мышцы, напряжённые, твёрдые, как камень, тепло, которое пробиралось сквозь джинсы. Гарри положил руку на его талию, даже не спрашивая и не дожидаясь. Просто положил — пальцы легли на изгиб, на то самое место, где кожа была особенно чувствительной, где Драко даже сам себя не трогал без причины. — Второе, — сказал Поттер. Его губы были близко, так близко, что Драко чувствовал запах виски и мяты. — Пьёшь из моего стакана. Всё. За один раз, не отрываясь. — Я не пью чистый виски, — возразил Малфой, но его голос прозвучал слабее, чем он хотел. — Сегодня ты пьёшь все. — Гарри протянул свой стакан — гранёный, тяжёлый, с остатками огневиски — янтарная жидкость блестела в свете ламп, язычки пламени лизали края. На стекле — отпечатки пальцев и губ.       Драко взял стакан. Пальцы его сомкнулись там, где только что были пальцы Гарри. Он с вызовом глянул в эти наглые изумрудные глаза и, запрокинув голову, сначала резко выдохнул, а затем выпил. Огневиски обжёг губы, горло, пищевод, упал в желудок горячим, тлеющим комом. Драко не пил чистое и крепкое уже годы — и вкус показался ему чужим, резким, почти неприличным. Но он пил до дна, не отрываясь. Пока последняя капля не скользнула по языку, и он не поставил стакан на стол — пустой, звенящий. — И третье, — голос Гарри стал тише, почти шёпотом. Малфой чувствовал его дыхание на своей шее, на том месте, где бился пульс — слишком быстро и громко, так, что, наверное, слышали все. — Снимаешь с себя одну вещь.       В лоджии стало тихо. Даже музыка, казалось, замерла на полуноте, только бас пульсировал где-то в полу.       Драко не шевелился. Он сидел на чужих коленях, чувствуя под собой тепло — жёсткие мышцы бёдер и ремень, который давил ему в бок. В голове — медленно, вязко, как огневиски по горлу — прокручивались варианты.       Кожанка уже была расстёгнута — серебряная молния блестела в свете ламп, ткань разошлась, открывая футболку. Серую, полупрозрачную, ту, что скрывала меньше, чем показывала. Достаточно было просто скинуть её с плеч — и всё. Задание выполнено и игра продолжается. Но Драко не был глупцом. И не был тем, кто играет по чужим правилам.       Пальцы его левой руки медленно поднялись к воротнику кожанки. Не скинули её, а наоборот — взялись за края, потянули в стороны, распахивая куртку шире, чем она была распахнута до этого. Кожанка скользнула по плечам. Медленно, очень медленно — ткань — мягкая, белая, с серебряными вставками — зашуршала, зашелестела, открывая тело дюйм за дюймом. Сначала плечи — бледные, с острыми лопатками, что двигались при каждом вдохе. Потом грудь — плоская, с твёрдыми сосками, проступающими сквозь сетку. А затем и живот — впалый, с тонкой дорожкой светлых волос, спускающейся вниз, исчезающей за ремнём.       Он не спешил. Приподнялся на коленях — чуть-чуть, на пару сантиметров, — и плечи его поднялись, а грудь напряглась, футболка, мокрая от пота, прилипла к телу ещё сильнее, обрисовывая каждый миллиметр кожи и линию мышц — там, где они были. Каждый изгиб — там, где его почти не было.       Кожанка упала. Не с плеч — со спины. Сначала зацепилась за локти, замерла на секунду, как будто не хотела отпускать. Потом — скользнула вниз, по рукам, по запястьям, по пальцам, и упала на диван. Рядом с бедром Гарри, почти касаясь его.       Драко остался в одной футболке. Крупная, редкая вязка — сквозь нити было видно всё. Она была влажной, от пота, жары и скопившегося напряжения. Прилипла к телу, как вторая кожа — и в малиновом неоне ткань казалась почти невидимой. Будто на Драко ничего и не было и он сидел на коленях Гарри голый — только в золотой цепочке и джинсах, что обтягивали бёдра так, что хотелось смотреть.       Он опустился обратно — тяжело, расслабленно, словно ничего не произошло. Бедро снова легло на бедро Поттера, ноги расположились между его ног. Он скрестил руки на груди — чуть-чуть неловко, защищаясь, но не закрываясь, потому что закрывать уже было нечем. Глаза его — серые, с малиновыми искрами от неона — смотрели на Гарри в вызове и насмешке. В чём-то ещё, что трудно было назвать. — Доволен? — спросил он спокойным, ровным тоном. — Или мне ещё джинсы снять для полного счастья?       Лоджия молчала. Миллисента смотрела, приоткрыв рот. Её кружевной лиф вздымался — дышал часто и прерывисто. Маклагген забыл про бокал — виски выплеснулся на брюки еще больше, дополняя тёмное пятно новыми бырызгами, а он и не заметил. Рон перестал жевать — канапе замерло на полпути ко рту, а Гермиона смотрела, как заворожённая, покусывая нижнюю губу так сильно, что она побелела. Блейз за стойкой перестал смешивать коктейль — шейкер завис в воздухе, и капли падали на мрамор с тихим, ритмичным стуком. Пэнси выдохнула — не свистнула, не засмеялась, а выдохнула, как будто только что пробежала марафон. — Мерлин, — сказала она. — Малфой, ты... — она не договорила. Слова что ли кончились?       А Поттер смотрел. Его зелёные глаза — в полумраке почти чёрные — скользили по телу Драко. По ключицам, груди, соскам, напряжённым, твёрдым, видным сквозь сетку. По животу, где при каждом вздохе двигались мышцы и золотой цепочке, что блестела и прыгала при малейшем движении. По тому, как футболка прилипла к коже и не отпускала.       Его пальцы — те, что вновь легли на талию Драко — чуть сжались. Кожа на костяшках натянулась, побелела. Он сглотнул — кадык дёрнулся, и Малфой видел это, видел, как Гарри борется с собой, хочет прикоснуться, но не может — здесь, сейчас, при всех. — Нет, — наконец сказал он, немного севшим, почти чужым голосом. — Джинсы оставь. Для следующего раза. — Я не планирую следующего раза, — легко ответил Драко. — Планируй, — сказал Гарри. Его рука сжалась сильнее — и не отпустила.       А лоджия всё ещё молчала. Потому что смотреть было на что..       Когда волнение поутихло и все вновь ожили, крутила Миллисента. Бутылка завертелась, описала круг, другой, замерла, указывая на Гермиону. — Задание, — Миллисента оскалилась. — Расскажи, что ты делала в последний раз, когда была пьяна. Во всех подробностях! И покажи, как ты целуешься — с Роном, прямо сейчас, не отрываясь от него, пока я не скажу «хватит»!       Гермиона покраснела. Рон тоже. Но она повернулась к нему, взяла его лицо в ладони — её пальцы дрожали, — и поцеловала. Сначала неловко, стеснительно. Потом — глубже, откровеннее. Его руки обвили её талию, притянули ближе. Язык скользнул между губ. Она застонала — тихо, в его рот, — но все слышали. Миллисента молчала. Считала про себя. — Хватит, — сказала она через минуту. Никто не поверил, что прошла минута.       Спустя несколько раундов, очередь дошла до Блейза. Он крутанул бутылку — лениво, почти небрежно, пальцы его, тёмные, длинные, с серебряным кольцом, обхватили горлышко, и бутылка завертелась, жужжа, звеня по столу, отражая малиновый неон на тёмном стекле. Замерла. Горлышко смотрело вновь остановилась на пустоте, но на этот раз между Пэнси и...Драко. — Блейз! — Пэнси деловито повернулась к нему, и платье открыло ещё больше, но ей было плевать. — Ты крутил — ты и задание загадываешь. Давай что-нибудь дерзкое, чтобы мне обязательно понравилось!       Забини улыбнулся так, что ухмылка не предвещала ничего хорошего, — он знал, что сейчас произойдёт что-то, о чем будут помнить все до конца жизни. — Паркинсон, — сказал он, растягивая её фамилию. — Ты... целуешь Малфоя. Давай в...трёх разных местах! Так, чтобы остались следы. — Какие еще следы? — спросила Пэнси. — От помады, — Блейз кивнул на её губы. — Яркие, красные. Чтобы все видели, где именно ты его поцеловала. — Черт, у меня помада стёрлась, — Пэнси провела пальцем по губам, стирая остатки малинового. — Я пила, целовалась, пила ещё... — Подожди, у меня, кажется, где-то была... — Миллисента полезла в свою сумку. Бездонную, как у Гермионы, но с другим содержимым — кружево, блеск, флаконы, что-то звенящее и шелестящее. Она копалась долго, почти минуту, заставляя всех ждать и наблюдать.       Наконец, вытащила стик. Ярко-красный, как и было заявлено. Цвет запёкшейся крови, вишнёвого сиропа, той самой помады, которой в школе красились девчонки с Пуффендуя, когда хотели, чтобы их заметили. — Держи! — Миллисента бросила его Пэнси. Стик описал дугу в малиновом неоне, блеснул — и Пэнси поймала его одной рукой, не глядя.       Она довольно улыбнулась. Хитро. По-лисьи. Так, что у Драко засосало под ложечкой.       Девушка открыла стик, выкручивая помаду до конца — ярко-красный цилиндр, блестящий, маслянистый, пахнущий вишней и чем-то сладким, приторным, почти неприличным. Поднесла к губам. Красилась она смачно, с вызовом. Обвела верхнюю губу — медленно, ведя стиком по контуру, не спеша, растягивая удовольствие. Нижнюю — тоже. Потом провела по середине, заполняя пустоту, и губы её стали влажными, блестящими, алыми, как рана. Она чмокнула — проверяя, ровно ли легла помада, — и улыбнулась Драко. — Я иду, Малфой!       Драко немного сжался на коленях Поттера в полупрозрачной футболке, влажной, прилипшей к телу, с золотой цепочкой на шее и...с красными пятнами смущения на щеках. — Я не хочу... — сказал он. — А никто не спрашивает, родной! — звонко ответила Пэнси. Она подошла к нему — вплотную, так, что её бёдра почти касались его коленей, её платье — его босых рук, её дыхание — его лица.       Повернулась — демонстративно и медленно. Так, чтобы все видели — не её лицо, не грудь, не губы, а задницу. Короткое платье цвета фуксии задралось, открывая кружево чулок, чёрные стринги, бледные, гладкие ягодицы, которые она не прятала, потому что ей было не стыдно. Никогда. Ни перед кем.       Лоджия выдохнула. Свистнула. Кто-то — кажется, Маклагген — присвистнул. Кто-то — Рон? — сглотнул.       Пэнси наклонилась. Драко почувствовал её запах — жасмин, мускус, шампанское, и что-то ещё, сладкое, почти приторное, от чего кружилась голова. Её волосы упали на его плечо — щекотно, влажно и неуютно.       Первый поцелуй — в правую щёку — громкий, со смаком. Губы Пэнси оставили влажный, маслянистый след — Драко чувствовал его кожей: горячий, липкий, пахнущий вишней. Она не торопилась. Отстранилась — на дюйм, на два, — посмотрела на отпечаток, осталась довольна, и переместилась ниже.       Второй поцелуй — в правую сторону шеи. Там, где пульс бился сильнее всего, кожа была тоньше, а Гарри, который держал за талию, чувствовал, как часто бьётся сердце под его пальцами. Пэнси целовала дольше. Губы задержались на секунду — влажные, горячие и настойчивые. Когда она отстранилась, на коже остался ярко-красный отпечаток — чёткий, как клеймо. Драко дёрнулся. Не от боли — от неожиданности, чужого тепла и от того, что Пэнси навалилась на него всем телом, и он почти завалился назад.       Но Поттер поймал его. Рука на талии сжалась — стальная и надёжная, не отпускающая. Другая легла на спину между лопаток, поверх полупрозрачной сетки, придерживая, не давая упасть. Шея Драко открылась — запрокинулась, обнажая длинную, бледную линию горла, кадык, пульсирующую жилку, ключицы, обтянутые сеткой.       