Гибель танкиста

Весна 1942 г. Пахло иодом, махоркой, прелой шинелью и чем-то сладковато-тошнотворным, чему на фронте дали короткое название – гангрена. Палата была бывшим малым залом местной школы: разбитые окна завесили простынями, железные койки стояли в два ряда. Под ногами хлюпал жидкий раствор извести и засохшей крови – санитары сбились с ног, полы отмывать было некогда. Пётр Гуменник лежал в углу, у стены. Когда его привезли на раздолбанной полуторке, кузов которой был заляпан чем-то черным, похожим на масло, санитары переглянулись и коротко бросили: «Танкист. Ноги всмятку. Пробуем сохранить». Ему дали морфий, но он почти не действовал – разведенный водой, как и всё в этом госпитале. Боль была живым существом, которое въелось в перебитые кости, в раздробленные колени. В сознание Пётр вплывал редко. Чаще метался в бреду на жёсткой койке и температурил так, что простыни шли паром. В бреду он возвращался в свой Т-34. Сквозь зубы травил матом командира орудия: «Поддай газу, мать твою! Бронебойным по ведущему!». Плакал по замполиту Коле, которого разорвало гранатой. А иногда делался страшно тихим и спрашивал шёпотом, с придыханием: «Где мои ребята?». Санитары, бывалые, знавшие цену утешениям, отвечали: «Воюют, живы, переведены». Говорили – и белели, потому что знали: из того экипажа полегли все, кроме него. Новый санитар был послан сюда в помощь как раз в то время, когда Пётр всё реже бился в кровати и всё чаще приходил в сознание, войдя в ту страшную пору, когда раненый начинает понимать, что остался без здоровых ног. —Заряжай!.. Бронебойным, сука!.. – хрипел танкист, хватая ртом спертый воздух палаты. Пальцы его сжимали края драной простыни так, что сухие швы трещали. —Тише, тише, – раздался над ухом незнакомый голос. Хотя для бредившего Петра всё голоса и лица перемешались в одну кашу. —Ну что же, что же ты, лейтенант? Голос был тихий и хриплый (спали санитары на самых плохих койках прямо на пути сквозняка – лучшие отдавали больным, а сами укрывались шинелями убитых). Сквозь пелену Пётр увидел склонённую голову в мятом колпаке с выцветшим красным крестом, светлые сальные волосы, прилипшие к вискам. Руки чужие и тонкие, но уверенные пробирались под лопатки, переворачивая его с нечеловеческой осторожностью. Илья Малинин – медбрат, москвич, беженец, сам шестнадцати лет от роду. В справке было написано «санитарный инструктор, годен к строевой», но он менял повязки, выносил утку, кормил с ложки тех, у кого отнялись челюсти, и по ночам стирал бинты в тазу с ледяной водой, потому что новых не давали. —Закончился морфий. Терпи. Ты в госпитале, в госпитале, слышишь? Лейтенант, — шептал Илья, когда Пётр в бреду кричал что-то особенно громкое и неприличное, поминая фрицев и всё немецкое командование. Тело юного танкиста выгибало дугой, зубы скрежетали так, что казалось, крошатся эмалью. Ах, да какой там «юный танкист». Мальчик. Старше Ильи, может, на год – два. Но на вид – все тридцать. Илья не звал его по имени – не откликался. Только «лейтенант», да «красноармеец». На перевязках Пётр выл, царапал железную койку ногтями, едва не ломая их под корень, а однажды пальцы вцепились в плечо Ильи такой судорогой, что сам медбрат едва не заорал благим. —Не трожь! Не трогайте меня, гады!.. Сволочи! Где мои ноги?! – крик переходил в кашель, смешанный с кровью и кусочками легочной ткани. Красные пятна узором оросили бывший белый – теперь уже серый от грязи, пота и чужой крови – халат. Илья не отстранялся. Он просто замирал, вжав голову в плечи, и ждал, когда схлынет самая сильная волна. А потом накрывал Петра своей худенькой грудью, прижимался к его грудине, чувствуя, как бешено колотится сердце танкиста, готовое выскочить из ребер. Рот зажимал рукой, если такая активность приходилась на глубокую ночь. Пётр, конечно, и сам был тощий, питался одним сухарем да кипятком, но иногда ему удавалось одним резким порывом скинуть чужую голову. Илья не обижался. Он шептал что-то бессвязное, скорее себе, и пробовал снова. —Мама... ма-а-а-ама... – стенал Пётр одними губами, когда сил не оставалось даже на ненависть к врагу. Он прижимался лицом к чужой шее и плакал сухо, навзрыд. —Ничего, – говорил Илья в грязные колючие волосы, гладя раненый осколком затылок. —Я здесь. Всё. Я не уйду, слышишь, лейтенант? – продолжал приговаривать он, медленно промакивая вспотевшее лицо танкиста тряпкой, изначальное предназначение которой никто назвать не мог. Неудивительно – здесь и бинты с трупов снимают, лишь бы было чем перевязать бьющую фонтаном кровь или вытекающий глаз. А тряпки стирали в той же воде, где отмокали окровавленные портянки. Илья оставался с ним и после обхода, когда врач, матерясь на чём свет стоит после неудачной операции (а они были каждый день), уходил курить в подсобку. Садился на табурет, выкраивал минуты из короткого бодрствования. Когда Пётр метался, воображая бой: лязг гусениц на жаре, разрывы снарядов, силуэты сгоревшего экипажа, припаянные к броне, Илья брал его за руку. Не силой, а вложив свои тонкие, с обломанными ногтями пальцы в разжатую, горячечную ладонь. И странное дело: рука сжималась. Хватка была мертвая, солдатская. Дыхание выравнивалось. Уходил бред. Однажды, в предрассветный час, когда звёзды за разбитым окном казались далекими выстрелами зениток, а по коридору протащили очередного «двухсотого», укрыв плащ-палаткой, Пётр очнулся впервые по-настоящему. Карие, потускневшие, обведенные черными кругами глаза смотрели в потолок с трещиной, похожей на развилку дорог, а потом медленно повернулись к Илье. Тот дремал, сидя на полу, привалившись головой к жесткому матрасу и подвернув под себя длинные мальчишеские ноги. Их пальцы всё ещё были сплетены – так и заснул. —Ты кто? – прошептал Пётр хрипло, с трудом шевеля пересохшими губами. Илья вздрогнул, открыл глаза. У него были прозрачно-голубые, почти белые радужки, похожие на льдинки в весенней луже. —Медбрат, – он встал, отряхивая халат сзади. —Ты здесь уже две недели. Первые дни, говорят, вообще плох был. Легкое пробито, контузия тяжелая, ноги... – он запнулся, не закончил, –в общем, ты живой. Пётр смотрел на него долго. Так смотрят только на передовой, когда проверяют, свой перед тобой или чужой. Потом его перекошенное болью, заросшее щетиной лицо дрогнуло. Он попытался усмехнуться – вышло одной стороной губ. —А я думал... ангел, – Пётр дышал тяжело, каждое слово давалось ему через силу. Илья почти не мог разобрать шепота, но, когда понял, лишь покачал головой и дернул щекой. —У нас шестнадцатый на ладан дышит! – заорал вдруг, распахнув дверь ногой, старый врач в грязном фартуке, весь в брызгах. —Некогда тут сидеть! Живо! —У меня свой! – не менее резко ответил Илья. Голос сорвался, он тут же устыдился своей грубости перед доктором, у которого руки были в чужой крови по локоть. Хотел было уйти – нужно было тащить перевязочный стол для «шестнадцатого», – но Пётр неожиданным, отчаянным рывком схватил его за ткань халата на боку. —Нет... – хрипел танкист, мелко и часто тряся головой, насколько это было возможно с сотрясением. —Нет, нет, нет... Не уходи. Не оставляй меня с ними, – он кивнул в сторону остальных коек, где в темноте лежали те, кто кричал, кто молился, кто умирал молча. Илья помялся мгновение, но решительно выдернул халат. Не удостаивался Петра и взглядом, медбрат широкими шагами покинул палату. Пётр, будто пробитый пулею, рухнул обратно на подушку. Кровать отвратительно скрипнула, разбудив дремавшего рядом соседа. —Очнулся, – зевая, констатировал однорукий генерал с седыми бакенбардами. Пётр пролепетал что-то бессвязное и долгое, но генерал слушал, не перебивая. —Как зовут того мальчишку? – вычленив отдельные слова из полной каши слов, догадался генерал. И потому, как Пётр замолчал и уставился на него, понял: угадал. —Так это Илюшка наш, санитар. —Илюшка... – повторил Пётр, словно заговорённый. Генерал смешался, обдумывая что-то спорное, а затем выдал: —А вы разве не знакомы? – Пётр отрицательно промычал. —Думал, родственники или друзья – он так тебя выхаживал, ух. Генерал говорил и говорил, но Пётр уже не слушал. Он уставился на закрытую дверь, за которой была слышна возьня, ругань и стон раненого. Смотрел до тех пор, пока не потерял сознание. Две недели Пётр жил в липком тумане. Временами ему казалось, что он уже умер и попал в чистилище, а над ухом всё время шептал один и тот же голос. Голос называл его «лейтенантом», а иногда, когда Пётр особенно сильно метался, – дураком, но почему-то ласково. Он привык к Илье раньше, чем научился узнавать его лицо. Привык к холодным, вечно красным рукам, к запаху махорки от халата, к тому, как медбрат накрывает его своей сухой грудью во время приступов, хотя сам получал синяки от редких, но точных ударов. А потом наступил день, когда морфий почти кончился – оставили только для ампутаций. И Пётр начал просыпаться окончательно. —Ну сколько можно лежать? – заявил он деловито однажды утром, с ненавистью глядя на заклеенные простынями окна. За ними было солнечно, по-весеннему и от этого особенно мерзко. —Я ж не инвалид, в конце концов. Кости срастутся. Я ещё побегаю. Илья, который мыл его натруженной тряпкой, молчал. «Побешаешь, ага, – думал он, —как бы не сдох от сепсиса». Врачи сказали: ходить будет. Может быть. Если повезёт и начнёт разрабатывать ноги. —Ты слышишь? – Пётр дёрнул плечом. —Ты вообще словесность, что ли, не понимаешь? Русским языком говорю: встану я. —Надо – встанешь, лейтенант, — нейтрально ответил Илья, выкручивая тряпку в тазу. Вода была мутной, с розовым оттенком. —А вот встану и пойду. Прямо сейчас. – Пётр откинул простыню и попытался спустить ноги с койки. Ноги, в лубках, смятые, отёчные, чужеродные, взвыли такой болью, что у него потемнело в глазах. —А-а-а-а... – выдохнул он, замирая. Илья в два шага оказался рядом, подхватил под спину, вжал обратно в подушку. Злой, скуластый, с потрескавшимися от ветра губами. В свои шестнадцать он выглядел на все двадцать пять. —Не дури, – сказал резко. —Хочешь разрабатывать – вставать будем не сегодня, а когда доктор разрешит. И не одному, а со мной. Я не потерплю, чтобы ты свернул себе шею, идиот ты этакий. Пётр, ещё не отошедший от боли, зло и удивлённо уставился на него. Илюша, тихий, вечно опускающий глаза перед старшими, ругается. И ещё смеет называть его, младшего лейтенанта, идиотом. —Слышь, санитар, – протянул Пётр, тяжело дыша. —По уставу положено обращаться ко мне «товарищ лейтенант». Илья выдохнул. Отвернулся к своему тазу, взялся за тряпку. А потом