И Пэнси воспользовалась моментом. Третий поцелуй — в левую ключицу. Она наклонилась ниже, почти касаясь грудью его груди, и её губы нашли то самое место — там, где золотая цепочка лежала на коже, а ткань футболки была тоньше всего. Поцелуй был долгим. Губы Пэнси раскрылись, язык чуть коснулся ключицы — случайно? нарочно? — и оставил влажную, горячую дорожку.       Когда она отстранилась, на коже алел след — ярко-красный, чёткий, похожий на поцелуй вампира. Помада отпечаталась на сетке, коже, даже немного досталось и золотой цепочке, оставив маленькое, красное пятно.       Драко был красный. Не от стыда — от смущения и гнева. — Ты... — начал он. — Подожди-подожди! Я не закончила, — перебила Пэнси, выпрямляясь. Она посмотрела на свои следы — на щеке, шее и ключице — довольно кивнула. — Хорошо... Теперь можешь говорить. — Ты...психопатка, — сказал Драко, вытирая щёку тыльной стороной ладони, но промахнулся — следа он так и не убрал. — А ты просто лапонька! — ответила Пэнси, возвращаясь на диван.       Лоджия взорвалась аплодисментами, свистом, пьяными криками «браво» и «Пэнси, ты богиня!». Миллисента смеялась, запрокидывая голову, Маклагген стучал бокалом по столу, Рон и Гермиона, кажется, целовались в углу, не стесняясь.       А Драко сидел на коленях Гарри, с красными следами помады на коже, с полупрозрачной футболкой, прилипшей к телу, и чувствовал, как чужие пальцы сжимают его талию — сильно, собственнически, почти больно. — Больно вообще-то, — сказал он. — Терпи, — просто ответил Гарри. Его зелёные глаза смотрели на красные следы. На щеке. На шее. На ключице. — Теперь ты помечен, — сказал он. — Это просто помада, — ответил Драко. — Это не просто помада, — сказал Поттер. Его большой палец провёл по щеке — там, где Пэнси оставила первый след. Стёр его. Медленно. С нажимом. — Теперь нет, — сказал Гарри. А другие следы он не стёр.       Игра выдохлась сама собой — не потому, что надоела, а потому, что алкоголь сделал своё дело, и ни у кого не осталось сил сидеть на месте. Миллисента первой поднялась с дивана, поправляя кружевной лиф, который съехал набок, открывая больше, чем следовало. Она потянулась — медленно, с хрустом в позвоночнике, — и объявила, что идёт «освежить макияж, а то он уже не блестит». Пэнси тут же ухватила её за руку, подмигнула Драко и потащила за собой, увлекая и Падму, и Ромильду. — Девочки, я с вами! Мне нужно припудрить носик и заодно обсудить кое-что важное! — её голос, пьяный и счастливый, затихал где-то на лестнице. — Малфой, не скучай без нас!       Маклагген и Оливер Вуд, обменявшись многозначительными взглядами, направились к бару — за новой порцией виски, потому что старая кончилась слишком быстро. Рон обнял Гермиону за плечи и повёл на танцпол — она упиралась для вида, но уже через секунду её руки обвили его шею, и они исчезли в толпе. Блейз остался за их небольшой стойкой — он всегда оставался за стойкой, даже когда отдыхал, — но теперь наливал только себе, лениво помешивая что-то в высоком стакане и поглядывая на опустевшую лоджию.       Лоджия опустела и остались только двое. Драко поднялся с колен Гарри резко — слишком резко, так, что диван скрипнул, а кожа под его бёдрами, нагретая чужим телом, вдруг стала холодной. Он отступил на шаг, другой, восстанавливая дистанцию, которую не замечал, пока вокруг были люди.       Руки потянулись к футболке, аккуратно поправляя. Серая сетка, влажная от пота, прилипшая к животу, груди и ключицам, никак не хотела ложиться ровно, только сильнее обтягивала тело, открывая то, что должна была скрывать. Пальцы дрожали — он заметил это, сжал их в кулак, разжал. Потом взял со стола первый попавшийся бокал — чей-то, чужой, с оранжевой жидкостью и долькой апельсина на краю и выпил залпом. Алкоголь обжёг горло, но не согрел — внутри всё равно было холодно и пусто.       Лоджия затихла окончательно. Только бас с танцпола доносился приглушённо, как сердцебиение из соседней комнаты, и летающие кружки больше не жужжали над головой — они опустились на столики, доедая недопитые коктейли.       Гарри не двигался. Сидел на диване — там же, где и был, раскинув руки по спинке, как будто никуда не собирался, исподлобья смотря на Драко.       Тот же сделал шаг в сторону — не к выходу, не к Гарри, а просто в сторону, чтобы что-то делать, чтобы не стоять на месте и не чувствовать, как взгляд зелёных глаз прожигает дыру в его полупрозрачной футболке. Джинсы скрипнули, когда он наклонился, чтобы поправить ремень. И в этот момент, из кармана — заднего, маленького, который он обычно не использует, — выскользнул листок.       Пергамент. Белый. Сложенный вдвое.       Упал на пол мягко, почти бесшумно, как осенний лист, который никто не заметил. Драко замер. Секунду смотрел на него — на этот белый квадрат на тёмном ворсе ковра, на сгиб, который был слишком идеальным, на края, которые не топтали ноги танцующих, потому что никто не подходил.       Наклонился, подимая и развернул.       Точно, сегодня утром проклятый патронус начальника, который ворвался в спальню серебряной вспышкой, разбудив Каспиана и заставив Драко подскочить с кровати раньше, чем он успел открыть глаза. Срочный вызов в Мунго — какой-то пациент с редким проклятием, которого только он мог вылечить. Он одевался на ходу, натягивал джинсы, хватал мантию, бежал к камину. И на прикроватной тумбочке — белый пергамент, сложенный вдвое, который он заметил краем глаза, но не успел прочитать.       Потом работа. Операция. Подготовка к клубу. Пэнси...       Записка осталась в кармане. Драко сжал пергамент в пальцах — и вдруг понял, что его руки дрожат. Не мелко, как от холода, а крупно, как от страха, как тогда, в первый раз, когда он открыл дверь и увидел коробку с эклерами.       Он отошёл ещё дальше — к перилам лоджии, подальше от посторонних глаз и света. В малиновом неоне, который бил снизу, его лицо казалось бледным, почти прозрачным, и тени от ресниц падали на щёки, как трещины на старом фарфоре.       Развернул.       «Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. Как хочу, чтобы эта проклятая сетка была моими пальцами, чтобы я мог трогать, гладить, мять. Твои соски — твёрдые и розовые, я вижу их сквозь ткань. Я вижу всё, Драко. Как ты сидишь на коленях у Поттера. Как твоя футболка прилипла к животу. Как ты краснеешь, когда на тебя смотрят. Ты нравишься себе, когда на тебя смотрят? Мне тоже нравится. Скоро я посмотрю на тебя вблизи. Очень близко. Обещаю.       P.S. Я нарисовал тебя. Таким, каким хочу увидеть. Угадай, с чего я начал?»       Под текстом — рисунок. Набросок наспех, но с деталями, от которых у Драко перехватило дыхание. Силуэт — его силуэт, узнаваемый по линии плеч, изгибу спины, по тому, как падают волосы на затылок. И обведённые красными чернилами — ключицы, грудь, соски. Там, где тогда, на нём была белая рубашка, которую кто-то будто видел насквозь и запомнил. Драко смотрел на рисунок и не мог отвести взгляд. Пальцы его — те, что держали пергамент — побелели, сжимая края, и бумага захрустела, готовая порваться.       Внутри — всё перевернулось. Страх. Стыд. Ярость. И где-то глубоко — ещё что-то, тёмное, тягучее, от чего хотелось то ли плакать, то ли кричать.       Он не заметил шагов. Не услышал, как ковёр заглушил их, не почувствовал чужого дыхания — пока не стало слишком поздно.       Пергамент выхватили из рук. Драко развернулся — резко, так, что локти врезались в перила, — и увидел Гарри. Тот стоял в полуметре и читал, не отводя взгляда. Склонив голову чуть набок, как делал всегда, когда что-то его заинтересовывало — или когда он сдерживал ярость. — Поттер, — голос был хриплым, низким, почти чужим. — Отдай сейчас же. — Нет, — ответил Гарри. Не поднял глаз. — Я читаю. — Это не твоё... — Это о тебе. Ты моё дело.       Драко взбесился. Слова полились сами — горькие, язвительные, полные той злости, которую он копил неделями, с того самого утра в кафе, бесконечных разговоров, с тех обещаний, которые ничего не значили. — Ты обещал помочь... Ты сказал, что расследуешь. Что найдёшь. Что это — твоя работа! — голос его поднимался, срывался на фальцет. — Где результат, Поттер? Где твои великие аврорские методы?! Где слежка, допросы, магические анализы? Две недели прошло! А он, — Драко ткнул пальцем в пергамент, который Гарри держал в руке, — он всё ещё пишет мне. Ещё и рисует теперь! Худодник хренов...— он замолчал, сжимая челюсть, задышал часто и прерывисто.       Гарри слушал, не перебивая. Он не смотрел в глаза — читал, переворачивал страницу, возвращался к началу и просто молчал. — Ты бесполезен, — выплюнул Драко. — Ты и твоё расследование. Я зря согласился. Зря поверил... Ты такой же, как все. Обещать — умеешь. А сделать — нет. — Закончил? — спросил Гарри. — Я... — Закончил, — не спрашивая, утвердил он, складывая пергамент — медленно и аккуратно, как улику, которую нужно сохранить, — и сунул во внутренний карман портупеи, туда, где палочка.       Потом неожиданно взял Драко за руку. Не за запястье — за пальцы, что дрожали несколько минут назад. Сжал их в своей ладони — широкой, горячей, с натруженными костяшками, маленьким шрамом на указательном, который Драко узнал бы из тысячи. — Я не хотел говорить здесь, — сказал он. — Не в клубе. И... не при всех. Не в такой обстановке. — Что ещё?.. — выдохнул Драко. — Мы напали на след, — сказал Гарри. — Что?! — Сталкера. Мы напали на его след. У нас есть зацепка — анализ магии, которую он оставляет на записках. Не сегодня — но скоро, я вычислю кто это. Я обещаю. — Ты обещаешь? — Драко дёрнул руку, пытаясь высвободиться, но Поттер не отпустил. — Я — аврор, — сказал он. — И я — твой... — Он замолчал, подбирая слово. — Я твой, — сказал он вместо того, что хотел. — И я найду его.       Драко смотрел на него. На зелёные глаза, которые в полумраке казались почти чёрными, но сейчас в них горело что-то — тёплое, живое и настоящее.       Внутри что-то оборвалось. Он не помнил, как его руки оказались на плечах Гарри. Как пальцы вцепились в изумрудную рубашку — смяли ткань, натянули, сжали. Как он затряс его — не сильно, но отчаянно, как будто пытался вытрясти правду из этого чужого, непонятного, невозможного человека. — Правда? — голос сорвался. Драко не узнавал себя — не помнил, когда в последний раз срывался на крик. Наверное, никогда. — Это правда, Поттер? Ты не врёшь? Ты не... — он запнулся. — Ты не говоришь это, чтобы я просто заткнулся?       Гарри не сопротивлялся, позволяя трясти себя чужим рукам и сжимать его плечи, позволил смотреть в глаза — в упор, близко, так, что дыхание смешивалось. — Правда, — сказал он спокойно и твёрдо. — Малфой... — Гарри вдруг улыбнулся. — Ты.. И правда изменился. — Что? — Драко замер. — Ты изменился, — повторил Гарри. — Раньше ты бы не спросил — ушел бы просто. Ну или послал меня куда подальше. А сейчас... — он замолчал, подбирая слова. — Ты кричишь, злишься. Но веришь. Это... это хорошо.       Он поднял руку. Пальцы его — широкие и тёплые — коснулись лба Драко. Провели от виска до скулы — медленно, почти невесомо, как будто проверяя температуру или просто потому, что не мог не прикоснуться.       Драко покраснел так, как не краснел даже тогда, когда Пэнси оставляла следы помады на его шее. Жар поднялся от груди к лицу, залил щёки, уши, шею, и он знал, знал, что Поттер видит это, видит, как он краснеет, тяжело дыша, а сердце колотится где-то в горле.       Он отвёл взгляд. Повернул голову к танцполу — туда, где мелькали огни и месиво из рук, ног, волос, где можно было спрятаться от этого зелёного, прожигающего взгляда. — Я не изменился, — сказал он, но прозвучало неубедительно. — Изменился, — повторил Гарри, не отнимая ладонь. — Я хочу вниз, — неожиданно сказал Драко почти спокойно, но Гарри, который всё ещё стоял рядом, чувствовал, как дрожит его плечо под полупрозрачной сеткой. — Слишком шумно, — ответил Гарри, немного хмурясь. — А здесь душно, — парировал Малфой. — Я хочу настоящий бар. Не твою лоджию с оборотной ширмой и Пэнси, которая пялится на мои следы от помады. — Она не пялится. Она гордится. — Тем хуже.       Драко уже шёл к лестнице, не дожидаясь ответа. Его белые джинсы обтягивали бёдра, и при каждом шаге ткань натягивалась, открывая линии мышц, которые он сам почти не замечал. Футболка — серая сетка, влажная, прилипшая к телу — не скрывала ничего: ни лопаток, которые двигались под тонкой тканью, ни позвоночника, который можно было пересчитать позвонок за позвонком, ни того, как узкая талия переходила в острые бёдра.       Гарри пошёл следом. Не рядом, позади, отставая на три ступеньки. Так, чтобы видеть..Всё. Металлические ступени лестницы звенели под ногами танцующих, которые поднимались и спускались, но Драко шёл не спеша — медленно, почти вызывающе, как будто знал, что на него смотрят. Или не знал. Или делал вид, что не знает.       Свет внизу бил резче — синий, малиновый, белые вспышки стробоскопа, от которых зрачки сужались в точки. Бас становился глубже с каждым шагом.       Гарри смотрел на его затылок. Волосы — платиновые, влажные, чуть вьющиеся на концах — падали на шею, и при каждом шаге одна прядь подпрыгивала.       Он смотрел на его лопатки — острые, как крылья, обтянутые сеткой. На то, как двигаются мышцы спины, когда Драко переступает со ступеньки на ступеньку. На то, как джинсы облегают ягодицы — слишком тесно и откровенно, так, что хочется смотреть, но не хочется, чтобы кто-то ещё смотрел.       Нижний бар. Большой и длинный. Чёрный мрамор, за которым новый сменщик Блейза — светловолосый, с серьгой в ухе и быстрыми, ловкими руками — смешивал коктейли для тех, кто не поднимался наверх. Драко выбрал стул в дальнем конце — подальше от танцпола, поближе к стене, где бас был чуть тише, а воздух — чуть прохладнее.       Медленно опустил на мягкий, кожаный барный стул и развернулся так, что локти легли на мрамор, а ноги — длинные, в белых джинсах — вытянулись вперёд, почти касаясь чьих-то коленей. Он откинул голову назад, открывая горло и ключицы. Малиновый неон скользнул по его лицу, пробегаясь по шее и груди, где сквозь сетку угадывались соски — твёрдые, розовые, напряжённые от холода или от чего-то ещё. — Что будешь? — спросил бармен, не поднимая глаз. — Что-нибудь, — Драко провёл рукой по волосам, откидывая их со лба. — Сладкое. Не крепкое. Я уже... — Я закажу, — перебил Гарри, садясь рядом.       Его стул скрипнул, когда он устроился — положил локоть на стойку, корпусом развернулся к Драко, почти касаясь его колена своим. Близко. Слишком близко. Но Малфой не отодвинулся. Не захотел. Или не заметил.       Бармен кивнул. Через минуту перед Драко поставили высокий, узкий бокал — прозрачное стекло, внутри что-то розовое, с пеной, как у молочного коктейля, и — о ужас — соломинка. Красная и с изгибом, маленьким бумажным зонтиком, торчащим из пены. — Что это? — Драко уставился на бокал. — Клубничный мусс с молоком и ванилью, — невозмутимо ответил Поттер. — Почти без алкоголя. Тебе понравится. — Ты заказал мне детский коктейль? — Я заказал тебе то, что ты не выплюнешь. — Гарри взял свой бокал — тёмное, янтарное, с дымящимся льдом, — и сделал глоток. — Пей, Малфой. Тебе нужно успокоиться. — Я спокоен, как удав. Соломинка коснулась губ — холодная, пластиковая, слегка шершавая. Он втянул пену — сладко и мягко. Пахло клубникой и чем-то ещё, детским, забытым — молоком, в которое мама добавляла мёд, когда он болел. — Терпимо, — сказал он, пряча улыбку, на что Поттер лишь хмыкнул, прикрывая глаза.       Они пили молча. Смотрели на танцпол, где месиво из рук и ног пульсировало в такт музыке. На приватные диванчики вдоль стен — маленькие, уютные, с низкими столиками и лампами, которые отбрасывали тёплый, золотистый свет.       На одном из них девушка сидела на коленях у парня и что-то шептала ему на ухо. На другом — двое парней целовались, не стесняясь. На третьем — кто-то спал, уронив голову на плечо соседа. — Смотри, — вдруг сказал Гарри, наклоняясь к уху Драко. Горячее дыхание коснулось мочки — там, где кожа была особенно чувствительной, где ещё не прошёл след от помады. — Тот парень в синей рубашке. Видишь? Который делает вид, что пьёт, но уже десять минут не отрывает взгляд от брюнетки у колонны.       Драко повернул голову, не выпуская соломинку изо рта, и краем глаза увидел: да, синяя рубашка, взгляд в сторону колонны, бокал у губ — не пьёт. — Он ждёт, — продолжал Поттер, — когда её парень отойдёт. Или когда она посмотрит в ответ. Пока — только смотрит, похоже что боится. — А она? — спросил Драко, втягивая пену. — Она знает. — Гарри усмехнулся. — Видишь, как поправляет волосы? Уже три раза за минуту. Она знает, что он смотрит и ей нравится. — Откуда ты... — начал Драко. — Я же аврор, — перебил он. — Привычка. Драко фыркнул. Не язвительно — почти тепло. — А те двое? — он кивнул на диванчик, где целовались парни. Один — темноволосый, в белой футболке, второй — светлый, почти лысый, с татуировкой на шее. — Они тоже под «следствием»? — Нет. — Гарри допил виски, поставил бокал на стойку. — Они просто счастливы. Не отвлекайся. — Я не отвлекаюсь, — Драко сделал ещё глоток. Пена осела на верхней губе, и он слизнул её — медленно, не думая. — Ты хотел сказать что-то про того парня у стойки. Который уже полчаса пытается заказать коктейль, но бармен его игнорирует. — О, бармен его не игнорирует. — Гарри наклонился ближе, почти касаясь плечом чужого. — Он просто делает вид, что игнорирует. Потому что парень ему нравится, и он не знает, как подойти. — Это ты опять по аврорской привычке? — Это я по жизненному опыту, — тихо сказал Гарри.       Драко повернул голову. Их лица разделяли сантиметры. Глаза Гарри — зелёные, в малиновом неоне почти чёрные — смотрели не на танцпол, не на диванчики, не на бармена. На него. — На кого это ты сейчас смотришь, Поттер? — спросил он. — На тебя, — честно ответил Гарри. — Я всегда смотрю на тебя. — Это аврорская привычка? — Нет. — он улыбнулся. — Это... другая.       Драко отвернулся, делая вид, что очень занят коктейлем. Соломинка захлюпала — мусс кончился, осталась только пенка на дне. — Ты ужасный психолог, — сказал он. — Все твои наблюдения — про то, кто на кого смотрит. И ни одного нормального вывода. — А какие выводы тебе нужны? — Ну, например, — Драко поставил бокал на стойку, крутанул соломинку пальцами, — почему тот парень в углу плачет, а его девушка делает вид, что не замечает. — Потому что она хочет, чтобы он ушёл. — Гарри даже не посмотрел в ту сторону. — Он слабый. Она это видит и не хочет быть с ним. — Жестоко. — Это жизнь, Малфой. Не все пары созданы для счастья. — А какие созданы?       Гарри замолчал. Секунду. Две. Потом повернулся к нему — всем телом, колено все же коснулось колена Драко, локоть — локтя. — Те, кто смотрят друг на друга, — сказал он. — Даже когда не видят. Те, кто ждут и верят. Даже когда не должны.       Драко смотрел на него, пробегаясь по всему лицу. — Ты говоришь о нас? — спросил он. — А ты хочешь, чтобы я говорил о нас? — ответил Гарри.       Музыка сменилась. Бас стал глубже, медленнее. Кто-то на танцполе закричал — то ли от радости, то ли от боли.       Драко взял бокал. Пена давно осела, соломинка стояла пустая, зонтик упал на стойку, перепачканный розовым. — А ты смешной, Поттер, — сказал он. — Все тот же гриффиндорский очкарик, который возомнил себя психологом. — А ты, — Гарри улыбнулся, — Слизеринский Принц, который боится признать, что ему нравится клубничный мусс. — Он почти без алкоголя. — Тебе же понравилось. Я видел, как ты облизывал пену. — Это было... — Драко запнулся. — Неважно. — Для меня важно, — сказал Гарри.       Они сидели так — рядом, почти касаясь, — и смотрели на танцпол и диванчики, на то, как люди целуются, ссорятся, мирятся, пьют, танцуют, живут. И Драко вдруг понял, что смеётся. Над тем парнем в синей рубашке, который так и не решился подойти. Над барменом, что делал вид, что игнорирует поклонника. Над своими мыслями, которые были слишком громкими. — Ты прав, — сказал он, вытирая глаза — от смеха, не от слёз. — Я боюсь. — Чего? — спросил Гарри. — Признать, что прав ты, — ответил Драко.       Гарри рассмеялся — открыто, громко, так, что волосы упали на глаза, и он поправил их привычным жестом — пальцами, сдвигая выше.       И Драко смотрел на этот жест, улыбку, на крошечную щербинку между передними зубами, которую он почему-то запомнил, хотя никогда не должен был замечать и вдруг подумал: «Он красивый, когда смеётся. Или смотрит на меня.»       И думал: «Я хочу его. Прямо сейчас. Здесь. В этом чёртовом клубе».       И думал: « Стоп, нет, не хочу. Не может быть... Мерлин, я пьян. Это все алкоголь. Да, точно, алкоголь и...усталость.».       Но где-то внутри, глубоко, под слоями отрицания, он знал правду. И Гарри, кажется, тоже её знал, потому что не отводил взгляда. Потому что его колено не переставало касаться колена Драко. Потому что он улыбался. И ждал.       Но не успел Драко заказать еще один такой напиток, как идиллия рухнула в одно мгновение, когда Блейз вынырнул из толпы, как угорелый — малиновая рубашка расстёгнута, волосы растрёпаны, глаза горят тем особым, бешеным огнём, который появляется у человека, когда его бизнесу угрожает катастрофа. — Малфой! Поттер! — он подлетел к ним, хватая за локти, притягивая к себе, почти касаясь лбом лба. — Валим. Быстро! Сейчас же! — Что случилось? — Драко даже не успел испугаться — только удивиться, как Блейз, всегда спокойный и собранный, вдруг стал таким... встревоженным. — Тот нарик чёртов. — Блейз говорил быстро, шёпотом, оглядываясь по сторонам. — Который в прошлый раз засветился. Вернулся, тварь! Толкает дурь в подсобке, а я не могу его найти. А кто-то — наверное, из персонала — вызвал маггловскую полицию. — И? — Поттер уже встал, напряжённый, рука на палочке. — И если вы не хотите провести остаток ночи, объясняя магглам, почему у вас при себе палочки, а у некоторых — ещё и портупея с аврорскими значками, — Блейз кивнул на Гарри, — то валите. Прямо сейчас! Через чёрный ход. Я выведу.       