впервые усмехнулся. Тон Петра хоть и был грозным, но в нём отчётливо слышалась фальшь. —Я санинструктор, товарищ лейтенант. А у санинструкторов свой устав. И вышел, хлопнув дверью. Пётр остался лежать, глядя в потолок. Боль уходила, оставляя после себя странное тепло. Он потрогал собственное ухо – горело. «Что за черт», – подумал Пётр и выругался про себя ещё раз, беззлобно. С того дня он дал себе клятву: «Разговорю его». Пётр вообще всегда был болтливым. Товарищи по экипажу говорили – трепло. Но трепло доброе, сочинять умел. А за две недели бреда и бессонницы накопилось столько слов, что они рвались наружу любым путём. Илья приходил по утрам делать перевязки, а Пётр, не до конца проснувшийся, уже начинал: —А вы знаете, товарищ санинструктор, как в танке пахнет? Не знаете, вы там не были. А я вам скажу. Соляркой, железом и потом. Пять человек в одной железной коробке неделями – это вам не гостиная. Один наш наводчик, Серёга, замерял: если не мыться три дня, то запах становится материальным. Его можно руками пощупать. Мы спорили на пачку махорки. Я выиграл, кстати. Илья молча сдирал присохшие бинты, но почему-то поворачивался так, чтобы скрыть лицо. Пётр шипел, морщился, но не замолкал. —А однажды у механика-водителя сапог порвался, и он неделю ходил в одном. Грязь, понимаешь, осенью – по колено. Ну, он сунул ногу в носок, а сверху – портянку, а сверху – бинт. И так три дня. Пока командир батальона не унюхал. Думали, там кто-то сдох под сиденьем. А это Володя. Илья хмыкнул и тут же перевёл это в кашель. Но Пётр услышал и, кажется, стал очень довольный собой. —Вам смешно? – «обиделся» он. —Товарищ санинструктор, вы обязаны сочувствовать. —Сочувствую, – сухо ответил Илья, пряча глаза. —Не разговаривай, дыши ровнее. —А я и так ровно дышу. Вот вы, товарищ санитар, когда последний раз спали? У вас под глазами круги, как у панды. —У кого? – Илья поднял бровь. —У панды. Зверь такой китайский. Чёрно-белый. Вам не показывали до войны? —Нам в эвакуации было не до зверей, – сказал Илья уже мягче. Пётр замолчал на секунду. Потом спросил осторожно: —А ты откуда, Илюша? Москвич, я слышал. —Для тебя – санинструктор Малинин. Москвич, – Илья перемотал бинт и встал. —Товарищ лейтенант, перевязка окончена. Скоро процедуры. Он ушёл, не ответив. Но Пётр заметил: уходя, Илья улыбнулся. Впервые за всё время по-настоящему, краешком губ, устало, но явно. На следующий день Пётр приготовил новую историю. Лежал, ждал, когда в палате появится белый колпак. —Товарищ санинструктор! – позвал он громко, когда Илья вошёл. —А я сегодня ночью сон видел. Илья подошёл к койке. Вид у него был измученный – ночью не спал, кажется, опять. На вторых сутках. Кто-то сказал: в соседней палате умирал майор с оторванной рукой, и Илья просидел с ним до утра, держа за здоровую кисть. —Какой сон? – спросил он устало. —Будто мы с вами в Москве, в «Арагви», – Пётр мечтательно закатил глаза. —Это ресторан такой, знаете? Дорогущий. И я заказываю вам шашлык. А вы говорите: «Я не ем мясо, товарищ лейтенант. Я постное предпочитаю». Я говорю: «Какое постное? Вы на кого похожи? Кожа да кости». А вы мне: «Это я для лёгкости, товарищ лейтенант. Я же санитар, мне бегать надо». А я говорю: «Тогда берите голубцы». И тут я проснулся. Илья слушал, наклонив голову. —Почему именно голубцы? – поинтересовался он. Пётр мог поклясться всем, на чём свет стоит, что из-под марли на пол лица (видимо, был в крыле для заразных) появилась широкая, плохо сдерживаемая улыбка. —А потому что вы на голубец похожи, – выпалил Пётр, не подумав. Потому что вдруг думать стало сложно. —Маленький. И бледный. И укутаны во что-то белое. На секунду повисла тишина. Пётр уже хотел извиниться – сморозил глупость, да и сравнение дурацкое, – но Илья вдруг рассмеялся. Не усмехнулся, а именно рассмеялся – тихо, сдавленно, прикрывая рот ладонью, будто смех был чем-то запретным в этом госпитале. Смех оказался молодым, звонким, совсем мальчишечьим. —Голубец, – повторил Илья, качая головой. —Ну, Пётр... Ну, артист. Пётр смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Что-то тёплое, совсем не боевое. «Влюбился, дурак, – подумал он с ужасом. —В шестнадцатилетнего санитара. В мальчишку. На войне». —А я вас свожу, – в порыве нервного возбуждения Пётр приподнялся на локтях. Но Илья уже перестал смеяться. Снова стал сосредоточенным, но более живым. Поправил Петру подушку, проверил температуру – лоб горячий, но не так, как раньше. —Куда? – выдохнул он и, не снимая ладони, пропустил пряди между пальцев. А танкист всё смотрел и смотрел в ответ, жадно ловя его взгляд, стараясь намертво врезать в память это мгновение. —Как «куда»? В этот... – Пётр замялся, пытаясь вспомнить название любимого в мирной жизни ресторана. Но, не сумев припомнить, выпалил: —А на море свожу! Илья лишь улыбнулся ему и ушёл. Пётр остался один. Потрогал ключицу там, куда Илья мельком положил ладонь, прежде чем уйти. Провёл пальцем по следу тепла. «Да что ж такое, — подумал он тоскливо. —У меня ноги переломаны, ребра трещат, а я.. а я...». Мысль не закончилась. Он закрыл глаза и провалился в чёрную, без снов, пустоту. На третий день он решил, что это пройдёт. Само. Ну, бывает же – симпатия. В госпитале все ко всем тянутся. Смерть рядом, вот и тянет к живому теплу. Ничего особенного. Для этого нужно было перестать замечать Илью. Перестать следить за ним глазами, когда тот проходит между койками. Перестать запоминать, где у него новая царапина на пальце (возился с проволокой на перевязочной). Перестать обращать внимание, что он не ест почти ничего и отдаёт свой паёк раненым. Пётр пытался. Правда пытался. Но когда Илья, склоняясь над ним, случайно коснулся щекой его щеки Пётр вздрогнул и сжал кулаки под простынёй. —Что болит? – встревожился Илья, резко отстранившись. —Всё болит, – соврал Пётр. —Ничего нового. —Тогда лежи смирно. Я сейчас. Илья ушёл, а Пётр одними губами выругался так длинно и замысловато, что однорукий генерал одобрительно хмыкнул: —Хорошо ругаетесь, лейтенант. Где учились? —В училище, – сквозь зубы ответил Пётр. Он понял: не пройдёт. Совсем. Надо было что-то делать. Но что делать на войне? В госпитале? Где каждый день кто-то умирает, где койки пустеют и тут же заполняются новыми, где даже слова «люблю» никто не произносит вслух, потому что это слишком тяжело для воздуха, и так пропитанного смертью? Пётр ждал вечера. Потому что по вечерам, если не было новых раненых, Илья иногда садился на табурет у его койки читать. Тишина у него была особенная. Пётр в такие моменты засыпал легко и с чувством таким, в котором для тревоги нет и уголка. В тот вечер Илья пришёл. Сел, положил раскрытую книгу на колени. Глаза запали – не спал вторые сутки, – но усердно продолжал читать. Пётр смотрел на него с чувством, которого нельзя иметь. —Расскажи что-нибудь, – вдруг попросил Илья. Голос тихий, уставший. —У тебя хорошо получается. Я... отвлечься хочу. Сегодня Илье пришла похоронка на отца. Пётр молчал минуту. Потом собрал всё своё актёрское нутро, а оно было, большое, ещё с детства и начал: —У нас в части котёнок был. Маленький-премаленький, а усы – ого-го! – Пётр для наглядности растопырил ладони под прямым углом, разведя их так широко, что между ними свободно поместился бы Илья целиком. Рассказ затянулся. Пётр строил рожицы, сыпал такими оборотами, что засмеяться было проще, чем сдержаться. И когда в финале истории уже жирный и огромный кот плюхнулся в капитанскую миску с кашей, Илья не выдержал – захохотал в голос, но тут же зажал рот рукой, оглядываясь на спящих. Рядом несколько бойцов, что подслушивали эту байку, тоже согласно улыбались. —Ну что же ты за человек такой, Петя? Кругом все грустные, а ты... – он не договорил – Пётр ущипнул его за бок, вызваляя наружу короткий визг. —А я плакать не хочу, – гордо заявил Пётр, уворачиваясь от хлопка по лбу. Утром, после завтрака (пшёная каша и яблочный сок), Илья пришёл делать перевязку. Пётр сидел, прислонившись к спинке кровати впервые сам, без помощи. Болела спина, болели ноги, хотелось выть, но он терпел. —Молодец, – коротко бросил Илья, заметив, как Пётр сам держит равновесие. —Сегодня попробуем сесть чуть выше. И плечо твоё подбитое разминать будем. —Мг, — согласился Пётр, глядя на его сосредоточенное лицо. Пока Илья возился с бинтами, Пётр рассматривал его. Светлые волосы, выбившиеся из-под колпака. Родинку на скуле. Трещинки на губах. Белые ресницы – от солнца, наверное, выцвели. —Ты на меня смотришь, – вдруг сказал Илья, не поднимая глаз. —Я чувствую. —А я и не скрываю, – ответил Пётр. —Товарищ санинструктор, а можно вас кое о чём спросить? —О чём? – настороженно. —Вам кто-нибудь говорил, что у вас глаза как лёд? Красивые. Как на Северном полюсе, наверное. Я там не был, но представляю. Илья замер на секунду. Потом отстранился, но щёки его приятно порозовели. —Это неуставные отношения, товарищ лейтенант, – сказал он тихо, подливая воду в стакан. —Я не про отношения, – замялся Пётр. —Я про глаза. Просто факт констатирую. Илья промолчал. Но когда всё закончил и встал, чтобы уйти, обернулся в дверях. Кажется, хотел что-то сказать, но только улыбнулся. И вышел. А Пётр прижал ладонь к груди. Там, где раньше колотился страх, теперь колотилось что-то другое. Живое и упрямое. Но война не давала задерживаться на чувствах. Следующая ночь после разговора выдалась тяжёлой. Из-под Смоленска привезли двадцать семь раненых. Собрали всех: врачей, медсестёр, санитаров. Илью подняли в три часа ночи. Он спал на топчане в углу ординаторской, укрывшись шинелью. —Малинин! Вставай. Двое на ампутацию, один с открытым животом. Нужны руки. Илья вскочил, даже не протирая глаз. Надел халат поверх рваной гимнастёрки. Пока бежал по коридору, на ходу заматывал волосы под колпак. В палату к Петру он заглянул только под утро. Красные глаза, рот втянут, губы белые, под ногти забилась кровь, халат спереди весь в тёмных пятнах йода. —Ты чего не спишь? – спросил он устало и недовольно, остановившись в дверях. —А ты? – Пётр приподнялся на локтях. Ночью он не спал, прислушивался к топоту, к звону инструментов, к женскому плачу где-то далеко по коридору. —Много? —Семерых не довезли, – сказал Илья буднично, хотя на душе кошки скребли. —Капитан сейчас одного штопает, Соколова ему помогает. А я пока перевязки закончил. Он переступил порог, подошёл к койке. Просто постоял секунду, глядя в стену. Потом опустился на табурет и закрыл лицо руками. —Илюша, – после долгой паузы позвал Пётр. Ему казалось, что Илья плачет, но когда тот