Драко уже поднялся. Джинсы скрипнули, футболка влажно прилипла к спине, и он почувствовал, как алкоголь резко ударил в голову — от резкого движения, тревоги и неожиданности. — Пэнси? — спросил он, оглядываясь. — Вон там, — Блейз махнул рукой в сторону приватных диванчиков.       Девушка сидела на коленях у какого-то парня — высокого, темноволосого, с дорогими часами на запястье. Она что-то шептала ему на ухо, он смеялся, его рука лежала на её бедре, слишком высоко, и платье задралось почти до талии. — Я её заберу, — бросил Драко, уже делая шаг в ту сторону. — А ты, Поттер, собирай остальных. Встретимся у...       Он не успел сделать и двух шагов, как Гарри поймал его за руку. Пальцы сомкнулись вокруг запястья — горячие, настойчивые, не отпускающие. Драко дёрнулся, развернулся, готовый зашипеть, что времени нет, что Пэнси не может тут оставаться, что...       Но Гарри не дал ему сказать ни слова, протягивая руку Драко — ту самую, которую держал за запястье, — и наклонился.       Поцелуй — е в губы или щёку. Тыльную сторону ладони. Губы коснулись кожи там, где костяшки белели от напряжения, пальцы дрожали, а под тонкой, почти прозрачной кожей бились голубые вены. Медленно, горячо, с нажимом, который оставил след — невидимый, но жгучий. Драко замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто, громко, так, что, наверное, Блейз слышал. Поттер поднял глаза — зелёные, яркие, почти безумные в малиновом неоне. — Мы закончим этот разговор, — сказал он. Голос — низкий, хриплый, почти шёпот. — Позже. Когда все уйдут, ты успокоишься. Когда я смогу...       Он не договорил, но его губы всё ещё касались руки, а горячее дыхание обжигало кожу. Драко смотрел на него — как глаза блестят, как он держит его руку — нежно, но крепко, будто боится, что он исчезнет, растворится в этом клубе, убежит или спрячется. — Ты... — начал Драко. — Потом, — повторил Гарри и отпустил.       Но Малфой взял себя в руки.       Медленно, с усилием, будто собирал себя по кусочкам — из этой руки, которую только что целовали, запястья, что до сих пор горело, из этой головы, которая отказывалась думать. Он усмехнулся. Той самой усмешкой — уголком рта, с вызовом, с предвкушением, с чем-то ещё, что трудно было назвать. — Договорились, Поттер. — голос был ровным, почти спокойным. — Но если ты опоздаешь, я не буду ждать. — Ты будешь ждать, — ответил Гарри. — Ты всегда ждёшь, просто не признаёшься.       Драко фыркнул, разворачиваясь и направился в глубь зала. Пэнси уже заметила его — оторвалась от темноволосого парня, улыбнулась, пьяная и счастливая, и её губы, ярко-красные, блестели в свете ламп. — Малфой! Ты пришёл меня спасать? Как рыцарь? — Я пришёл тебя вытаскивать, — Драко схватил её за руку, потянул вверх. — Полиция едет. Нам нужно валить. — Полиция? — Пэнси не испугалась. Наоборот — засмеялась. — О, это будет весело! — Не будет, — отрезал Драко. — Вставай давай.       Пэнси встала — нехотя, потягиваясь, и её платье задралось окончательно, открывая кружево чулок, тонкую полоску ткани, бледные, гладкие ягодицы. Парень, у которого она сидела на коленях, смотрел на неё с сожалением. — Пока, милый, — Пэнси чмокнула его в щёку. — Я позвоню! — Не позвонишь, — буркнул Драко, таща её к выходу. — Не позвонит, — эхом отозвался Гарри, который уже собирал остальных.       Компания вываливалась из чёрного хода не как встревоженные беглецы, а как шумная, пьяная орава, которая только что сорвала джекпот и теперь уходит, не оглядываясь.       Блейз вёл их через кухню — мимо стальных столов, гор немытой посуды, поваров, которые ругались на неизвестном языке и не поднимали голов. Запах жира, специй, жареного лука — резкий, почти тошнотворный — ударил в нос.       Миллисента смеялась, поддерживая Маклаггена, который наступил на чью-то ногу и теперь извинялся перед дверным косяком. Ромильда висела на плече Оливера Вуда, что-то шептала ему на ухо, он кивал, серьёзный и пьяный одновременно.       Рон и Гермиона шли последними — его рука обнимала за талию, её голова лежала на его плече, и они, кажется, не замечали ни суматохи, ни запахов, ни Блейза, который матерился сквозь зубы.       Пэнси, которая вдруг решила, что это игра, дёргала Драко за руку, пытаясь развернуть его в другую сторону. — Малфой, а давай останемся? Посмотрим на полицейских? Они такие забавные, когда их колдомордят! — Нет, — отрезал он, удерживая её одной рукой, а другой открывая дверь. — Не давай. — Ну Драко... — Пэнси, если ты сейчас не выйдешь, я оставлю тебя здесь, и Блейз тебя закопает где-нибудь в подсобке! — Он бы не посмел, — фыркнула Пэнси, но шаг ускорила.       Сзади раздался вскрик. Маклагген — пьяный, неловкий — решил пошутить и ущипнул Пэнси за бок. Она взвизгнула, дёрнулась, ударила его локтем в живот, и он согнулся пополам, хватая ртом воздух. — Не смей трогать то, что принадлежит Малфою! — закричала она. — Я тебе не принадлежу! — крикнул Драко. — Это пока что! — добавила Пэнси и захохотала.       Все засмеялись. Даже Блейз, который пинал дверь чёрного хода, потому что она заела, и матерился теперь громко, не скрываясь. — Давай, давай, — Гарри подошёл к Драко, встал рядом, почти касаясь плечом. — Выводи её. Машина у входа. — Твоя тачка? — Моя тачка. И если мы не успеем до полиции, я буду объяснять коллегам, почему аврор Поттер катается по ночному Лондону с бывшим Пожирателем и его пьяной подругой. — Звучит как начало плохого анекдота, — заметил Драко. — Это будет плохой конец, если мы не поторопимся, — ответил Гарри.       Они вывалились на улицу. Воздух — холодный, сырой, пахнущий дождём и свободой — ударил в разгорячённые лица, заставил выдохнуть, остыть, прийти в себя. Фонари мигали и в этом свете компания казалась стаей призраков, сбежавших из преисподней. — Пэнси, — Драко отдирал её от себя, чувствуя, как её пальцы цепляются за его футболку, с попыткой обнять его за шею. — Пэнси, отпусти! — Не отпущу! Ты мой лучший друг, Малфой! Я тебя никому не отдам! — Меня никто и не просит, — сказал Драко, отрывая её руки от своей шеи и передавая Миллисенте, которая, к счастью, была трезвее и сильнее. — Уведи её. Посадите в такси. — А ты? — спросила Миллисента, поддерживая девушку. — Я с Поттером, — ответил Драко и сам удивился, как естественно это прозвучало. — О, с По-о-оттером, — пропела Пэнси, и в её голосе, пьяном и счастливом, проскользнула та самая хитринка, которая появлялась, когда она что-то замышляла. — Ну-ну... Поттер, смотри, не обижай его. Он у меня единственный! — Не обижу, — пообещал Гарри, открывая дверь машины. Драко скользнул на пассажирское сиденье. Кожа — холодная, пахнущая ванилью и кожей, и чем-то ещё. Двигатель уже работал, гудел низко, даже нетерпеливо. Гарри сел за руль. — Держитесь! — крикнул он в окно и тачка сорвалась с места.       Визг шин — громкий, резкий, как крик — разорвал ночную тишину. Машина рванула вперёд, в темноту, оставляя позади клуб, фонари и смеющуюся компанию. Драко смотрел в зеркало заднего вида, как Миллисента сажает Пэнси в такси, Маклагген что-то кричит им вслед, а Блейз стоит на пороге чёрного хода и курит — медленно, с наслаждением, выпуская дым в небо, которое вот-вот должно было разорваться дождём. Крики разрезали тишину улицы — похабные и пьяные. — Малфой, не теряйся! — Поттер, верни его в целости! — Удачи вам, голубки!       Драко закрыл глаза, откидываясь на спинку сиденья. Футболка холодила кожу, а внутри, наоборот, всё горело — от алкоголя и бешеного адреналина. — Ты как? — спросил Гарри, не поворачивая головы. — Я в порядке, — ответил Драко.       И соврал. Потому что порядок был где-то далеко, в другой жизни, где точно не было Поттера, который целует руки, и где не было этого странного, горячего, почти болезненного желания, которое он не мог назвать, но не мог и игнорировать.       Машина летела по ночному Лондону. Фонари мигали за окном — жёлтые, оранжевые, белые. Дождь ещё не начался, но воздух был тяжёлым, влажным, пахнущим грозой. Гарри вёл, положив одну руку на руль, другой переключая передачи. Профиль его — острый, сосредоточенный — освещался приборами.       Драко смотрел на него и думал о том, что разговор, который они не закончили, будет продолжен. И что он, кажется, этого даже ждал.       Квартира встретила их тишиной. Только часы тикали в прихожей — слишком громко и мерно, словно метроном, отсчитывающий секунды до того, что должно было случиться. Каспиан спал на своей лежанке в углу гостиной — белый комок шерсти свернулся калачиком, даже ухом не повёл, когда они вошли. Драко мысленно проклял его за то, что он не волновался, не ждал, не царапал дверь в ожидании хозяина. Предатель. — Вода на кухне, — сказал он, проходя вперёд, даже не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, почти скучающе, но внутри всё колотилось — где-то под рёбрами, в горле, в кончиках пальцев, которые всё ещё помнили, как Гарри целовал его ладонь. — Напьёшься и пойдёшь. Надеюсь, в состоянии. — Договорились, — ответил Гарри.       Слишком тихо, спокойно. Слишком… близко.       Кухня. Светлый кафель, чёрный мрамор столешниц, медные кастрюли на крючках, которые блестели в лунном свете, проникающем сквозь незадёрнутые шторы. Графин с водой — прозрачное стекло, внутри пузырьки воздуха прилипли к стенкам, как маленькие, застывшиео слёзы. Драко взял графин. Холодное стекло скользнуло в ладони, пальцы — длинные, бледные — обхватили его, и он уже открыл рот, чтобы спросить, нужен ли стакан или Поттер будет пить из горла, как последний маггл, — когда почувствовал Его.       Сзади. Вплотную.       Тепло чужого тела — горячее, почти обжигающее — прижалось к его спине через тонкую, полупрозрачную сетку футболки. Грудь — там, где изумрудная рубашка была расстёгнута, — коснулась его лопаток, и Драко почувствовал кожу, голую, горячую кожу, которую не скрывала ткань.       Голова опустилась на его плечо — тяжёлая, с влажными после легкого дождя волосами, что пахли мятой и сандалом. Щека прижалась к его шее, и Драко почувствовал щетину — колючую, настойчивую, трущуюся о нежную кожу там, где Пэнси оставила красный след.       Рука Гарри — левая, с маленьким шрамом на указательном пальце — легла поверх его руки, той, что держала графин. Пальцы переплелись. Горячие. Влажные. Настойчивые. — Ты… — начал Драко. — Ш-ш-ш, — выдохнул Поттер ему в шею. — Вода. Мы пришли за водой.       Они наливали вместе. Руки — чужие, сильные, направляющие — вели его ладонь, наклоняя графин. Жидкость полилась в стакан — прозрачная, холодная, с пузырьками, что теперь поднимались со дна, лопались на поверхности. Звук — тихий, почти интимный — заполнил кухню.       