откликнулся, подняв голову, стало ясно – нет, не плачет. Глаза абсолютно сухие. Пётр замер с приоткрытым ртом, не решаясь сказать: вдруг, даст пощечину и, не дай боже, убежит? Или просто посмеётся? Или обругает? —Чего? – прервал молчание Илья. Ему вдруг сделалось страшно за танкиста – не боль ли прошибла его? —Ляг, – прошептал Пётр, легонько хлопая длиннопалой рукой по матрацу. Илья на секунду опешил, осмысливая предложение. —Мне, наверное, послышалось. Что? —Ляг, – повторил Пётр во весь голос, но тут же осёкся – привезённый пару дней назад молодой рядовой шумно выдохнул и перевернулся на другой бок. Илья встал столбом над койкой танкиста. Внутри бушевала целая гамма чувств: от желания выругать Петра за мужеложский намёк (хотя намёка на что-то неприличное не было и в помине) до желания принять предложение. Ведь Илья готов был рухнуть прямо здесь, на пол, от усталости. Неожиданно лёгкое тело приземлилось в объятия танкиста. Тощий от голода и стресса, Илья прижался спиной к тёплому, нагретому под одеялом, боку Петра. Тот от неожиданности охнул, засуетился, освобождая больше места, по крайне мере, насколько было возможно. Места для ног Ильи не хватило бы – облепленные гипсом ноги Петра занимали всё нижнее пространство. Поэтому Илья притянул худые ноги к груди. Они лежали тихо; Пётр положил руку на талию Ильи, лениво погладивал большим пальцем ребра. Медбрат засыпал неспокойно, обрывками, бормотал сквозь сон: —Тебе укол завтра.. когда врач осмотрит... – он не договорил, мысль уже сбежала. —Да-да, Илюша. Укол, – понимающе кивнул Пётр, поглаживая теперь уже всей ладонью впалый живот. —Выписать нужно.. там это.. м-м-м. Илью никто не удостаивал ласковым словом с начала войны, а уж тем более не лелеял так, как это делал сейчас Пётр. Мальчишка, который сам ещё должен был спать под боком у матери, а не вытаскивать осколки из чужих тел, вдруг почувствовал себя защищённым. Пётр молчал. Гладил медленно по животу, по выступающим рёбрам, по ключицам. Под его пальцами Илья обмякал, растворялся, превращался из натянутой струны в простого уставшего подростка. Поворочавшись, Илья наконец нашёл удобную позу: лицом к танкисту, нога поперёк его таза. —Тёплый ты, – пробормотал Илья уже почти невнятно. Губы его касались плеча Петра – случайно или нет, но танкист замер на секунду, боясь дышать. —Как печка. У нас в Москве.. в квартире печка была.. изразцовая... —Печка, да.. спи, Илюша, – прошептал Пётр. —Расскажешь завтра, в процедурной. Илья выдохнул и затих. Дыхание выровнялось, стало глубоким, ровным. Рука его, тонкая, с обломанными ногтями и профессиональными мозолями, лежала на груди у Петра. Пальцы иногда вздрагивали, будто что-то перевязывал даже во сне. Пётр лежал, смотрел в потолок и не мог уснуть. От непривычного чувства. От того, что рядом – живой, настоящий, пахнущий сфагнумом и шпиром (доктора щедро скачивали этим одеколоном небритые головы и щеки солдат, чтобы те почувствовали себя людьми), – спал тот, ради кого теперь хотелось выжить. «Господи, – думал Пётр, осторожно поправляя сползшее одеяло на плечах медбрата. —Господи, сделай так, чтобы он не проснулся и не ушёл. Хоть до утра. Хоть немного. Мне ничего не нужно: ни победы, ни танков, ни фронта. Хоть бы он выжил. Господи, прошу тебя». Но тут же опомнился. Нет, победа нужна, конечно нужна. И немцев гнать нужно. И вообще, уйдёт он на фронт. Как только на костыли встанет. В палате светлело; весеннее солнце пробивалось сквозь завешанные тонкой простынкой окна. Где-то стонал контуженый, где-то бормотал во сне генерал, кто-то храпел так, что хотелось придушить подушкой. Пётр опустил голову и уткнулся носом в макушку Ильи. Волосы хорошо впитывают запахи. Эти пахли прелой шинелью, которую санитары использовали вместо одеяла, и хозяйственных мылом. —Спи, родной, я посторожу, – прошептал Пётр едва слышно. Илья не слышал. Но рука его сжала край гимнастёрки Петра. Утром его разбудил голос старшего врача откуда-то из коридора. —Малинин! Что за безобразие? Где санитар? Пятый на перевязку! Илья открыл мутные, непонимающие глаза. Пётр смотрел на него сверху вниз, улыбался виновато. —Доброе утро, товарищ санинструктор. Илья моргнул. Потом сел резко, так, что в глазах потемнело. Огляделся. Увидел свои ноги, подвернутые к груди. Увидел руку Петра, которая всё ещё лежала у него на поясе, но теперь невзначай соскользнула ниже. Увидел любопытные взгляды проснувшихся соседей. Щёки его залила краска от шеи до корней волос. —Я... – начал он и запнулся. —Это... —Ты очень устал, – спокойно сказал Пётр. —И упал в обморок вчера ночью. Всё, – в обморок Илья не падал. Илья вскочил с койки так, будто она горела. Поправил сползший колпак, одёрнул халат – мятый, весь в складках после ночи на чужой койке. Но через пару секунд голова вдруг вскружилась, и он осел обратно на край койки. —Ты... – он ткнул пальцем в Петра, но злости в голосе не было. Было другое: смущение, растерянность, благодарность. —Молчи. Никому. Ни слова. —Я нем как рыба, – Пётр приложил руку к сердцу. —Только ты уж поешь сегодня. Ладно? Не отдавай свой паёк. Тебе нужно... —Отстань, – Илья встал аккуратнее, развернулся и почти выбежал из палаты, на ходу оправляя халат и пряча лицо. Колпак так и остался лежать на тумбе. Связист Володька присвистнул с койки: —Ну, Гуменник, ну, ловелас. Девок в госпитале полно, а ты на санитаров переключился? —Заткнись, – беззлобно ответил Пётр, закидывая руку за голову, другую положил вдоль тела. —Он просто спал. Человек двое суток на ногах был. —Ага, – хмыкнул генерал, не открывая глаз. —Конечно. Просто спал. А ладошкой по животику гладить – это так, медицинская помощь. Пётр бросил в него подушкой. Первым, что попалось под руку. Генерал поймал её здоровой рукой и усмехнулся в усы. —Шутим мы, не горячись. Понимаем, устал Илюшка, – он швырнул подушку обратно. —Хорош танкист. Уже и силы спорить есть. Того гляди, через неделю встанешь и на фронт побежишь, – он врал, конечно. Будучи хирургом в довоенное время, он знал: дай бог, солдат, придавленный танком, будет на костылях плестись. Если выживет. —Да ну вас всех, – буркнул Пётр и отвернулся к стене, пряча дурацкую улыбку, которую уже не мог сдержать. За окном опять стреляли. Где-то далеко – может, на станции, может, в лесу. Но здесь, на узкой железной койке, пахло хлебом и теплом. И Пётр впервые за долгое время подумал, что, может быть, завтра будет лучше, чем вчера. К обеду Пётр стал требовать клочок бумаги и карандаш. Пожилая медсестра, заменявшая Илью (он уехал за лекарствами в ближайший госпиталь, который обещал поделиться всем необходимым в письме), лишь растерянно разводила руками: —Батюшка, нет у нас, нет же! – вздыхала она, проверяя привезённого час назад контуженного. Пётр метался по койке, пытаясь объяснить, хотя эти объяснения больше походили на бред: —Ну хоть огрызочек какой, ну хоть что-нибудь! Нужно, очень нужно! Вы не представляете, на сколько! Медсестра, видимо трижды за этот разговор пожалевшая о том, что Петра доставили именно им, взметнула руки к небу. —Чёрт ты окаянный, замолкни! Сейчас врача позову, так он такого тебе вколит – не проснёшься до вечера. —Врёте вы. Знаю, что Илюшка был отправлен за лекарствами. Больше у вас ничего не осталось, – успешно, судя по перекошенному лицу медсестры, парировал Пётр. Та, плюнув в его сторону, потопала, как боевой танк, вон из палаты. Солдаты: кто запричитал, кто засмеялся от такого зрелища. Вторых было больше. Скучающим солдатам была в радость хоть какая-нибудь сценка. Через десять минут медсестра вернулась. —Вот тебе и листок, – она прижала лист к тумбе, —и карандаш, – он полетел уже в голову танкиста и, отскочив ото лба, упал в ноги. —Спасибо тебе, матушка, – Пётр сделал преувеличенный поклон, провёл рукой аж до пола. Тётка фыркнула, но смягчилась. И, бормоча что-то про «мододых и больно требовательных», прошлась по оставшимся солдатам, которых бросила, исполняя капризы танкиста. Пётр извернулся, чтобы достать до стоящей сбоку тумбочки и, не теряя ни минуты, принялся писать. Кто-то с любопытством подошёл сзади и, приподнявшись на носках, оперевшись о изголовье, заглянул через плечо. Пётр быстро прикрыл исписанный наполовину лист, угрожающе зыркнул на солдата. Тот, цокнув, отошёл. —Что ты там строчишь-то? – спросил генерал, когда Пётр, видимо, дописав, укусил кончик короткого карандаша. —Письмо, – отмахнулся Пётр. —И кому это, интересно, – мечтателно протянул генерал, покручивая длинные усы. Пётр не ответил, только повёл плечом. Добавив ещё пару слов, он аккуратно сложил листок в четыре раза и спрятал в нагрудный карман под бешенным сердцем. «Глупое, – подумал Пётр, прижав ладонь к сердцу, будто приминая выпирающую записку. —Глупое. Что же ты стучишь?» Всё шло как обычно: перевязка, завтрак, уколы. Илья вернулся часам к шести вечера. Пётр сидел уверенно, даже шевелил пальцами ног сквозь лёгкое онемение. Илья хвалил его: «Молодец», «Скоро на костыли вставать будем». Пётр не особо верил. Понимал, что медбрат пытается сгладить острые углы правды, но молча кивал. Ведь от этих коротких слов у него внутри разливалось такое тепло, будто он не пальцами еле пошевелил, а до Берлина дошёл. Затем Илья ушёл помогать в процедурную. Пётр раскрыл потрёпанный томик Пушкина. «Евгений Онегин», зачитанный до дыр, был почти выучен наизусть. Но от этого книга не становилась меньше любимой. Откуда у него книга? Товарищи с фронта привезли его вещи, узнав, что Пётр выжил. В кульке вещей было немного: старый фотоаппарат, две книги, казённая одежда. Палата была почти пуста. Всех, кого могли, медсестры отправили дышать свежим воздухом. Пётр остался, сославшись на головную боль. Впрочем, он не обманывал. Генерал отмахнулся от назойливой медсестры, и та, махнув рукой, оставила его. Контуженный парень спал мертвым сном. —Знаешь, Петя, – начал генерал, покуривая сигару. Пётр не поднял головы, —Можно всю жизнь прождать подходящий момент и в итоге так и не сказать друг другу что-то важное, – генерал спустил ноги с кровати, собираясь выйти. —Я, конечно, согласен. Но к чему это? – поинтересовался Пётр. Генерал промолчал, поднялся и вышел. Но Пётр, кажется, всё понял. Во время сегодняшнего обхода его буквально раздирало желание передать Илье записку. Он то и дело тянулся к карману гимнастёрки – и каждый раз не решался. На третью попытку, когда Илья, отвернувшись, заполнял медицинскую карту, взгляды Петра и генерала встретились. Генерал многозначительно приподнял бровь: мол, чего же ты медлишь? Но Пётр лишь судорожно смял бумагу, которую наконец извлёк из кармана. Илья обернулся на шорох: «Что это у тебя?» – спросил он. Пётр пробормотал что-то невнятное – он и сам не помнил, что именно сказал. Всё было спокойно до тех пор, пока в палату не ввалился рядовой Стеценко вместе с прочими, гулявшими до этого солдатами. Большая часть разбежалась по койкам, некоторые взяли что-то из своих тумб и вышли обратно. Петра этот рядовой раздражал с первого сознательного дня здесь. Здоровенный, кряжистый, с перебитой ключицей, он считал себя главным здесь, потому что «на фронте с сорок первого». Говорил громко, матерился через слово и вечно приставал к медсёстрам. Хлопал по задницам, когда те проходили мимо его койки. Медсестры возмущались, фыркали, но ничего поделать не могли. Когда медсестёр не было – Стеценко переключался на санитаров. —А где этот, беленький? – спросил Стеценко, оглядывая палату. —Малинин. Мне перевязку делать, а он где-то шляется. —У него работа есть, – заметил Пётр спокойно, не поднимая глаз от книги. —Не только ты у нас раненый. —О, смотри-ка, – Стеценко хмыкнул и сел на чужую койку напротив, пихнув локтём щуплого лётчика (своя койка была в самом дальнем конце). —Лейтенантик заговорил. Ты, слышал, с санитаром этим кувыркаешься? За такое и к стенке приставить могут. Пальцы Петра сжали книгу так, что старый переплёт затрещал. —Не твоё дело, – ответил он холодно, не поднимая глаз. —Да мне-то что, – Стеценко растянул губы в ухмылке. —Просто думаю: хорош мальчик. Наши девки все такие щуплые. Я б тоже... попробовал. Он осклабился мерзко, грязно. В палате повисла тишина. Связист Володька не прекращал жадно поедать гречку с курицей, но внимательно следил за диалогом. Генерал приоткрыл один глаз. Пётр отложил книгу, отлепился от изголовья и, опираясь на руки, сел. —Повтори. Стеценко смешался. Он ожидал чего угодно: ругани, жалоб, молчания. Но не этого спокойного тона. —Ты чего, Гуменник? – он попытался усмехнуться, но вышло неуверенно. —Больной же. Тебя один удар – и готов. —А ты попробуй, трус, – из-за последнего слова рядовой вскочил с койки и в три шага оказался над Петром. Пётр не заробел. —Я танк водил. Я таких, как ты, под Уманью видел. Некоторые белели и плакали, – Стеченко ухватил его за ворот гимнастёрки, —а некоторые – как ты. Много о себе думали. И знаешь, что с ними было? —Гуменник! – рявкнул вдруг генерал, и все вздрогнули. Даже рядовой выпустил гимнастёрку. Седоусый, однорукий, генерал сидел на своей койке и смотрел так, что даже стены, казалось, притихли. —Отставить. —Но, товарищ генерал... —Я сказал – отставить! – голос прокатился по палате. —Ты не в своей части. Ты в госпитале. Здесь я старший по званию. Понял? Пётр замер. Зубы скрипнули от бессилия. Он сидел, трясясь от невысказанного, и смотрел на Стеценко волком. —Хватит, лейтенант, – уже мягче повторил генерал. —С тобой сейчас что-то сделают – кто воевать пойдёт? Последняя фраза подействовала. Пётр выдохнул и рухнул обратно на подушку. Книжка сползла по одеялу и глухо стукнулась об пол. —А ты, – генерал перевёл взгляд на Стеценко. —Скажешь ещё одно слово про кого-нибудь в этой палате – я лично напишу рапорт в особый отдел. Там быстро объяснят, что такое домогательства в военное время. Усек? С подростком ты ещё не спорил. Позор. Стеценко побелел. Кивнул, прошёл на своё место и отвернулся к стене. В палате снова наступила тишина. Пётр лежал, бессильно сжимая край простыни, и пытался унять дрожь в руках. От того, что не мог сейчас, как раньше, подойти и врезать этому хмырю по роже. Потому что ноги не держат. Потому что он калека. В дверях показался Илья. Он ничего не слышал, только видел, что Пётр бел как мел, что Стеценко демонстративно лежит носом в стенку, что все виновато притихли, пряча глаза. —Что случилось? – спросил он настороженно, подходя к Петру. —Ничего, – ответил тот насколько мог обыденно. —Всё нормально, товарищ санинструктор. Илья оглядел палату. Генерал выразительно кашлянул. Володька с полным ртом гречки сделал страшные глаза и покачал головой – мол, не надо, не спрашивай. Но Илье было всё равно. —Лейтенант без пяти минут, – Илья сделался суровым, брови сдвинул к переносице, поджал губы, —я требую объяснений. —Процедуры у меня? – спросил Пётр, не отвечая. —Сказали, в процедурную сегодня, ноги смотреть. —Да, – Илья растерялся от резкой смены темы. —Велели через час. —Отвези меня туда сейчас, – Пётр поднял на него глаза. В них было что-то твёрдое, колючее, от чего Илья вздрогнул. —Пожалуйста. Илья не стал спорить. Молча поднял упавшего Пушкина. Принёс коляску, помог Петру пересесть. Тот не смотрел на Стеценко, но чувствовал, как затылок горит от ненависти, исходящей от здоровенного солдата. По дороге в процедурную молчали. Илья толкал коляску, глядя на поникший затылок Петра. Губы его были плотно сжаты – он хотел спросить, но неожиданно боялся услышать грубый тон. В пустой процедурной пахло лекарствами и хлоркой. Этот запах въелся в школьные стены, деревянный стол, халаты. —Я сейчас принесу инструменты, – сказал Илья, подкатывая коляску к смотровому столу. Голос его звучал ровно, по-деловому. —Подожди. Он повернулся, чтобы уйти, но Пётр вдруг схватил его за руку. Сильнее, чем следовало. —Погоди. Илья обернулся. Глаза у Петра бегали. Он смотрел куда угодно, только не в лицо. —Ну? – мягко подтолкнул Илья, когда молчание затянулось. Пётр шумно выдохнул и заговорил. Сбивчиво, глотая слова, будто боялся, что если не успеет сказать сейчас, то не скажет никогда. —Стеценко из нашей палаты про тебя говорил. Он замолчал. Илья ждал. Лицо Петра исказилось от стыда, от бешенства, от того, что не может подобрать слов, и каждое кажется слишком мягким для той мерзости, которую он услышал. —Что говорил? – спросил Илья спокойно. Он уже догадывался. Такие разговоры он слышал и раньше шёпотом в коридорах, смешком в курилке, прямым взглядом в упор. —Неважно, – Пётр мотнул головой. —Он урод. Такой урод, Илюша. Я убью его когда-нибудь. Клянусь тебе – убью. Голос его звучал так убедительно, что по коже побежали мурашки. Илья зажал ему рот ладонью как тогда, в ночном бреду, когда Пётр кричал слишком громко и просыпалась вся палата. —Что ты, что ты! – прошептал Илья с ужасом, пытаясь поймать чужой взгляд. —Брось так говорить! Ты что, с ума сошёл? Пётр вместо ответа прикусил его ладонь. Илья зашипел, одёрнул руку, вытер о подол халата. —А что мне делать? – заговорил Пётр быстро, тихо, почти шёпотом. Пальцы его вцепились в металлические ручки кресла так, что побелели. —Что мне делать, если я не выношу этого? Не могу я смирно сидеть, когда о тебе такое говорят. Он поднял голову. Наконец решился. Его встретил ошарашенный взгляд Ильи. —Он не имеет права говорить о тебе такие грязные вещи. Никто не имеет. Никто, никто, никто, – голос Петра становился всё тише, воздух выходил из лёгких. Голова склонялась всё ниже и ниже. Илья не отстранился. Вместо этого его рука накрыла его предплечье, провела вверх медленно, успокаивающе. —Брось. Не слушай ты его, – сказал он тихо. —Никто не пристаёт – и бог с ними. Тут про каждого так говорят, даже хуже. Веришь мне? Он осел на колени так тяжело и устало, будто силы оставили его в одно мгновение. Оказался ниже Петра, смотрящим снизу вверх. —Илюш, – позвал Пётр. Он поднял руку и коснулся пальцами его щеки. Та была холодной и мокрой. Неужели плачет? —Иди сюда. Пётр не знал, что делает. Не планировал, не готовился, не прокручивал в голове. Просто вдруг понял: если сейчас не прижмёт его к себе, не скажет, не сделает – то сойдёт с ума. Он притянул Илью ближе. Тот упирался руками в его плечи, но слабо, неуверенно, так упираются, когда хотят, чтобы их уговорили остаться. —Пусти, – прошептал Илья смущённо. —Нас увидят. —Дверь закрыта, – ответил Пётр. Он поцеловал его в уголок губ. Илья вздрогнул, замер. Закрыл глаза. Пётр поцеловал снова. Теперь в губы. Обветренные, потрескавшиеся, как у самого Петра. Неумело, по-мальчишески, но так нежно, как только мог. Илья горячо выдохнул ему в рот. Пальцы, которые только что упирались в плечи, вдруг вцепились в гимнастёрку на груди. —Дурак, – прошептал Илья, когда они оторвались друг от друга. —Совсем головой ударился в танке своём. Что ты делаешь? —Целую, – просто ответил Пётр. Пальцы его скользнули на затылок, поглаживая шею. —Человека, который... —Даже не смей договаривать, – Илья слабо прижал ладонь к его губам. —Не сейчас. Не здесь. —А где? – спросил Пётр и поцеловал ладонь. —Не знаю, – Илья отнял руку и уткнулся лбом ему в плечо, пряча лицо. —Я ничего не знаю. —И не нужно, – нежно сказал Пётр. Он гладил Илью по спине, чувствуя под тонким халатом острые лопатки, каждый позвонок, каждую косточку, которой война не дала обрасти мясом. —Ничего не нужно знать. Он поцеловал его снова: в висок, в край сползшего колпака, в горящее ухо, которое выдавало всё, чего Илья не говорил вслух. Илья поднял голову. Взял лицо Петра в свои ладони, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. И поцеловал сам. Коротко, быстро, будто делал что-то постыдное. —Хватит, – сказал он, вставая. Вытер глаза уголком халата, хотя слёз не было. —Осмотр. Потом... потом посмотрим. Он развернулся и отошёл к столику с инструментами. Рука танкиста, до последнего не желавшая отпускать, провела кончиками пальцев по бедру под халатом. Дальше не дотянуться – Илья отошёл. Спина медбрата прямая, гордая. Но руки дрожали, когда он брал ножницы и бинты. Пётр видел эту дрожь, и сердце его сжималось. —Илюш, – окликнул он негромко. —Что? – Илья не оборачивался. —У тебя голос сел. Ты не заболел? Илья замер на секунду. Потом покачал головой. Не то отрицая, не то удивляясь такой нелепой заботе посреди всего. —Замолчи, – ответил он беззлобно. Пётр заметил лёгкую усмешку. Он развернулся. В руках бинты, вата, ножницы. —Если расскажешь кому, – сказал Илья деловито, разворачивая бинт, —я тебя этими ножницами... сам знаешь куда. —А ты расскажешь? – губы Петра дрогнули в улыбке. Илья замер. Посмотрел на ножницы, на Петра, снова на ножницы. Отложил их в сторону. —Некому мне рассказывать, – сказал он тихо. И принялся за перевязку. Пальцы его двигались привычно, на автомате: снять старый бинт, промокнуть рану, наложить новый. Пётр шипел, морщился, но терпел. Илья работал молча. Пётр просидел смирно недолго. —Я смогу ходить? – спросил он вдруг. —Скажи мне правду. Прошу тебя. Илья замер на секунду. Потом продолжил перевязку, будто не слышал. —Илюш. Я серьёзно. Ты санитар. Ты должен знать. Скажи. —Будешь ходить, – ответил Илья сухо. —Кости срастаются. Через месяц-два