Стакан наполнился до краёв. Гарри взял его — свободной рукой, не отпуская Драко, — и поднёс к губам. Пил медленно, не отрываясь. Горло его двигалось в такт — раз, два, три, — и Драко чувствовал это плечом, лопаткой, всем телом, потому что Гарри был так близко, что каждое его движение отдавалось в нём самом.       Стакан опустел. Поттер поставил его на стойку — тихо, почти бесшумно, — и руки его, теперь обе, обвили чужую талию. Пальцы сомкнулись на животе, через влажную сетку и напряжённые мышцы, которые дёрнулись от неожиданности. Губы вновь прижались к его шее — там, где бился пульс. Поцелуй. Горячий, влажный, с намёком на укус.       Драко дёрнулся — не отстраняясь, не вырываясь, а просто потому, что тело не слушалось, потому что внутри всё перевернулось, и он не знал, хочет он, чтобы этот невозможный мужчина продолжал, или хочет, чтобы тот остановился. — Это ошибка, — сказал он полушёпотом. — Поттер, мы совершаем ошибку. — Возможно, — ответил Гарри, не отрывая губ от его шеи. — Это неправильно.. — Ты уже говорил. — Я говорю, потому что ты не слушаешь. — О, я слушаю. — он провёл языком по коже, там, где пульсировала жилка. — Очень внимательно слушаю. Просто не согласен.       Драко хотел сказать ещё что-то — язвительное, колкое, что-то, что вернуло бы их на безопасную дистанцию, где он мог контролировать себя, свои мысли и желания. Но слова застряли в горле, потому что Гарри начал целовать его шею — не один раз, не два, а снова и снова, покрывая поцелуями каждый сантиметр, от уха до плеча, от плеча до позвоночника.       Драко замолчал. Глаза закрылись, пальцы, сжимавшие край столешницы, побелели.       Гарри развернул его — резко, настойчиво, так, что бёдра ударились о край столешницы, и холодный мрамор обжёг кожу через тонкую ткань джинсов. — Что ты… — начал Драко. Но Гарри не дал ему договорить, подхватывая его под бёдра — сильные руки, горячие ладони, пальцы, впившиеся в джинсы, — и приподнял. Малфой взлетел, не успев охнуть, и оказался сидящим на столешнице. Холод — ледяной мрамор пробирался сквозь джинсы, кожу, сквозь всё, заставляя мышцы живота напрячься, а соски — твердеть под влажной сеткой. — Поттер, ты охренел!.. — выдохнул Драко. — Самую малость, — ответил Гарри, вставая между его ног. Колени упёрлись в край камня. Бёдра Драко оказались разведены, слегка сжимающие чужую талию, и он чувствовал, как его джинсы трутся о чужие темные брюки, как тепло чужого тела просачивается сквозь ткань, как тяжело дышит Поттер перед ним — часто, сбивчиво, глядя прямо на него.       Зелёные глаза, в полумраке кухни, при лунном свете, казались почти чёрными. Но в них горело что-то — живое, горячее и голодное.       Драко открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но Гарри наклонился. И поцеловал. Кто начал первым — понять было невозможно. Губы встретились одновременно, как будто их тела знали то, чего не знали головы. Горячо. Влажно. Настойчиво. Поттер не спрашивал разрешения — его язык скользнул внутрь, и Драко застонал — в поцелуй, в чужой рот, отдаваясь этому звуку, не в силах его сдержать.       Он чувствовал всё: вкус — виски, мята, что-то горьковатое; дыхание — горячее, сбивчивое; его руки — на бёдрах, сжимающие, поглаживающие, поднимающиеся выше, к талии, к рёбрам, к груди, где сквозь сетку угадывались соски.       Пальцы Драко вцепились в плечи напротив. В голую кожу, которую он сам обнажил, расстегнув рубашку. Шрамы под его пальцами — гладкие, выпуклые, старые — напоминали о том, кто перед ним. Мальчик-Который-Выжил. Герой. Аврор. И просто — Поттер. — Ты дрожишь, — прошептал Гарри, отрываясь от губ, носом касаясь чужого, лбом — лба. — Холодно, — солгал Драко. — Мрамор...холодный. — Не мрамор, — сказал Гарри. — Ты.       Он не ждал ответа. Снова поцеловал — глубже, медленнее, вкладывая в это что-то, от чего у Драко перехватило дыхание. Бледные руки сами по себе скользнули с плеч на грудь. По шрамам, волосам, по напряжённым мышцам, что вздрагивали под его пальцами. Он добрался до ремешков портупеи — кожаных, с медными пряжками, — и начал расстёгивать. Пальцы не слушались — дрожали, скользили, предательски путались. — Торопишься куда-то? — с насмешкой выдохнул Гарри в его губы. — Я хочу, чтобы это кончилось быстрее, — ответил Драко, не уточняя, что именно он имеет в виду — раздевание или всё остальное. Гарри усмехнулся, накрывая его ладонь своей — горячей, широкой, уверенной — и помог. Ремешки поползли, пряжки звякнули, портупея упала на пол. Рубашка Гарри — изумрудная, расстёгнутая — скользнула с плеч, и Драко смотрел, как открывается его тело: грудь, живот, тёмная дорожка волос, уходящая за ремень. — Доволен? — спросил Поттер. — Я буду доволен, когда ты закроешь рот и продолжишь, — ответил Драко.       Гарри рассмеялся — тихо, гортанно — и снова поцеловал. Руки скользнули под футболку, ладони легли на голый живот — горячие, шершавые, с натруженными костяшками. Пальцы разошлись в стороны, обхватывая рёбра, и Драко выгнулся, потому что прикосновение было слишком резким и жарким. — Сними это, — прошептал Гарри. — Я хочу видеть тебя. — Сам сними, — ответил Драко.       Не долго раздумывая, Поттер стянул футболку через голову — медленно, дразняще, чтобы ткань скользила по коже, задиралась, открывала тело дюйм за дюймом. Сначала живот — впалый, с тонкой дорожкой светлых волос, которая спускалась вниз, исчезая за ремнём. Потом грудь — с твёрдыми, напряжёнными сосками, розовыми, влажными от пота. Затем плечи — бледные, с острыми ключицами, где золотая цепочка блестела в лунном свете. — Красивый, — сказал Гарри. — Ты красивый, Малфой. — Заткнись, Поттер. Умолкни уже.       Драко потянул его вниз — за шею, за волосы, за плечи, — и впился в губы. Гарри ответил — сразу, жадно, без раздумий. Его язык скользнул в чужой рот, сплетая языки и они целовались так, как будто это был последний раз, завтра не наступит и ничего, кроме этого, не имело значения.       Пальцы Поттера расстегнули ремень — кожа скользнула, пряжка звякнула, и он бесформенной змеей упал на пол. Пуговица на джинсах — одна, вторая, молния — звук резкий, почти неприличный в тишине кухни.       Драко приподнял бёдра, помогая стянуть джинсы. Ткань скользнула по ногам, зацепилась за ступни, и Гарри бросил их на пол — туда же, где уже лежали рубашка и портупея.       Он остался в одних боксерах — белых, узких, обтягивающих. Сквозь ткань угадывался член — твёрдый, прижатый к животу, влажный на конце. Гарри смотрел, не отводя взгляд. — Ты тоже раздевайся, — сказал Драко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А то нечестно ведь.       Гарри усмехнулся, расстегивая свой ремень — серебряная пряжка блеснула. Пуговицу. Молнию. Брюки упали к щиколоткам, и он шагнул из них, оставаясь в одних чёрных боксерах, которые не скрывали ничего.       Драко смотрел. На то, как ткань натягивается на бёдрах. На то, как член Гарри — твёрдый, длинный, пульсирующий — прижимается к животу. На то, как капелька смазки выступила на конце и пропитала ткань. — Доволен? — спросил он. — Я скажу, когда буду доволен, — ответил Драко.       Поттер шагнул к нему — вплотную, между бёдер, — и его член коснулся члена Драко через тонкую ткань боксеров. Драко замер. Дыхание перехватило. Гарри наклонился, поцеловал его ключицу — там, где золотая цепочка лежала на коже. Потом ниже — на грудь, на сосок, который взял в рот, облизал и прикусил. Драко застонал, пальцы вцепились в чужие плечи, ногти впились в кожу. — Поттер... — выдохнул он. — Гарри, — поправил Гарри, не отрываясь от его груди. — Меня зовут Гарри. Не Поттер. — Размечтался. Еще заслужить надо, — поддразнил Драко, растягивая губы.       Гарри поднял голову, посмотрел на него. Зелёные глаза потемнели, зрачки расширились. Он скользнул рукой вниз, между их телами, и стянул с Драко боксеры. Член выпрыгнул наружу — твёрдый, напряжённый, влажный от возбуждения. Он обхватил его пальцами — горячими, шершавыми — и провёл от основания до головки, собирая смазку, размазывая её по всей длине. — Поттер... — снова выдохнул Драко. — Тише, — ответил Гарри. — Я здесь. — он наклонился, чтобы поцеловать его — глубоко, медленно, заставляя забыть, где они, кто они, почему они вообще сопротивлялись. Рука продолжала двигаться — ритмично, настойчиво, с каждым движением заставляя Драко выгибаться на холодной столешнице. — Я хочу тебя, — прошептал он в мягкие губы. — Черт... Сейчас. Прямо здесь. — Здесь? — переспросил Драко. — На...кухне? — Где захочешь. Но...сейчас.       Драко смотрел на него, пробегаясь по зелёным глазам, шраму на лбу, на приоткрытые губы, припухшие от поцелуев. — В спальне, — сказал он. — Не здесь. Не на кухне, как... как звери. — Как звери — это не на кухне, — усмехнулся Гарри. — Как звери — это где угодно. — Не умничай, Поттер.       Гарри подхватил его под бёдра — легко, как пушинку, — и Драко обхватил его ногами, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в паху, животе и груди. Член Поттера — твёрдый, горячий — тёрся о его через тонкую ткань, вынуждая закусывать губу, чтобы не стонать.        Гарри перешагнул порог спальни и, не дойдя двух шагов до кровати, разжал руки и Драко упал. Не на пол — на кровать. Простыни взметнулись, мягкие, прохладные, обхватили его тело. Пружины скрипнули, принимая вес, и он отскочил один раз, второй, третий — матрас вибрировал под ним, послушный и упругий. — Поттер! — выдохнул он, раскинувшись на спине. Волосы разметались по подушке, ноги всё ещё были разведены, член твёрдый, прижатый к животу. — М? — ответил Гарри, нависая сверху. Колени упёрлись по обе стороны от его бёдер — матрас прогнулся под тяжестью двух тел. Горячие руки легли на запястья, пальцы сомкнулись, прижимая их к подушке по обе стороны от головы. — Ты меня уронил, — осуждающе сказал Драко, глядя в зелёные глаза. — Ну ты же не разбился, — усмехнулся Гарри. — Проверим?       Он наклонился и поцеловал в шею. Сначала губами — сухими, горячими. Потом языком — влажным и настойчивым. Провёл от уха до ключицы, лизнул ямочку между ними, прикусывая. Драко выгнулся — не специально, тело само отзывалось на каждое прикосновение. Позвоночник изогнулся дугой, бёдра приподнялись, и член коснулся живота Гарри, оставив влажную дорожку. — Слишком ярко, — сказал тот, не отрываясь от его шеи. Он просто посмотрел на окно — и шторы задвинулись сами. Медленно, плавно, без единого звука. Лунный свет потускнел, стал мягче, серебряным. Комната погрузилась в полумрак, где тела казались вылепленными из жидкого металла, а тени на стенах двигались, повторяя каждое их движение. — Магия без палочки? — Драко приподнял бровь. Голос уже дрожал, но он старался. — Решил показать свои таланты? — Я показываю, что хочу тебя, — ответил Поттер, разрывая его боксеры. Ткань треснула — негромко, но отчётливо. Драко остался голым. Гарри отбросил клочья белой ткани на пол. — Ты порвал мои боксеры, — сказал Драко. — Куплю новые. — Это, между прочим, были мои любимые. — У тебя будут новые любимые.       