встанешь на костыли. А там и без них. —А на фронт? – Пётр подался вперёд, чуть не свалившись со стола. Илья придержал его за плечи. —Когда я смогу на фронт? Илья поднял глаза. В них была такая усталость, что Петру стало не по себе. —На фронт? – переспросил он медленно. —Ты это сейчас серьёзно? —А ты думал, я здесь до конца войны валяться буду? – Пётр говорил горячо, сбивчиво, будто сам себя уговаривал. —Мои ребята там. Мой танк. Мой экипаж... – он запнулся, вспомнив, что экипажа больше нет. —Я должен. Понимаешь? Должен. Но я вернусь к тебе, не бойся, – он схватил обе руки медбрата и прижал к своей груди. —Послушай меня, лейтенант, – сказал Илья, не глядя на Петра. Так было легче врать. —Война почти кончилась. Скоро победа. —Врёшь, – Пётр усмехнулся, но усмешка вышла кривой, с небольшим лучом надежды. —Не вру, – Илья поднял голову. Глаза его были до того убедительны, что Пётр даже устыдился тому, что не поверил. —Я сводки читал. Наши под Сталинградом. Немцев отбросили. Ещё немного. Понимаешь? Ещё чуть-чуть. Он врал. До победы было ещё больше двух лет. Под Сталинградом только начиналось самое страшное. Но Илья смотрел на Петра, на его перебитые ноги, на его горячечные глаза, на то, как он трясётся от желания вернуться туда, где его убьют. И не мог сказать правду. —Когда ты хотя бы на костыли встанешь, – продолжал Илья ровно, —победа уже будет. Ты просто не успеешь. Пётр смотрел на него долго. Потом опустил голову. —Врёшь, – повторил он уже без уверенности. —Хочешь – не верь, – Илья небрежно пожал плечами и взялся за спинку коляски. Он довёз Петра до палаты, помог перелечь на койку. Потом развернулся и вышел, не сказав ни слова. В коридоре он прошёл мимо перевязочной, мимо ординаторской, мимо столовой. Зашёл в пустую процедурную Закрыл за собой дверь. И сполз по стенке на пол. Ноги не держали. Илья закрыл лицо руками и заплакал в голос. Он устал. Устал от крови, от бинтов, от того, что каждую ночь кто-то умирает на его руках. Устал от того, что в шестнадцать лет он уже видел кишки, вываливающиеся из живого человека. Устал от того, что получил похоронку на отца. Устал от того, что Пётр – единственный, кто заставил его почувствовать себя живым, – рвётся туда, где его убьют. —Зачем тебе это, Петя, — прошептал он в пустоту. Дверь открылась. —Малинин? – голос старого врача, капитана медслужбы, был хриплым, прокуренным. —Ты чего на полу? Илья не ответил. Не мог. Слёзы душили, мешая говорить. Капитан помолчал. Потом сел рядом прямо на грязный линолеум, скрестив ноги. Крякнул, по-стариковски, похрустел суставами. —Война, – сказал он негромко. —Она такая. Не всех убивает сразу. Некоторых долго, по кусочкам. —Я не могу больше, – выдохнул Илья, не поднимая головы. —Что же это такое, товарищ капитан? Когда это кончится? —Кончится. Обязательно кончится, – врач помолчал, полез в карман за кисетом. —Только не скоро. И ты это знаешь. —Я ему сказал, что победа скоро, – признался Илья, шмыгая носом. —Лейтенанту. Который ноги... Гуменнику. Сказал, что он не успеет на фронт. А он так посмотрел.. Господи, он так посмотрел! – Илья разрыдался с новой силой, вспоминая дикий, мальчишеский блеск в глазах Петра. Капитан закурил, выпустил дым в потолок. —А ты правильно сделал. Зачем ему правда? Он и так еле живой. Ему вера нужна. Илья вытер лицо рукавом. Глаза опухли, дышать было больно. —Я боюсь, – сказал он тихо, —что он встанет и всё равно уйдёт. Что скажет «спасибо» и на фронт. Ну не должны такие умирать, не должны... —Не уйдёт, – капитан усмехнулся в прокуренные усы. —Я таких, как он, знаю. Если привязался – ни-ку-да не денется. А он привязался. К тебе. Ты посмотри, как он на тебя смотрит. По мнению врача он наблюдал за рождением крепкой подростковой дружбы. Илья помотал головой. —Не о том вы, товарищ капитан. —О том, о том, – капитан похлопал его по плечу тяжёлой ладонью. —Ты просто потерпи. Ещё немного. И война кончится. —А если нет? – шёпотом спросил Илья. —Если нет – значит, нет. Капитан с трудом поднялся с пола, протянул Илье руку. Тот не взял, поднялся сам. Пошатнулся, привалился к стене. —Иди умойся, – сказал врач. —И к лейтенанту своему иди. Он без тебя там заскучает. Пока всё тихо-мирно, можешь отдохнуть. На улицу Гуменника вывези, воздухом пускай дышит. Илья молча кивнул. Прошёл к умывальнику, долго плескал в лицо ледяной водой. Посмотрел в маленькое закопчённое зеркало: красные глаза, распухший нос, впалые щёки. «Ничего, – подумал он. —Всё равно не пущу». В палате Пётр сидел на койке, поджав губы. Увидел Илью, и лицо его будто осветилось изнутри. —Илюш, ты чего так долго? —Зашивался, – соврал Илья. Подошёл, привычно поправил подушку, проверил температуру. Лоб горячий, но не опасный. —Дыши ровнее. —Я дышу ровно, – Пётр взял его за руку. —Ты говорил... про костыли. Через месяц? —Через месяц-два. – Илья не выдернул руку. Стоял, чувствуя сухую, горячую ладонь. —А там и победа. Встретим. —Встретим, – повторил Пётр, вглядываясь в его лицо. Помолчал. Потом сказал тихо: —Илюш, а ты не врёшь мне? Илья на секунду замер. Потом покачал головой. —Не вру. Какое там обещание. На войне всё врут. Но Пётр, кажется, поверил. Улыбнулся во все зубы и, если бы не солдаты рядом, схватил бы Илью в охапку и расцеловал. —Я верю, – сказал Пётр, отпуская его руку. «Ты только не умирай, – подумал Илья. —А остальное... остальное как-нибудь». За стеной кто-то стонал. За окном стреляли. Где-то на западе горела земля. Но Илья вдруг почувствовал, что может идти дальше, смотря в эти бездонные влюбленные глаза танкиста. После того поцелуя в процедурной всё изменилось. Утром Илья по-прежнему приходил делать перевязку. Поправлял подушки. Проверял температуру. Говорил: «Дыши глубже», «Не дёргайся», «Сказано – не вставать». Они не говорили о том, что случилось. Не назначали встреч. Не шептали в темноте признаний. Война не давала на это времени. Но они научились красть. Первое время Пётр боялся, что Илья будет избегать его. Что проснётся утром, а в глазах лишь холод и сожаление. Что скажет: «Забудь, лейтенант. Я погорячился. Этого не было». Но Илья приходил каждый день. Спрашивал, как спалось. Проверял ноги, голову, плечо. А когда заканчивал и уже поворачивался уходить, вдруг наклонялся – быстро, боясь, что его увидят, – и целовал Петра в щеку. —За что? – спрашивал Пётр первое время. —За вчера, – отвечал Илья. Даже если вчера ничего не было. Пётр лежал и улыбался, как ненормальный. Через неделю Илья принёс в палату гармонь. Трофейную маленькую, с потрескавшимися мехами. Её отдали санитарам раненые из разведки в благодарность. Илья долго смотрел на неё, потом поднял глаза на Петра. —Ты играть умеешь? —А что со мной сделают, если не умею? – усмехнулся Пётр. —Я тебя убью, – серьёзно сказал Илья. —Я в этом госпитале уже два месяца с одними стонами. Хочу хоть раз услышать не «мама» и «помогите» Пётр взял гармонь. Пальцы помнили – до войны в училище он играл на танцах. Не виртуозно, но так, что девчата улыбались. Он заиграл. Что-то простое, довоенное. В палате повернули головы. Володька-связист заулыбался, застучал ложкой по кружке в такт. Генерал закивал седой головой. А Илья стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на Петра с задумчивой улыбкой. Пётр играл, чувствуя на себе этот взгляд, и фальшивил от волнения. —Ну как? – спросил он, когда кончил. Илья подошёл, забрал гармонь. Сел на край койки, покрутил гармонь в руках. —Хорошо, – сказал он с наигранным оцениванием. —На троечку. Но хорошо. Он улыбнулся. Пётр хотел поцеловать его, но в палате было полно народу. Вместо этого он просто ущипнул его за бок. Целовались они обычно в процедурной. Когда врач уходил курить или на операцию, когда главврач Соколова стирала бинты в котельной, Илья закрывал дверь на щеколду. —Быстро, – командовал он шёпотом. —У нас десять минут. Пётр пересаживался на смотровой стол (на костылях, кряхтя, чертыхаясь), притягивал Илью за край халата, и они целовались. Сначала неумело, со стуком зубов. Оба давно никого не целовали. Потом лучше. Илья пах махоркой и карболкой, а на вкус был горьким. Пётр гладил его по спине, но всё чаще смелел и спускал руки ниже. —Ты не ешь совсем, – шептал он в губы, сжимая и разжимая чужие бёдра. —Некогда, – отвечал Илья, прикусывая его нижнюю губу. —Заткнись и целуй дальше. Они целовались так, будто это был последний раз. Потому что на войне каждый поцелуй мог оказаться последним: Илья мог не вернуться из перевязочной, убитый бомбой; Пётр мог умереть во сне из-за оторвавшегося тромба. За дверью загремели шаги. Илья, зажатый между коленей Петра, выскользнул, поправил халат, откинул щеколду. Через секунду вошёл врач с сигаретой в зубах. —Малинин, ты чего здесь? Вторая палата, бегом. —Иду, товарищ военврач. Илья вышел. Пётр остался на смотровом столе, прижимая ладонь к губам, которые всё ещё горели. Когда все засыпали, стоны затихали, храп разносился по углам, звёзды светили в разбитые окна. Илья приходил после смены уставший, как собака, ложился на край Петровой койки. —Не сплю, – шептал Пётр, когда Илья опускал голову ему на плечо. —Тебя ждал. —Ну и дурак, – отвечал Илья, но голос был мягким. Они лежали молча. Пётр гладил его по боку, Илья выводил круги по груди. —Петя, – шептал Илья. —М-м? —А ты, когда война кончится, куда поедешь? —В Москву, — отвечал Пётр сонно. —Домой. —А меня возьмёшь? Пётр поднимал голову, смотрел. —Ты в Москве был? – спрашивал. —Нет. —Тогда проведу, – Пётр укладывался обратно. —Кремль покажу. Красную площадь. —А в «Арагви» зайдём? —Зайдём, – соглашался Пётр и зевал. —Я тебя накормлю. Илья не отвечал – засыпал, уткнувшись носом в его ключицу. Пётр гладил его по спине и тихонько улыбался в потолок. На минуту казалось, что нет никакой войны. Казалось это до первых взрывов за окном. Однажды случилось, что их едва не поймали. Днём, в кладовке. Илья пошёл за бинтами, Пётр увязался следом на костылях. Показывал, как быстро он теперь передвигается. Левая нога пострадала меньше, так что была ведущей. Илья повернулся, чтобы похвалить, а Пётр уже прижимал его к стеллажам с марлей. —Ты что, с ума сошёл? – прошипел Илья, но не сопротивлялся. —Здесь же ходят! —А я люблю риск, – ответил Пётр нагло и поцеловал его в шею. Илья засмеялся от щекотки. Пётр в ответ улыбнулся. И в этот момент дверь открылась. На пороге стояла полная Соколова. Секунду она всматривались в полумрак, видимо, искала кого-то. Но, так как без очков была практически слепа на старости лет, с чертыханием закрыла дверь, так и не окликнув подростков. Илья закрыл лицо