Гарри провёл рукой по его животу — от груди до паха, пальцами, кончиками ногтей, оставляя за собой красные, едва заметные полосы. Малфой зашипел — не от боли, от остроты ощущения.       А потом рука сжала его член. Драко застонал — низко, гортанно, отдаваясь этому звуку, не пытаясь его спрятать. — Так громко, Малфой, — прошептал Гарри ему в ухо, проводя большим пальцем по головке, собирая смазку. — Для человека, который притворяется, что ему всё равно. — Я не притворяюсь, — выдохнул он. — Мне... И правда...всё равно... — Тогда почему ты мокрый? — Поттер провёл пальцем по всей длине члена, от головки до основания, и обратно. — Почему ты дрожишь? Не уходишь? — Потому что ты меня держишь. — А ты и не вырываешься. — Мне...лень.       Гарри усмехнулся, отпуская запястья Драко — и тут же скользнул рукой вниз, сжал его яйца, покатал их в ладони, сдавил — не больно, чувствительно. Драко выгнулся вновь, бёдра дёрнулись. — Смазка, — выдохнул Поттер. — В тумбочке, — ответил он, еле ворочая языком.       Гарри не потянулся. Он посмотрел на ящик — и тот открылся сам. Тюбик взлетел, пересёк комнату, опустился в широкую ладонь. Холодный, скользкий, с серебряной крышкой, которая блеснула в лунном свете. — Колдуй, Поттер, — сказал Драко. — Может, тогда я наконец кончу. — Ты кончишь, когда я скажу. — Как самоуверенно. Ну посмотрим...       Гарри выдавил смазку на пальцы. Прозрачную, пахнущую чем-то нейтральным, почти аптечным. Провёл по входу — круговыми движениями, лениво, дразняще. Драко сжал простыни. — Просто войди уже, — выдохнул он. — Не спеши.       Один палец. Скользнул внутрь легко — смазка сделала своё дело, прозрачная и скользкая, смешиваясь с жаром его собственного тела. Драко выдохнул — длинно, прерывисто, чувствуя, как чужое тепло проникает в него, мышцы сжимаются вокруг незваного гостя, а пальцы Гарри начинают двигаться медленно, настойчиво, исследуя каждый миллиметр. Головка члена пульсировала в такт сердцу, твёрдая, влажная, прижатая к животу, и он сжимал простыни, чтобы не застонать.       Второй палец. Теснее. Горячее. Драко застонал — сквозь зубы, гортанно, чувствуя, как растягивается и наполняется, как пальцы раздвигают его изнутри, массируют стенки, находят то место, от которого темнеет в глазах. Бёдра его дёрнулись — не отстраняясь, наоборот, прижимаясь ближе, и он закусил губу до крови, чтобы не закричать. Поттер не спешил — его двигался медленно, дразняще, скручивались внутри, разводились в стороны, растягивая его для себя, готовя.       Третий палец. Позвоночник хрустнул, простыни затрещали под пальцами, член дёрнулся, оставляя влажную дорожку на животе. Внутри было тесно — так тесно, что каждый вдох отдавался пульсацией, каждый выдох — спазмом мышц, сжимающих чужие пальцы. Он чувствовал, как смазка смешивается с его собственным потом, как горячо, влажно и скользко становится внутри, как Гарри находит простату и давит — легко, пробуя, и Драко не сдерживается. Он стонет. Громко. В голос. Язык высовывается, облизывает пересохшие губы, и его бёдра начинают двигаться — сами, не слушаясь, насаживаясь, ища большего. — Поттер... — выдыхает он, и это имя вырывается из горла, как молитва.       А внутри — пальцы двигаются быстрее, более жёстче, и он уже не помнит, где он, кто он, почему он вообще хотел сопротивляться. — Так хорошо? — спросил Гарри. — Бывало...и лучше, — ответил Драко, царапая простыни. — О, ну не лукавь. — А ты...проверь.       Пальцы исчезли, а голова с растрёпанными волосами внезапно опустилась ниже. Малфой почувствовал как что-то лизнуло головку — медленно, от края до края, влажным, горячим языком, и замер. Руки его вцепились в простыни — ткань натянулась, затрещала по швам. — Поттер, что ты... — выдохнул он. — Что? — Ничего... Продолжай уже...       Гарри взял его в рот. Не спросив разрешения, не задержавшись на секунду — просто наклонился и раскрыл губы, и Драко почувствовал влажное, горячее, живое прикосновение языка к головке. Глубоко. Почти до горла. Губы сжались у основания, создавая вакуум, и язык скользнул по стволу, влажный, настойчивый, обводя каждую вену и миллиметр напряжённой, пульсирующей плоти, нажимая на головку снизу, очерчивая её контур, собирая смазку, которая уже выступила на конце.       Драко снова не сдержал стона наслаждения. Громко, не сдерживаясь, отдаваясь этому звуку, который вырывался из груди, ломался, превращался в хрип. Бёдра дёрнулись вверх — инстинктивно, бессознательно, тело само искало глубины, большего трения, большего давления, — но Гарри прижал их сильной рукой, широкой ладонью, пальцы которой впились в кости таза, не давая двигаться. Свободная рука — другая, левая — легла поверх вздымающихся рёбер, и тоже прижала, фиксируя его, лишая возможности даже выгнуться.       Изумрудные глаза смотрели снизу вверх — в упор, не отрываясь, яркие, почти безумные в лунном свете, с расширенными зрачками и влажными ресницами. Он смотрел на Драко, пока сосал — не закрывал глаза, не отводил взгляд, ловил каждую гримасу удовольствия на его лице, каждую дрожь губ и судорогу мышц, каждую слезу, что выступила на ресницах, когда Гарри сделал особенно глубокое движение.       Малфой смотрел в ответ. Не мог не смотреть. Зелёный цвет гипнотизировал, затягивал, не отпускал. Он видел, как двигаются мышцы лица, втягиваются щёки, работают челюсти, как влага блестит на его губах, а язык облизывает головку, когда Поттер выныривает на секунду — и снова ныряет вниз, до отказа, до спазма в горле, до хриплого, придушенного звука, который вырывается из его собственного горла.       Гарри кончил бы так — просто от вида, от вкуса, от звука Драко, — но он держался, сжимал бёдра сильнее, не давая даже двинуться, не то, что кончить, продлевая эту пытку, за которой пряталось настоящее блаженство.       А Драко смотрел в зелёные глаза и чувствовал, как оргазм подкатывает волнами, член пульсирует в чужом рту, а мышцы живота сокращаются, и он уже близко, так близко, что мир сужается до двух зелёных точек, до влажных губ и языка, что скользит по нему. — Я сейчас... — выдохнул он. — Ну уж нет, — Гарри оторвался, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Не сейчас. Я хочу, чтобы ты кончил от меня.       Малфой дёрнулся — резко, неожиданно, используя удивление Гарри. Они перекатились. Драко оказался сверху, оседлав чужие бёдра, попутно поддевая боксеры, снимая их, как ненужный элемент одежды сейчас. Член Гарри был твёрдым, пульсирующим, прижатым к животу, как и его собственный. Драко провёл по нему пальцами — от основания до головки, собирая смазку, размазывая её по всей длине. — Ты что, хочешь быть сверху? — невозмутимо спросил Поттер. — Я хочу контролировать, — ответил Драко. — Это одно и то же. — Не для меня.       Драко приподнялся на коленях, нависая, чувствуя, как член Гарри упирается ему в живот, твёрдый и горячий. Он отодвинулся назад, навёл, приставляя головку ко входу — влажную, скользкую от смазки, которая смешалась с его собственным потом. Чувствовал, как та пульсирует под его пальцами, как горячая, влажная, готовая, как мышцы напрягаются в ожидании.       И опустился. Медленно. Так медленно, что каждый миллиметр растяжения отдавался в позвоночнике, затылке, в кончиках пальцев, что вцепились в плечи Поттера. Головка вошла — и Драко замер, привыкая, чувствуя, как член заполняет его, расширяет, прижимается к стенкам.       Гарри смотрел на него снизу вверх, зелёные глаза потемнели, зрачки расширились. — Так медленно, Малфой, — прошептал он, и в его голосе слышалась усмешка. — Ты боишься, что не влезет? Или боишься, что тебе понравится? — Заткнись, Поттер, — выдохнул Драко. — Заставь меня замолчать.       Драко опустился ниже. Ещё дюйм. Член скользнул глубже, растягивая, наполняя. Гарри застонал — низко, гортанно, и его руки легли на бледные бёдра, пальцы сжались, помогая, направляя. — Можешь сильнее, — сказал он. — Я не сломаюсь. А вот ты? — Я... — Малфой замер, когда головка коснулась простаты. Вздохнул, сжимая чужие предплечья. — Я в порядке... — Ты дрожишь, — заметил Гарри, проводя большими пальцами по внутренней стороне бёдер. — Как осиновый лист. — Это...от холода... — Так я...и поверил.. — он дёрнул бёдрами вверх — резко, неожиданно, и член почти вошёл до конца, и Драко закричал, зажмурился, вцепляясь в плечи ногтями. — Вот так, — выдохнул Гарри, глядя на него снизу вверх. — Не надо меня жалеть. Я хочу, чтобы ты чувствовал. Каждый миллиметр.       За первым толчком последовал и второй — Поттер дёрнул бёдрами вверх — резко, неожиданно, и теперь член вошёл до конца, до отказа, до того предела, где боль и удовольствие становятся неразличимы, и Драко закричал — не громко, а хрипло, надорванно, потому что в горле пересохло, а лёгкие отказывались вдыхать. Он зажмурился, вцепился в плечи Гарри сильнее, оставляя глубокие, красные полумесяцы, и голова его откинулась назад, открывая горло, ключицы, золотую цепочку, которая блеснула в лунном свете и замерла.       Поттер был внутри — весь, до основания, — и Малфой чувствовал, как тот пульсирует, упираясь в простату, как растягивает его изнутри и наполняет так полно, что, кажется, ещё чуть-чуть — и он лопнет. Глаза закатились — серые, влажные, с длинными ресницами, которые дрожали, — и он выдохнул, сипло, почти беззвучно, потому что воздух застрял где-то в груди, не находя выхода.       Гарри провёл ладонью вверх по его телу — разведённой, горячей, скользкой от пота. Пальцы прошлись по животу — по впалому, напряжённому, где перекатывались мышцы при каждом сбивчивом вдохе, — выше, по рёбрам, которые можно было пересчитать, по груди, где соски были твёрдыми, розовыми и влажными, — и остановились на шее. Пальцы сомкнулись — не сжимая, не душа, просто обхватывая, чувствуя пульс, который бился под тонкой кожей, сердцем пойманной птицы. Он не давил, просто держал — и Драко чувствовал, как большой палец касается яремной ямки, где блестела капелька пота, и это прикосновение было почти нежным и от этого контраста — глубокий член внутри и лёгкая рука на горле — у Драко потемнело в глазах.       Изумрудные глаза же смотрели не на лицо. Они скользнули ниже — на живот, где его член, входящий в это тело на нём, вырисовывал небольшой, едва заметный бугорок. Кожа, мышцы — всё натянулось, обрисовывая его форму, и Гарри смотрел на это, не отрываясь, заворожённо, как на чудо, которое сам сотворил.       Он поднял другую руку — левую, свободную — и положил её прямо на то место, где бугорок был особенно заметен. Пальцы разошлись, легли на кожу, на влажный пресс, на перекатывающиеся мышцы. Нажал — легко, едва ощутимо — и почувствовал себя. Под пальцами — член, твёрдый, горячий, живой, скользящий внутри чужого тела. И от этого нажатия, от этого прикосновения к себе через чужую плоть, он застонал — низко, гортанно, отдаваясь звуку, который вырвался из груди.       Драко застонал в ответ. Громче. Отчаяннее. Потому что давление на живот — на то самое место, где входил в него, — заставило его почувствовать себя ещё глубже, плотнее, ещё горячее. Мышцы пресса сократились, сжали член изнутри, и Поттер выдохнул — резко, с матом. — Лучше было...говоришь, — прошептал Гарри, глядя на свою руку на животе, на то, как поднимается и опускается его грудь, как дрожат его бёдра.       Он не убрал руку. Оставил там — давящую, тёплую, собственническую и начал двигаться. Медленно. Глубоко. Чувствуя, как член скользит внутри, как надавливает на простату, а мышцы вокруг сжимаются и расслабляются в такт его, пока что легким, движениям.       На секунду он замер. Член внутри пульсировал, горячий, напряжённый, но он не двигался — только смотрел на Драко сверху вниз, на его запрокинутую голову, закатившиеся глаза и влажные, приоткрытые губы. — Ты как? — вдруг спросил Гарри. Голос сел, стал низким, почти чужим. В нём не было насмешки, не было вызова — только хриплая, непривычная забота. — Драко... Ты...готов?       Малфой медленно вернул голову в нормальное положение. Волосы упали на лоб, прилипли к вискам, влажные, платиновые, почти белые в легком лунном свете. Он посмотрел на Гарри из-под ресниц — тяжёлый, томный взгляд, в котором смешались боль, удовольствие и вызов.       Потом развязно ухмыльнулся. Уголок губ пополз вверх. Язык выскользнул — медленно, дразняще — и провёл по нижней губе, влажной, припухшей, оставляя за собой блестящую дорожку. — И это всё? — спросил он — сипло и надорванно, но с той же издевкой, которая бесила его ещё в школе. — Поттер, ты собираешься трахать меня или так и будешь валяться и смотреть? Я не чертова картина.       Гарри замер. Зелёные глаза потемнели — ещё на тон, ещё на два, — и он смотрел на губы Драко, на влажный язык, который всё ещё не спрятался, на наглую, вызывающую ухмылку, которая говорила: «Ну давай, покажи, на что способен». Внутри что-то оборвалось. Контроль, который он держал последние минуты лопнул, как перетянутая струна. — Ах так, — выдохнул он. Не вопрос. Не утверждение. Что-то между.       Резко вытащил член — наполовину, чувствуя, как мышцы инстинктивно сжимаются, не хотят отпускать. Драко дёрнулся, закусил губу, ухмылка сползла. Посмотрел на него и, слегка сведя брови, жестко вогнал обратно.       Одним движением. На всю длину. До предела, до того, что Драко закричал — не так, как раньше, не хрипло и придушенно, а звонко, отчаянно, срываясь на фальцет. Голова его дёрнулась, пальцы вцепились в простыни, соскользнув с плеч, и ухмылка исчезла с лица, стёртая чистым, животным удовольствием. — Вот так, — прошептал Гарри, вцепляясь в талию. — Теперь ты — чертова картина. И я буду смотреть столько, сколько захочу.       Драко не ответил. Не мог. Только дышал — хрипло, прерывисто, чувствуя, как член Гарри пульсирует внутри, как тот начинает двигаться — жёстко, глубоко, каждым толчком стирая последние следы его насмешки.       Он двигался — не плавно, не размеренно, не так, как учили в аврорате контролировать каждое движение. Толчки выходили смазанными, прерывистыми, потому что внутри клокотала злость — не на Драко, на себя, на этот вечер, на то, что он не мог насытиться этим человеком, не мог надышаться, не мог остановиться. Ритм сбивался, становился глубже, потом мельче, потом снова глубже — до хруста в кровати, до скрипа пружин, до того, что изголовье билась о стену в такт его бедрам.       Драко тяжело дышал — не ровно, не спокойно, а хрипло, надрывно, с каждым выдохом чувствуя, как член входит в него, выходит, входит снова... Грудь его ходила ходуном, рёбра вздымались, и он втягивал воздух ртом — не носом, ртом, потому что не хватало. Глаза закатывались, открывались снова, и в них, в этих серых, влажных, стояли слёзы — не от боли, от того, что слишком хорошо.       Ему было тяжело. Это было видно по тому, как он сжимал простыни — пальцы побелели, костяшки выступили, ткань натянулась, готовая порваться. По тому, как мышцы живота напрягались при каждом толчке — перекатывались под влажной, блестящей от пота кожей. По тому, как он закусывал губу — и на ней уже выступила кровь, алая, смешанная со слюной, и он слизывал её языком, не замечая вкуса.       Ему было тяжело — но он не хотел останавливаться. Член его пульсировал, прижатый к животу, влажный, твёрдый, и каждая капля смазки смешивалась с потом, и он выгибался, насаживаясь на член Гарри глубже, и стонал — низко, гортанно, отдаваясь этому звуку, который вырывался из груди, как звериный рык.       Поттер смотрел на его лицо. На сведённые брови, на влажные ресницы, на губы — припухшие, алые, с капелькой крови на нижней. На то, как он дышит — рвано, отчаянно, как будто воздух кончается. И что-то внутри Гарри сжалось. Не жалость — нет, жалости не было. Было что-то другое — тёмное, жаркое, почти болезненное.       Он замер. Резко вышел — член скользнул из тела Драко, оставляя его пустым, разомкнутым и дрожащим. Малфой дёрнулся — бёдра опустились, ища потерянное тепло, — хватая ртом воздух. — Что ты... — начал он, но голос сорвался.       Гарри не ответил. Он перевернул его — рывком, сильным, жёстким, не спрашивая разрешения. Руки его скользнули под бёдра Драко, приподнимая, пальцы впились в ягодицы, раздвигая, раскрывая. Драко оказался на спине — простыни сбились под ним в мокрый, скомканный комок, волосы разметались по подушке, липкие и влажные. Поттер закинул его левую ногу себе на плечо — бедро поднялось высоко, открывая его, делая уязвимым, — и вошёл снова. Резко. Одним движением. На всю длину.       Малфой закричал — звонко, отчаянно, не сдерживаясь, потому что член вошёл глубже, чем раньше, упираясь в простату, заставляя мышцы живота сокращаться. — Ты... — выдохнул он, когда Гарри начал двигаться — жёстко, глубоко, каждым толчком вбивая его в матрас. — Я не...игрушка, Поттер... — А кто? — Гарри двинулся жёстче, грубее. Член скользнул до конца, замер на секунду, и снова вошёл, заставляя застонать. — Игрушки...не царапаются. А ты — царапаешься. А стонешь так, что у меня...внутри всё переворачивается... — Сам...виноват. Заслужил, — выдохнул Драко, впиваясь ногтями в спину Гарри — десятью пальцами, глубоко, проводя ими от лопаток до поясницы, оставляя за собой длинные, красные полосы. Кожа не выдержала — на середине пути под ногтями стало влажно, горячо, и Драко почувствовал на пальцах кровь — тонкую, липкую струйку, которая потекла по позвоночнику Гарри, смешиваясь с потом.       Поттер застонал. Хрипло, придушенно, прямо в ухо Драко. Член его дёрнулся внутри — от боли или удовольствия, от чего-то ещё, от чего мурашки побежали по спине, а в глазах потемнело. — Так тебе нравится? — прошептал Драко, поднося пальцы к губам и слизывая кровь. Язык его — влажный, розовый — провёл по пальцу, собирая алые капли, и он облизнулся, чувствуя медный, солоноватый вкус. — Кровь? Боль? Что, возбуждаешься от этого, Поттер? — Мне нравишься ты, — ответил Гарри, и голос его дрожал. — И то, что ты делаешь со мной. Да... я хочу, чтобы ты меня царапал. Я хочу, чтобы ты кусал. Я хочу, чтобы ты оставлял следы... Чтобы я просыпался и чувствовал их. Чтобы...помнил.       Драко усмехнулся — развязно, вызывающе, и его язык снова высунулся, медленно обводя губы, собирая остатки чужой крови. Алая, солоноватая, она смешалась со слюной, и он слизнул её, чувствуя металлический привкус на языке, глядя на Гарри из-под полуприкрытых век.       Он поднял руку, запустил ладонь в чужие волосы — мокрые, спутанные, тёмные, пахнущие мятой и сандалом и потом. Пальцы сжались, притягивая голову Гарри ближе, к своему лицу, к губам. Драко повернулся, прижался губами к уху Поттера, чувствуя, как чужое дыхание сбивается, а мышцы напрягаются под подушечками. — Тогда трахай меня так, чтобы я тоже помнил, — прошептал он. Голос его — низкий, хриплый, почти неузнаваемый — вибрировал на коже Гарри, обжигал, заставлял его замирать, сжимать бёдра Драко сильнее. Он же не спешил отстраняться — зарылся лицом в волосы глубже, вдохнул запах, чувствуя, как влажные пряди касаются его щёк, лба и губ. Язык высунулся, лизнул мочку — медленно, дразняще, и Поттер вздрогнул, застонал, вжимаясь в него. — Запомни это, Поттер, — прошептал Драко в самое ухо. — Запомни, как я пахну. Как звучат мои стоны. Как я сжимаю тебя внутри. Запомни, чтобы потом, когда ты будешь один, в своей пустой квартире, у тебя не было сил даже думать о ком-то другом... — Я...и не думаю, — ответил Гарри, и голос его дрожал. — Тогда покажи, — Драко отстранился, посмотрел в зелёные глаза. — Покажи, как сильно ты хочешь меня. Как сильно я нужен тебе.       Гарри зарычал. Движения стали остервенелыми — он не сдерживался, не контролировал, не думал. Каждый толчок был глубже, жёстче, отчаяннее. Кровать скрипела, голова билась о стену, и, наверное, соседи уже проснулись, но им было плевать. А Драко улыбался — влажно, развязно, чувствуя, как каждое движение стирает его улыбку, превращая её в стон.       Он не сдерживался — всхлипывал громко и томно, не пряча лица, не закусывая губу. Он кусал Гарри за плечо — там, где кожа была тоньше всего, где чувствовался каждый удар пульса, а вкус пота смешивался со вкусом крови. Его зубы оставляли глубокий, влажный след, который будет болеть и ныть несколько дней. — Глубже... — выдохнул Драко. — Жёстче... Ещё... Ну же, Поттер... — Как скажешь, — ответил Гарри.       Он наклонился, лизнул шею, прикусывая. Драко застонал, выгнулся, сжимая его бёдрами. Поттер вжался в него, чувствуя, как скользко член скользит внутри, было горячо, влажно и тесно.       Где-то на периферии сознания Малфой понимал, что они не поставили заглушающие чары. Что соседи — сверху, снизу, за стеной — слышат каждый стон, крик и звук, каждый удар изголовья кровати о стену. Что утром ему будет стыдно смотреть им в глаза. Что Каспиан, который спал в гостиной, теперь, наверное, проснулся и сидит с круглыми глазами, уши прижаты к голове, шерсть дыбом...       Но это было неважно. Важно было только то, как член Гарри входит в него, раздвигает, растягивает, наполняя. Как их тела сталкиваются — влажные, скользкие, горячие, — и кожа прилипает к коже, и пот смешивается с потом. Как хриплые стоны переплетаются, теряя границы, и уже не понять, кто стонет громче, кто кусает больнее, кто кончит быстрее. — Громче, — вдруг прошептал Гарри ему в ухо, и язык его коснулся мочки, и губы сомкнулись на ней, втягивая, покусывая. — Я хочу, чтобы они слышали... Все... Чтобы знали. Чтобы никто больше...не посмел... — Ты... ненормальный... — выдохнул Драко. — Только...из-за...тебя, — ответил Поттер.       Он ускорился — толчки стали чаще и резче. Драко уже не мог говорить — только стонать, и царапать, кусать и сжимать Гарри бёдрами, и выгибаться под ним, чувствуя, как оргазм нарастает внутри, горячим, тугим комком. — Сейчас... — выдохнул он. — Я сейчас... — Кончай, — приказал Гарри. — Кончай для меня. Громко.       