руками. Пётр замер, не зная – смеяться или бояться. —Уволят? – спросил он шёпотом. —Не знаю, – ответил Илья, тоже шёпотом. —Но если уволят – это ты виноват. Илья опустил руки. Лицо горело, но в глазах был смех. —Она никому не скажет, – заверил он, заметив виноватое выражение лица напротив. —А если скажет? – Пётр не знал, что старуха слепа. —Тогда трибунал. Расстрел. Смерть. – Илья взял со стеллажа рулон бинтов и стукнул Петра по плечу. —А теперь марш в палату, паникёр. Не видит она ничего без очков. Пётр послушался, но всю дорогу до койки улыбался как дурак. Володька спросил: «Чего ржёшь?», а Пётр ответил: «Весна». По вечерам, если не было бомбёжек и новых раненых, Илья приходил в палату с новой книжкой. Садился на табурет, читал теперь уже вслух. Пётр слушал, прикрыв глаза, и его клонило в сон. —Ты не усни, – требовал Илья. —Я для кого стараюсь? —Для меня, – отвечал Пётр, не открывая глаз. —Я слушаю. Просто глаза отдыхают. —Врёшь. —А ты проверь. Илья наклонялся, и Пётр ловил его за шкирку, притягивал к себе, целовал. Коротко, по-быстрому, пока никто не видит. —Проверил? – довольно спрашивал, отпуская. —Проверил, – Илья выпрямлялся, поправлял колпак, пытаясь сохранить серьёзное лицо. —Не спишь. —Вот видишь. Илья продолжал читать «Капитанскую дочку», накручивая волосы танкиста на указательный палец. Делал он это машинально, будто вязал узлы. Туда-обратно, туда-обратно. Голос его звучал ровно, с лёгкой хрипотцой, и Пётр слушал, прикрыв глаза, чувствуя, как пальцы Ильи касаются виска, уха, шеи. В палате было тихо. Связист Володька жевал сухарь, генерал дремал, приоткрыв рот, контуженый лейтенант смотрел в стену невидящими глазами. За окном смеркалось, пахло приятной весенней сыростью. Пётр, учуяв запах, вдруг захотел прогуляться. Но покорно слушал чтение. Когда сюжет дошёл до казни – до того места, где Пугачёв машет платком, и несчастного офицера тащат под виселицу, – Пётр вдруг дёрнулся. Открыл глаза. Посмотрел на Илью серьёзно. —А ты бы плакал, если бы меня казнили? Илья замолчал на полуслове. Пальцы его застыли в волосах. Он медленно закрыл книгу, аккуратно приложил ладонь к обложке. Поднялся со вздохом. —Не говори глупостей, Петь. Слушавшие вполуха солдаты загудели. Володька отложил сухарь и нахмурился: «Гуменник, закройся, а? Сказку не даёшь дослушать». Генерал, не открывая глаз, буркнул: «Пусть читает, не перебивай». Но Пётр не смотрел на них. Он смотрел на Илью, плотно сжатые губы, насупленный нос. —Илюшка, – позвал тихо. —Я сказал, – Илья перебил, но голос вдруг сел. Он кашлянул, поправил колпак и повернулся к выходу. —Дочитаем завтра. У меня дела. —Какие дела? – спросил Володька. —Стемнело уже, никого не привезут. —Бинты стирать, – бросил Илья и двинулся к двери. —Ты бинты вчера стирал, — заметил генерал, открывая один глаз. — И позавчера. И всю прошлую неделю. Илья не ответил. Но на пороге замешкался, будто ждал, что его остановят. Потом всё-таки вышел. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом. В палате повисла неловкая тишина. —Ну и дурак ты, Гуменник, – сказал Володька беззлобно. —Человек старается, читает тебе, волосики твои перебирает, а ты – про казнь. У него же душа хрупкая. —Да не скажи, – вдруг подал голос полусонный санитар из угла. Все взгляды бодрствующих мигом устремились в его сторону. Санитар, пожилой уже, почесал затылок и понял, что обратно не уснуть. Придётся рассказывать. —Мы с ним бойцов из-под огня вытаскивали, – начал он негромко, ещё сонно. —Молодой ещё был, Илюшка-то. Только из Москвы, после эвакуации. Руки тонкие, а хватка мёртвая. Оттащим – перевязываем. И вот стою я однажды над солдатом. Ноги у него нет – оторвало по колено, грязь, кровь, осколки в ране, сообразить ничего не могу: спасать культю или резать выше. —Ну, не томи! –не выдержал Володька. —Что дальше? —А дальше, – санитар приподнялся на локте, глаза его отразили свет тусклой керосиновой лампы, —смотрю: Илюшка откуда-то из дыма двоих тащит. Мы глядь – батюшки! Один наш, второй – немец. В сером, с погонами. Илюшка в дыму, видать, не разглядел, кого хватает. Оба стонут, ранения тяжёлые. У немца кишки наружу, рукой держит и по-своему бормочет: «Mutter, Mutter». А он вытащил, положил рядом. И давай нашего обматывать. Потом остановился. Посмотрел на немца. И зарыдал. А потом начал этого немца перевязывать. Того, кто вчера, может, в наших детей целился. Руки трясутся, слёзы по щекам, а бинтует. Аккуратно так, по-человечески. Я ему говорю: «Илья, ты чего? Фриц же!» А он мне – знаете, что ответил? —Что? – выдохнул Володька. —«Боль, – говорит, – не смотрит на форму. Она у всех одинаковая». Санитар замолчал. Пауза затянулась. Потом он зевнул, повернулся на бок и буркнул в подушку: —Вот и думайте после этого, хрупкая у него душа или железная. Пётр лежал, сжимая край простыни. В горле стоял ком. Он смотрел в потолок и не видел ничего. Только Илью, который тащит на себе двоих. Только слёзы, которые текут по грязному лицу, но руки продолжают делать своё дело. «Господи, – подумал он. —Господи, да что ж я за человек такой?» Володька молчал, свернувшись калачиком. Генерал, не открывая глаз, сказал тихо: —Таких на фронте единицы. Пётр повернулся на бок, ноги отозвались тупой болью. Сказать: «Я пойду извинюсь»? На костылях, через коридор, где темно и где его могут увидеть? Нет. Нельзя. Он закрыл глаза и долго лежал, слушая, как стучит сердце. Как где-то за стеной плещется вода. Как кто-то ходит по коридору быстрыми шагами. Туда-обратно, туда-обратно. Через полчаса дверь приоткрылась. Пётр притворился спящим – дыхание ровное, глаза прикрыты. Но краешком глаза видел: в проёме стоит Илья с книжкой под мышкой. Постоял. Посмотрел. Потом шагнул внутрь, подошёл к койке. —Заснул? – Илья сел на край кровати, осторожно, чтобы не потревожить сон. Провёл рукой по волосам, приглаживая. Пётр открыл глаза. —Не сплю. Илья дёрнулся от неожиданности. —Илюш, – Пётр приподнялся. —Илюш, прости. Я не подумал. —Не надо извиняться, – Илья продолжал гладить. —Ты просто... ты иногда говоришь такие вещи, от которых мне хочется тебя придушить. Чтобы не говорил больше. —Тогда души, – Пётр развёл руки, изображая покорность судьбе. —Только потом поцелуй. Как в той книжке, где герой умирает и... —Закрой рот, – велел Илья. И поцеловал сам. А потом отстранился и сказал обычным своим голосом, санитарским: —Спи. Завтра рано вставать. —А книжка? —Завтра дочитаем. Илья встал, поправил одеяло, потрогал лоб Петра – не горячий ли. Потом взял книгу и пошёл к двери. —Эй, – окликнул Пётр. Илья обернулся. —Погулять хочу, — заканючил танкист и, прежде чем Илья успел осадить, выпалил: —Самую чуточку. На крылечечко. Мне душно, сил нет, ой как тошно. В этом голосе было столько наигранной жалости, что Илья не сдержался и всхохотнул, прикрыв рот ладонью. Выглянув в коридор и убедившись, что начальства поблизости нет, он легонько, почти бегом, метнулся за коляской. Ночь была тёплой, почти летней. Где-то за лесом стреляли глухо, далеко, будто земля кашляла. Но здесь, у чёрного крыльца бывшей школы, казалось, что войны нет. Только звёзды, неправдоподобно яркие, да запах полыни и сырой земли. Илья вёз коляску через двор, петляя между воронками и грудами битого кирпича. Пётр сидел, вцепившись в подлокотники, и боялся не упасть – боялся, что Илья передумает и вернёт его в душную палату. —Куда? – спросил Илья шёпотом, остановившись у стены. —Туда, – Пётр махнул рукой в сторону сарая, где раньше хранили дрова. Теперь он стоял пустой, тёмный, пахнущий прелым деревом и тишиной. Илья помолчал секунду. Потом кивнул и толкнул коляску дальше. Пётр перелез с коляски на траву и умело сплёл незамысловатый венок из молодых одуванчиков. Он придирчиво отбирал «кандидатов», достойных украшать голову. Илья пытался повторить, но, когда пятый венок развалился прямо в руках, проворчал: —Не моё это. Пётр торжественно вогрузил на него свой венок. Самым странным было то, что они почти никогда не говорили о будущем. Утром – перевязка, короткий поцелуй в щёку, пока Соколова отвернулась. Днём – обед, Пётр отдаёт Илье свой хлеб, тот спорит, но съедает. Вечером – книжка или рассказы Петра. Ночью – украденный час в тишине, когда он лежит на его плече, и Пётр гладит по голове. К концу июня Пётр рассекал на костылях по коридорам быстрее санитаров, чем был очень горд. Илья хвалил его, потому что знал, каким трудом и болью это далось. Он сам утирал слёзы и пот с лица танкиста, пока врач аккуратно разрабатывал ноги. Однажды, сидя в каморке на пустом ящике, Пётр объявил: —Ухожу на фронт. Илья, расставлявший в этот момент какие-то баночки на шатком стеллаже, чуть было не разжал пальцы. Сам замер, не оборачиваясь. Пётр, не заметив перемены, продолжил, разглядывая свои гипсовые ноги, которые уже чесались невыносимо – к срастанию: —Ноги срастаются хорошо. Врач сказал, что через две недели снимают гипс, потом разработка, и можно проситься обратно. Не в танк, так в передний край. Пехота, артиллерия. Неважно. Ты, Илюша, напутал – войне быть ещё долго. Года два, а то и три. Сидеть в тылу – не по мне. Илья по-прежнему стоял спиной. Пальцы его, лежащие на стеллаже, побелели. —Не напутал я! – выкрикнул он вдруг, разворачиваясь. Пётр даже отшатнулся – таким бледным было его лицо. Не просто белым, а смертельно-белым, как у тех, кого только что вытащили из-под развалов. Глаза горели таким отчаянием, что у Петра внутри всё оборвалось. —Я специально так сказал! – Илья шагнул к нему, голос дрожал, срывался. —Я нарочно! Чтобы ты остался. Чтобы не рвался туда, где тебя и здорового убьют! А ты.. ты... Он не договорил. Закусил губу, сжал кулаки. Пётр смотрел на него, открыв рот. Внутри всё похолодело от понимания. Как же это? Фрицы не бегут? —Илюш... – начал он, нерешительно протягивая руку. —Не тронь! – Илья отшатнулся. —Ты не понимаешь, да? Ты не понимаешь, что я там каждый день.. каждого.. я не выдержу, если ты... Он замолчал, прижимая ладонь ко рту, словно пытаясь вернуть обратно вырвавшиеся слова. Пётр тяжело поднялся с ящика, опираясь на костыль. Второй костыль стоял в углу – он уже ходил на одном по каморке, но неуверенно, переваливаясь, как утёнок. Сделал два шага к Илье, третий и повис на нём, обхватив за плечи. —Пусти, – глухо сказал Илья. —Я серьёзно. Пусти, Пётр. —Илюша, родной мой.. ну посмотри на меня. Илья не поднимал головы. Уткнулся лбом в его ключицу, вцепился пальцами в гимнастёрку. —Если ты уйдёшь, – сказал он тихо, но решительно, —я повешусь. Пётр замер. —Что? —Повешусь, – повторил Илья громче, с вызовом. Поднял голову, и глаза его были сухими – не плакал, но они горели так, что лучше бы плакал. —Найду ремень, привяжу, и всё. Потому что я не вынесу. Не смогу лежать ночами и гадать – живой ты или уже.. Не смогу каждое утро просыпаться и думать, что, может быть, тебя уже нет. Я и так уже не сплю. Каждую ночь вижу, как ты горишь в танке. Пётр, одной рукой держась за костыль, другой оторвал от себя Илью. Отодвинул на расстояние вытянутой руки. —Ты не имеешь права, – с ужасом прошептал Илья. —Ты не имеешь права меня так любить, а потом уйти и умереть. Пётр стоял, всматривался в болезненное лицо, и не знал, что сказать. Потому что Илья был прав. И потому что Илья был неправ. Война не спрашивает, кому жить, а кому умирать. Он, Пётр, может погибнуть и здесь: от тромба, от сепсиса, от того, что сердце вдруг остановится. Но если он останется в тылу, когда его товарищи воюют, он никогда себе этого не простит. Но как сказать это Илье? Как объяснить, что любовь не отменяет долга? —Хороший мой, – начал он осторожно, гладя его по плечу, —послушай... —Нет, – Илья отстранился на шаг назад. —Ты меня послушай. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что ты солдат. Что Родина. Что долг. Что если все будут в тылу сидеть, никто не победит. Я всё это знаю. Я сам каждый день смотрю в глаза людям, которые под пули идут. Я бинтую их, я держу их за руки, я закрываю им глаза. Я видел смерть столько раз, сколько тебе и не снилось. И я знаю одно: ты мне нужен живой. Я не прошу тебя дезертировать. Я не прошу тебя прятаться. Я прошу – не рвись туда первым. Не лезь под пули. Будь умнее. Береги себя. Заклинаю тебя, береги! Он умолк, запыхавшись. И Петру на миг показалось: сейчас Илья метнётся к дверям, распластается по косякам, загораживая выход всей своей тощей фигурой. Пётр сделал резкий выпад, взял его лицо в свои ладони. Провёл большими пальцами по скулам. —Илюша, – заговорил он быстро. —Я тебя очень люблю. Ты самое дорогое, что у меня есть на этом свете. Дороже танка. Дороже Родины. Дороже всего. —Тогда не уходи. Я тебя запру, скажу, что осложнение пошло – прошептал Илья, подставляя лицо. —Я не могу обещать, – Пётр чувствовал, как его собственные глаза начинают щипать. —Не полезу на рожон, буду думать перед тем, как сунуться под пули. Но не могу обещать, что не уйду. Потому что если каждый будет думать только о том, чтобы остаться в живых – мы проиграем войну. А если мы проиграем – тогда нас с тобой всё равно не будет. Или будут, но в концлагере. Или... —Хватит, – перебил Илья, накрывая его руки на щеках своими. —Хватит, Пётр. Я понял. Он высвободился из объятий, отошёл к стеллажу. Спиной. Плечи ссутулены, голова опущена. —Не трави душу... —Я сказал – хватит, – Илья взял тряпку, начал протирать баночки. Движения были нервными, злыми. —Иди в палату. Мне работать надо. Пётр не шевелился. —Уйди, пожалуйста, – голос сорвался на последнем слове, будто он вот-вот разрыдается. —Не сейчас. Просто... не сейчас. Пётр стоял, смотрел на его спину. Хотел подойти, обнять, поцеловать в затылок, поклясться в любви. Но понял: не надо. —Всё равно уйду, – прошипел он, сверля взглядом затылок Ильи. Он взял второй костыль и, прихрамывая, вышел в коридор. Ну вдруг Илья, не выдержав, закричал в спину: —Уходи! Уходи, если тебе плевать на меня! Да чтоб тебя первой же пулей.. да чтоб ты там сдох! Пётр зажмурился, вцепился в костыли. И закрыл дверь. В палате его спросили, чего такой кислый. Он не ответил. Лёг лицом в подушку и долго не шевелился, в мыслях пытаясь оправдать себя, уверить, что Илья был не в настроении и позже обязательно отпустит на фронт. И только на утро следующего дня Пётр понял – поссорились по-настоящему. Три дня Пётр ходил мрачнее тучи. На перевязках молчал, на Илью не смотрел, отворачивался к стене, когда тот поправлял подушку. Илья в ответ стал ледяным, официальным, как в первый день: только «товарищ лейтенант» и «не дёргайтесь». А по ночам Пётр лежал с открытыми глазами и думал: как же так? Как можно любить человека и делать ему больно? И как можно не делать больно, если долг зовёт туда, где пули? На четвёртый день, под вечер, Пётр не выдержал. Схватил костыли и, ковыляя, отправился в каморку. Знал, что Илья там – стирает бинты после дневной смены. —Илюш, – сказал он ласково, приоткрывая дверь после короткого стука. —Давай поговорим. Илья, весь в мыльной воде по локоть, поднял голову. Посмотрел долго. Потом кивнул. По глазам было видно, что сам хочет, что не может больше жить в ссоре. Они не успели. Потому что в эту секунду земля ушла из-под ног. Взрыв был такой силы, что Петра отбросило к стене, прямо на выпирающий штырь. Костыли вылетели из рук, он рухнул, ударился плечом, заорал. С грохотом посыпались баночки со стеллажа, лопнуло стекло, потекла зелёнка по полу, смешиваясь с водой. —Немцы! – закричал Илья, падая рядом, накрывая Петра. Они обнялись, закрывая друг друга и страшась отпустить хотя бы на мгновение. Потолок не рухнул. Но стена напротив – та, что выходила на улицу, – вдруг сложилась кирпичным веером и осела. Внутрь хлынул дым, гарь, крики. Где-то стреляли уже недалеко. Автоматными очередями, коротко и страшно. —Немцы? – Пётр сел, отшвырнул Илью с себя, закашлялся. —Немцы?! —Прорвались, – голос Ильи был неожиданно спокойный. —Говорили, что фронт двинулся. Думали, далеко. А они уже... Второй взрыв. Ближе. Стена, которая держалась чудом, пошла трещиной. —В главный корпус! – Илья потянул Петра за руку. —Там подвал, лазейка! —Иди, – Пётр оттолкнул его. Костылей нет, встать не может – одна нога в гипсе болит, вторая, почти здоровая, подломилась при падении. —Иди, Илюша, я за тобой... —Нет! – Илья вцепился в него мёртвой хваткой, потащил к выходу. Откуда силы взялись? Сам тощий, раненый, а тащит. Они вывалились в коридор. Кругом бегали, кричали, кто-то полз на четвереньках. Пахло гарью. Илья тащил Петра к лестнице – туда, вниз, в подвал. —Илюш, – Пётр остановил его, когда они оказались в маленькой нише, за выступом стены. Пули свистели уже где-то совсем рядом. —Поцелуй меня. —Что? – Илья, оглушенный взрывами и криками, не понял. —Поцелуй. Сейчас. Быстро. Потому что мы можем не встретиться. Илья не спорил. Обхватил лицо Петра ладонями. Жадно, отчаянно, со вкусом пыли и дыма, впился в губы. Пётр целовал его в ответ, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как время останавливается, а мир сужается до одного: до этого рта, до этих рук. —Я тебя люблю, – сказал Пётр, отрываясь на мгновение. —Люблю. —А я – тебя, – прошептал Илья между горячими поцелуями рот в рот. Третий взрыв. И стена, за которой они прятались, вдруг выгнулась, треснула и рухнула. Петра накрыло кирпичной крошкой, ударило по голове, по спине, по ногам. Он потерял сознание на секунду. Очнулся – лежит, присыпанный мусором. Голова гудит, по спине течёт кровь. Илья рядом, откапывает его голыми руками, царапает ладони в кровь, что-то шепчет. —Живой. Слава богу, живой. Петь, ты слышишь меня? —Слышу, – Пётр с трудом сел. Вокруг стелился дым, кое-где полыхал огонь. —Уходить надо, – сказал Илья, оглядываясь. —В подвал. Там наши, там врач.. я тебя... —Не надо, – Пётр схватил его за руку. —Иди, принеси мне ружьё. —Что? —Ружьё. Или автомат. В ординаторской есть, у капитана в столе. Я знаю. Илья колебался секунду. Потом сорвался с места и побежал. Лёгкий, быстрый, оставляя Петра одного среди дыма и обломков. Пётр понимал: больше не встанет. Слёзы текли градом. Илья вернулся через три минуты, которые растянулись в три года. Принёс старый трофейный, но с патронами, карабин. —Больше ничего не было, – выдохнул, падая рядом на колени. —Петь, вставай, вставай, прошу! —Илюша, – Пётр взял карабин, проверил затвор. Пальцы помнили – в училище учили всему. —Ты должен уйти. Там люди. В подвале. Их надо выводить. А я здесь задержу их. Немного. —Нет, – Илья замотал головой. —Нет, нет, нет! —Иди! – Пётр рявкнул так, что Илья вздрогнул. —Ты санитар, твоё дело – спасать. А моё – воевать. Иди, я тебя прошу. Я тебя умоляю. Я вернусь. Слышишь? Я обязательно вернусь. Повтори! Илья смотрел на него, по щекам текли слёзы. Он не вытирал их, не прятал. Смотрел и запоминал. —Вернёшься, – шёпотом повторил он. Пётр сунул ему в руку сложенный вчетверо листок из нагрудного кармана гимнастёрки. —Возьми. Прочитаешь потом. Когда всё кончится. Илья взял бумажку, сжал в кулаке. —Пообещай, что вернёшься, – прошептал Илья, сжимая свободную от карабина руку. —Обещаю. —Поклянись. —Клянусь, – Пётр поцеловал его в мокрую щёку. —А теперь бегом. Илья побежал, не в силах обернуться. Потому что боялся – посмотрит и не сможет уйти. Выстрелы слышались уже совсем близко. Пётр перекатился к пролому в стене. Оттуда был виден двор. Немцы. Пятеро. Пётр вскинул карабин. Прицелился. —Ну, суки, получайте. Один упал. Остальные залегли, закричали по-своему, открыли ответный огонь. Пули свистели над головой, врезались в кирпичи, осыпали крошкой. Пётр лежал за выступом, перезаряжал, стрелял снова. Ещё один. Ещё. Патроны таяли. Мысли Петра снова вернулись к Илье. Он успел добежать до подвала. Значит, записку прочитает. А что там было написано? Что-то простое, глупое, невозможное… Пётр силился вспомнить и не мог. И тогда его накрыло запоздалым стыдом: надо же, не удосужился оставить после себя ничего толкового, ничего настоящего. Он написал её ещё до первого поцелуя в процедурной. Всё не решался отдать. А теперь отдал. Бумажка – последнее, что останется. Если он не вернётся. Остался последний патрон. Пётр стиснул зубы, посмотрел во двор. И выстрелил, убив своего последнего фрица. Затем отшвырнул карабин. Дым ел глаза, горло, лёгкие. Танкист истекал кровью от полученных во время обвала ран. Их ещё трое. Может, четверо. Они уже не стреляли, шли к пролому, осторожно, перебежками. Знали, что патроны кончились. Он не хотел умирать. Он хотел жить. Хотел вернуться к Илье, забрать его в Москву, в тот ресторан, показать, какая она – жизнь без войны. Хотел проснуться утром и почувствовать рядом живое тело. Но если выбирать – сдохнуть от раны, истекая кровью, или умереть как солдат, от пули врага он выбирал второе. «Илюша, родной мой, – подумал Пётр, с силой зажмурившись. —Ты только живи. Пожалуйста. Ты только живи». Он выглянул из-за стены, подставил голову. Лишь бы фрицы заметили, лишь бы застрелили. Пуля прошила лоб. Младший лейтенант рухнул на осколки стекла и крошку кирпича лицом, но боли уже не чувствовал. Глаза его – карие, всегда живые, всегда смеющиеся и наглые – закрылись. Дым застилал всё. Гарь забивала лёгкие живых. Но