И Драко кончил — с криком, который вырвался из груди, разбился о стены и, наверное, разбудил соседей этажом выше. Семя выплеснулось на их животы — горячее, липкое, смешиваясь с потом и кровью. Гарри последовал за ним — через несколько толчков, с рычанием, которое выдохнул Драко в шею, вжимаясь в него, пульсируя внутри, наполняя его теплом.       Поттер навалился на него — тяжело, мокро, горячо. Вес его тела прижал Драко к матрасу, выжимая из лёгких остатки воздуха, и они лежали так, переплетённые, влажные, сбивчиво дыша в унисон. Член всё ещё был внутри, пульсировал последними судорогами, и Драко чувствовал, как наполнен, как горячо внутри, а мышцы сжимаются вокруг чужой плоти, не желая отпускать.       Гарри уткнулся лицом в его шею, и его дыхание — хриплое, прерывистое — обжигало кожу. Пот стекал с висков, капал на ключицы, смешиваясь с кровью и слюной. Тишина в комнате была плотной, звенящей — только их дыхание, только стук двух сердец, которые постепенно замедлялись.       Драко провёл рукой по чужой спине — лениво, размазывая кровь, которая выступила из царапин на лопатках. Пальцы его скользили по влажной коже, собирая алую влагу, и он чувствовал, как Гарри вздрагивает под этим прикосновением, мышцы его спины напрягаются, расслабляются, напрягаются снова... — Поттер, — сказал он почти шёпотом. — Ты тяжёлый... — М-м-м, — ответил Гарри, не двигаясь. — Я сказал, ты тяжёлый... Слезай... — Не хочу. — Мне дышать нечем... — Ты дышишь... Я слышу.       Драко закатил глаза — бесполезный жест, потому что Гарри их всё равно не видел. — Ты похож на гиппогрифа, который нажрался огневиски... Слезь. Я серьёзно.       Поттер усмехнулся — Малфой почувствовал вибрацию на своей шее — и медленно, нехотя, скатился на бок. Член выскользнул с влажным, хлюпающим звуком — неприличным, громким в тишине спальни. Драко поморщился, чувствуя, как из него вытекает — горячая, липкая струйка смешивается со смазкой и потом, пятная простыни. — Фу, — сказал он, глядя в потолок. — Сам виноват, — ответил Гарри, устраиваясь рядом, притягивая его к себе. — Хотел, чтобы я тебя трахал? — Хотел, чтобы ты заткнулся и делал дело. Что ты и сделал... — Справился? — Ну, на троечку.       Поттер фыркнул, ведя рукой по животу — по липкой коже, подсохшей смазке и спутанным волосам. — Ты так и не поставил заглушающие чары, — неожиданно сказал Драко. — А ты? — Я был занят. Ты меня трахал, помнишь? — Вроде было что-то такое, — усмехнулся Гарри. — И соседи теперь тоже помнят. Даже весь дом.       Драко закрыл глаза, представляя, как Миссис Тредуэлл с таксой — она, наверное, уже звонит в маггловскую полицию; мужчину с третьего этажа, который всегда жалуется на шум; девушку из квартиры напротив — она теперь будет смотреть на него с уважением или с ужасом? — Ты думаешь, они слышали? — с надеждой спросил он. — Драко, ты кричал так, что у меня в ушах заложило. Я уверен, что тебя слышали в соседнем квартале. — Неправда, я не кричал... — Ты кричал. — Я стонал. Есть разница. — Разница в децибелах, — сказал Гарри. — И соседям сверху теперь понадобится терапия.       Малфой приподнялся на локте, посмотрел на Гарри. Зелёные глаза смеялись. — Это ты виноват, — обвиняюще сказал он. — Ты не поставил чары. — Ты тоже не поставил. — Я был занят тем, что царапал тебе спину... — И кусал меня за плечо. — И кусал, да. Это...отвлекало.       Гарри улыбнулся — широко, счастливо, так, что щербинка между передними зубами стала видна. — Тебе понравилось, — сказал он. — Мне понравится, когда завтра соседи будут смотреть на меня в коридоре. Хотя, знаешь, — Драко задумался, — может, они и не слышали? У нас звукоизоляция... — Твоя кроватная стенка билась о стену, — перебил Гарри. — У меня в голове. — Ты преувеличиваешь. — О, Мерлин... невозможный, — сказал он. — Конечно, — с гордостью ответил Драко. — Это одно из моих лучших качеств.       Он лёг обратно, уставившись в потолок. Гарри тоже лёг, придвинулся, положил голову на плечо Драко. — Завтра, — сказал он. — Я поставлю чары. Перед тем, как прийти. — Ты собираешься прийти завтра? — А ты против?       Драко молчал секунду. Потом провёл рукой по волосам Гарри, взлохматил их. — Приходи, — сказал он. — Но будет только разговор. Никакого секса. — Разумеется, — ответил Поттер. — Я серьёзно. — Конечно-конечно, — повторил Гарри и улыбнулся.       Малфой закрыл глаза. Чувствовал, как Поттер утыкается носом в его ключицу. Внутри было тепло. Пахло потом, сандалом и мятой, и чем-то ещё — сладковатым, чуть горьковатым, тем особенным запахом, который остаётся после хорошего секса, когда не хочется шевелиться, потому что каждое движение разрушит это хрупкое, идеальное спокойствие.       Драко лежал на спине, раскинувшись на сбитых, влажных простынях, и смотрел в потолок. Тело его гудело — приятно и устало.       Пальцы перебирали волосы Гарри. Медленно, лениво, зарываясь в тёмные, влажные пряди, которые пахли так, что хотелось повернуться и уткнуться в них носом, вдохнуть глубже, запомнить этот запах навсегда. Поттер лежал у него на груди и его дыхание — ровное, тёплое — касалось кожи, согревало, успокаивая. — У нас даже свидания не было, — сказал Драко задумчиво, почти сонно, будто размышлял вслух о чём-то далёком и не очень важном.       Гарри приподнялся на локте. Движение его было медленным, даже осторожным, словно он не хотел разрушать эту тишину. Он смотрел на Драко снизу вверх — непонимающе, почти обиженно, как ребёнок, у которого хотят отобрать игрушку. — Как это не было? — спросил он. — А кафе? «Грейнджер»? Ты пил кофе. Я смотрел, как ты ешь круассан. Это было свидание. — Это были деловые встречи, Поттер. — Драко закатил глаза — медленно, демонстративно, но в его голосе не было злости, только усталая, добрая насмешка. — Ты расследовал моё дело. Я рассказывал тебе про записки. Ты записывал в блокнот. Я ждал, что ты достанешь наручники. Это не свидание. — А что тогда свидание? — Гарри не отводил взгляда. — Ну, не знаю. — Малфой пожал плечом. — Цветы? Свечи там... Чтобы ты не смотрел на меня как аврор на место преступления и я не боялся, что ты сейчас достанешь палочку и начнёшь снимать показания. — Я не снимал показания. Я любовался тобой. — Ты — врун. — А ты — красивый, — ответил Гарри, и в его голосе не было флирта — только констатация факта, спокойная, тёплая, почти будничная.       Драко промолчал. Пальцы его всё ещё гладили волосы, и тишина в комнате была такой густой и плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. За окном усиливался дождь — барабанил по стеклу, крыше и подоконнику, наполняя ночь белым, монотонным шумом. — Что ж... Тогда я приглашаю тебя на свидание, — сказал Гарри.       Малфой перевел взгляд на него. Зелёные глаза в полумраке казались почти чёрными, а улыбка — невинная, почти по-детски открытая. И мог поклясться, что увидел маленькие, аккуратные, чёртовы рожки и хвостик — тонкий, с кисточкой на конце. — Ты самый настоящий дьявол, — сказал Драко, но в его голосе не было страха, только усталое, обречённое смирение. — А ты только понял? — усмехнулся Гарри. — Я заметил, что ты становишься дьяволом, когда притворяешься овечкой. — Драко положил руку на затылок Гарри, притянул ближе. — Рога, Поттер. У тебя рога. И чертов хвост. Ты их прячешь или они сами? — Язва, — Поттер придвинулся ближе, носом коснулся носа, и Малфой чувствовал его дыхание — горячее, с ноткой мяты, — на своих губах. — Я хочу с тобой на свидание. С цветами. Со свечами. Без блокнота, наручников и без всей этой хрени. — И с сексом после? — Это...опционально, — Гарри прижался губами к уголку его губ, поцеловал мягко, почти невесомо. — Но я надеюсь, что без секса не обойдётся.       Драко вздохнул. Тяжело, обречённо, с ноткой сдающегося воина. И уголок его губ чуть заметно дрогнул в улыбке. — Хорошо, — сказал он. — Завтра. Но если ты опоздаешь, я уйду. — О, я не опоздаю. — Ты всегда опаздываешь, Поттер. Даже на собственную смерть опоздал. — Ради тебя приду вовремя. — Гарри поцеловал его в губы — коротко, обещающе. — Обещаю.       Драко сел на кровати. Простыни сползли с его тела, открывая бледную, исцарапанную кожу, красные следы от пальцев и губ, синяки на бёдрах, которые будут желтеть и болеть ещё несколько дней. Он потянулся — позвонки хрустнули, мышцы живота напряглись, и Гарри, у которого перехватило дыхание, смотрел на него снизу вверх, залипая на каждое движение. — Я в душ, — сказал Драко, не оборачиваясь. — Не усни тут. — Не усну, — ответил Гарри, и в его голосе слышалась улыбка.       Малфой пошёл к двери, чувствуя на себе зелёный взгляд — тяжёлый, жадный, скользящий по позвоночнику, ягодицам и ногам. Он знал, что Гарри смотрит и ему это нравилось.       В гостиной горел ночник — маленький, жёлтый, отбрасывающий мягкие тени на стены. Пахло здесь сухими дровами, кошачьей шерстью и покоем. Каспиан сидел на диване, на своей лежанке — белый комок шерсти свернулся калачиком, но не спал, а потягивался: передние лапы вытянуты вперёд, спина выгнута дугой, хвост трубой, глаза сонные, но внимательные. Увидев Драко, кот замер, посмотрел на него в упор и требовательно мяукнул — коротко, но настойчиво. — Иду, иду, — сказал тот, проходя мимо. — Ты есть хочешь? Ужин пропустил? Я тебя забросил, да? Извини. Я был... занят.       Кот соскочил с дивана — бесшумно, как привидение, — и побежал за ним, довольно вильнув хвостом на бегу. Белый, пушистый, с серебряной пластиной на ошейнике, которая блеснула в луче ночника. Лапы его стучали по паркету, и на одном из шагов, когда он огибал угол дивана, он задел когтем край портупеи Гарри.       Та валялась на полу — кожаная, с медными пряжками, с коробом для палочки и различными кармашками, заклёпками и ремешками, — брошенная там, где они её сняли несколько часов назад, в той другой жизни, когда всё только начиналось. Кот зацепил её когтем, дёрнул, и из расстёгнутого кармана выскользнула ручка.       Перьевая. Дорогая. Чёрная, с серебряными вставками, с гравировкой. Она упала на паркет — мягко, почти бесшумно, только глухой, короткий удар о дерево. И из её пера выкатилась капля.       Красная. Яркая. Как запёкшаяся кровь.       Капля повисла на кончике пера — дрожащая, живая, — и упала. На светлый паркет. Медленно расплылась, впитываясь в дерево, оставляя маленькое, алое пятно.       Драко не заметил. Он был на кухне, насыпал корм в миску, чесал Каспиана за ухом, улыбался чему-то своему, усталому и счастливому.       А ручка лежала на полу. Из её пера выкатилась ещё одна капля. И ещё. И ещё...       Красные чернила растекались по светлому паркету, собирались в маленькое, алое озеро, которое отражало лунный свет. И в этом отражении — если присмотреться — можно было увидеть чьё-то лицо. Улыбающееся. Довольное. Слегка безумное.       Красные чернила медленно приняли форму сердца.       За окном накрапывал дождь.