не Петра. Его лёгкие уже не дышали. Немцы не стреляли больше. Подошли, перешагивая через обломки. Один, молодой, с испуганными глазами, перекрестился. В кого, в какого бога, на чужой земле, среди чужой крови, ты, сволочь, веришь?! Второй, постарше, пнул тело носком сапога. Не шевелится. —Tot , – сказал он равнодушно и пошёл дальше, туда, где из подвала доносились крики. Илья бежал. Не оглядывался. Знакомым коридором, через разбитую операционную, мимо перевёрнутых коек и растерзанных бинтов. В подвале ждали раненые. Нужно было выводить их через чёрный ход, в овраг, к реке. Он вывел. Каждому помог подняться, каждого подтолкнул, каждого обнадёжил: «Скоро наши, скоро». Когда последний – Володька – скрылся в кустах, Илья перевёл дух. —Спаслись, – сказал ему врач с окровавленными руками. —Беги, орёл. —А Петя? А как же Петя? – спросил Илья так по-детски, что капитан отвернулся. —Иди, – повторил он и сам побрёл в лес. Илья вернулся через два дня, когда наши зачистили территорию и отогнали фашистов. Коридоры обгорели. Дым рассеялся, но запах всё ещё держался. Запах горелых досок, пороха. Он выветрится отсюда совсем скоро. Но в сознании останется навсегда. Илья пробирался по тому самому коридору, где Пётр, увязавшись за ним когда-то, с гордостью показывал свой прогресс в лечении. Теперь Илья шагал через битое стекло, лужи засохшей крови, оброненные чужие пилотки, тела. Петра он нашёл у пролома в стене. Он лежал на животе. Одна нога – в гипсе, неестественно вывернута. Вторая – босая, потерял сапог при взрыве. И лужа крови под головой. Такая большая, что её нельзя было не заметить. Илья остановился в двух шагах, не дыша. Сердце обмерло. —Петь, – позвал тихо, почему-то шёпотом. Пётр не ответил. Он вообще никогда больше не ответит. Илья подошёл. Опустился на колени в битое стекло, не почувствовал. Посидел немного, не решаясь, и перевернул тело. Всё лицо танкиста было залито подсохшей кровью. Он взял Петра за уже холодную руку. Сжал её. Прижал к своей щеке. —Милый мой.. хороший.. Петя. Ты обещал. Ты клялся. Пустота молчала. Илья сидел в луже крови, прижимая к лицу мёртвую руку, и не плакал. Слёз не было. Был только ужас, который заполнил его всего. Ужас и пустота. И это тихое бесконечное: «Нет. Нет. Не может быть. Только не он. Только не так». Он вспомнил про записку. Вспомнил, как сжал её в кулаке, когда бежал к подвалу. Сунул в карман халата. Достал. Развернул. Пальцы дрожали, бумага рвалась по сгибам. «Санитарный инструктор Илья Малинин (отчества пока не узнал. Но оно и не надо), я люблю вас. То есть, понимаете, в смысле – не по-уставному. Не по-товарищески. Не как раненый любит того, кто его выходил. Хотя и так люблю, и за это отдельное спасибо, которое я вам, кажется, ещё не сказал. Сказал? Наверное, нет. Скажу потом. Я люблю вас за то, как вы бинтуете. Серьёзно. Вы злитесь, когда я дёргаюсь, и говорите «не ёрзай, лейтенант», а пальцы у вас такие.. холодные и бережные. Я люблю вас за всё! Не смогу и перечислить. Я, наверное, глупость пишу. Вы прочитаете. И подумаете: «Чокнутый танкист. Вот что контузия с человеком делает». А может, порвёте, даже не дочитав. Или придёте и дадите мне пощёчину-вторую. Я заслужил. Но я всё равно напишу. Потому что если умру завтра, я хочу, чтобы кто-нибудь знал. Чтобы вы знали. Что был один дурак, который лежал в грязном госпитале, смотрел на вас и думал: «Господи, какое счастье, что я жив! Потому что если бы я умер до встречи с ним, я бы ничего не понял про эту жизнь». Вы не пишите мне ответ. Если вы не хотите меня видеть после этого письма – я пойму. Скажите, и я буду делать вид, что ничего не писал. Буду звать вас «товарищ санинструктор» и смотреть в стену. Но вы не смотрите на меня тогда. Потому что я не умею врать глазами. Я вернусь с войны. Свожу вас на море. И в Москву. Ваш, если разрешите, младший лейтенант Пётр Олегович Гуменник». Илья смотрел на эти слова и не понимал их. Какое «вернусь»? Как «вернусь», если лежит здесь, с дырой во лбу? Если рука уже холодна, если губы, которые целовали ещё вчера, стали серыми? —Ты врал, – сказал Илья вслух. —Ты обещал, что вернёшься. Ты клялся. А сам... Он не договорил. Потому что сказать «умер» было невозможно. Это слово не помещалось в горле, царапало, душило. Илья сидел на коленях перед мёртвым Петром и гладил его по холодной щеке большим пальцем, размазывая натёкшую из головы кровь. —Вставай, – громко сказал он. Голос прозвучал чужой, будто не он это сказал, а кто-то другой, кто жил внутри него и всё это время ждал своего часа. Илья смотрел на Петра. Будто просто закрыл глаза и решил отдохнуть. «Сейчас откроет, – подумал Илья. —Сейчас усмехнётся, скажет «дурак» и поцелует». Но Пётр не открывал. Илья вдруг почувствовал, как тело перестало слушаться. Руки – ватные, ноги – чужие, сердце – где-то в горле, но не бьётся, а застряло комом, и не проглотить, не вытолкнуть. Мир вокруг сделался зыбким, нереальным, как в кошмаре, который никак не закончится. Но Илья не обращал внимания, продолжал орать: —Ну же, Петя, вставай! Илья услышал сам себя – как будто со стороны, – и испугался. Таким он себя не знал. Орущим, бешеным, потерявшим всё, что держало его в этом мире. Он затряс Петра за плечи. Голова танкиста мотнулась безжизненно, как у тряпичной куклы. Илья засмеялся. Сквозь слёзы, которые вдруг хлынули из глаз, застилая всё мутной пеленой. Смех был страшный: надрывный, истеричный. —Перестань, слышишь?! Это не смешно! – закричал он, хотя никто не смеялся. Только он сам. —Ты же сильный! Ты у меня сильный! Илья вдруг замер. —Ты же сильный мальчик, Петенька, – прошептал Илья, и голос его вдруг сломался, стал жалобным. —Поднимись.. поднимись, пожалуйста... Я твой венок из одуванчиков потерял.. ты же не злишься? Скажи, не злишься? Он наклонился, прижался лбом к Петрову лбу. Почему он не дышит?! Почему?! —Я так больше не могу, – забормотал Илья, не понимая уже, кому говорит – Петру, себе, Богу, который там, наверху, смотрит и молчит. —Ты обещал. Ты обещал, что вернёшься. Ты не имеешь права.. не имеешь права оставлять меня одного... Он вдруг представил – на секунду, на миг, – что будет завтра. Утро. Свет. Перевязки. Крик раненых. И он пойдёт по палатам, и будет делать уколы, и менять бинты, и улыбаться, и успокаивать. И каждую свободную секунду он посвятит любимому. Но этого не будет. Будет пустота. Ничего. Ни запаха махорки, ни смеха, ни дурацких историй про котят и ресторан. «Я не выдержу, – понял Илья вдруг совершенно спокойно. —Я не выдержу этого». —Петя, – прошептал он в его лицо, в сомкнутые веки, в спокойный рот, который смеялся ещё совсем-совсем недавно. —Петя, забери меня с собой. Пожалуйста. Не оставляй меня здесь. Без тебя мне холодно. Без тебя я не могу. Он не плакал уже. Слёзы кончились. Осталась только тихая, страшная ясность. Илья просидел на холодном полу без пятнадцати минут час. Он оплакивал танкиста тихо, прижимая его к себе. Потом наклонился, поцеловал в лоб. В губы – мёртвые, уже неживые. В веки. Встал. Вытер руки о халат – белый халат, теперь весь в крови, чужой и своей – он порезался о стекло, но не заметил. И вдруг, будто осенило, заторопился: —Я сейчас вернусь, – сказал он, хотя Пётр не слышал. —Ты подожди меня, ладно? Ты.. ты не уходи. Я щас, обещаю! Быстро! Развернулся и побежал. А вечером, когда стемнело, когда никто не видел, он спустился в подвал, в тот самый угол, где они сидели на полу, среди банок и бинтов. Он сидел долго, сжавшись в комок. —Ты рассказывал мне про Господа и душу, – шептал Илья. —Ты, наверное, уже там, – он вскинул голову к бетонному потолку. —И мы скоро встретимся... Ты не уходи. Встреть меня, Петенька, я ведь ничего там не знаю. А ты меня будешь за руку по облакам водить, – Илья, кажется, спрыгнул с ума. Блаженная улыбка освещала его лицо, а голос был таким умиротворённым, будто Петя сидит рядом, поглаживая его непослушные волосы. Слова кончились. Он прижал к груди «Онегина». Забрал с тумбочки Петра всего час назад, но уже успел прочитать все пометки на полях. Прижал и, поднеся ствол украденного пистолета, застрелился. Илья Малинин, санитарный инструктор, шестнадцати лет от роду, москвич, беженец, тот, кто вытащил из-под огня десятки чужих жизней и ни разу не дрогнул, рухнул на пол, прижимая к груди «Онегина». Книга была раскрыта на той самой странице, где Пётр написал: «Илюша, я тебя люблю. Ты только живи». Пётр не надеялся, что Илья увидит это. Писал так, для себя. Кровь медленно растекалась по бетону. Его нашли через час. Соколова, спустившаяся за бинтами, сначала не поняла, что случилось. Подумала – спит. Потом увидела пистолет в левой руке. Увидела лужу. Увидела книгу, которую нельзя было оторвать от груди – так крепко сжимали пальцы. Соколова не закричала сразу. Сначала она замерла. Рот открылся, но звук не шёл. Воздух кончился. Мир кончился. Остались только он – мёртвый, холодный, ненужный теперь никому, – и она, живая, которой всё это расхлёбывать. А потом она закричала. Не женским фальцетом, не истеричным всхлипом. А по-бабьи, навзрыд, в голос. Так кричат над могилой, так кричат матери, потерявшие детей. —А-а-а-а! – вырвалось из груди, гулко ударилось в стены, заметалось по подвалу, выплеснулось в коридор. —А-а-а! Илюша! Илю-у-у-ша-а-а! Сыно-о-ок! Она упала на колени, обхватила его лицо руками, холодное, мёртвое, прижала его голову к груди. —Зачем?! – кричала она, не вытирая слёз. —Зачем ты так, дурак?! Господи, зачем?! Соколова сидела на полу, обняв мёртвого ребёнка, и кричала уже беззвучно – ртом, который открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Вокруг неё текла кровь, пахло порохом, пахло смертью. А она всё гладила его по светлым волосам и качалась взад-вперёд, взад-вперёд. В дверях показались люди. Кто-то охнул, кто-то выругался, кто-то побежал за врачом. Никто не понимал, почему он не остался рядом с Петром. Почему ушёл вниз. В подвал. Почему? Потому что рядом с Петром он не мог. Там лежало тело. Красивое, спокойное, изуродованное дырой в голове. Но Петра там уже не было. Там было мясо. Остывшее, пустое, ненужное. А смеющийся, болтливый Пётр ушёл. Туда, за грань. И Илья боялся, что если останется рядом с этим телом – не успеет. Что Пётр уйдёт далеко, потеряется в тех облаках, о которых рассказывал, и не услышит, когда Илья позовёт. Он хотел умереть там, где они были счастливы. В последний раз, до ссоры. А на полях «Онегина», рядом с размашистым почерком танкиста: «Илюша, я тебя люблю. Ты только живи» дрожащей рукой было выведено: «А без тебя нельзя. Прости». Прости.