Tales of Love, Lies and Lust

«да, мы встретимся сегодня —

я весь день, как на Луне;

платье лучшее надену, чтоб понравиться тебе.»

Луна — Магниты

Заброшенный парк аттракционов к юго-западу от города всё ещё помнил, как притворяться живым. Ветер раскачивал пустые кабинки колеса обозрения, и те поскрипывали в темноте, будто переговаривались над городом на странном наречии. Несколько уцелевших лампочек вспыхивали через одну, выхватывая из мрака мокрый асфальт, облупившуюся позолоту карусели и лошадей с разбитыми фарфоровыми глазами, слепо уставившимися в черноту неба. Кира сидела на холодных ступенях так, словно это был край сцены, а весь разрушенный парк — декорация, возведённая специально для её последнего выхода. Они даже притащили сюда дорогие бокалы и бутылку «Кричащего Орла». Каберне Совиньон. Если бы аукционисты знали, где окажется это вино, чья родословная могла посоперничать с семейным древом иного монарха, то, должно быть, убили бы сначала всех в комнате, а затем себя. Он давно уже ничего не берёг. Себя тоже. Смысл? Его кажущийся отрешённым взгляд плавно переместился к Кире. Как камера в фильмах Нолана. Дорогое платье растекалось вокруг неё поблекшим шёлком. Причёска давно распалась: светлые пряди спутались, прилипли к щекам и обнажённым плечам. Тушь темнела под глазами, и помада размазалась у уголка рта. Странно, но всё это, казалось, только делало её красивее — той самой красотой, которая возникает не благодаря созиданию, но благодаря разрушению. На босых ногах багровели царапины. В одной руке Кира держала бокал, другой прикрывала рот, захлёбываясь смехом, и он вкрадчиво рассеивался по тёмным уродливым углам этого жутковато-заповедного места. Она смеялась слишком громко. Так смеются не потому, что весело, а потому, что если остановиться хотя бы на секунду, внутри что-нибудь оборвётся. Какой-нибудь важный трос. И непременно, непременно что-то случится. «Пиздец.» Отстранённо подумал Фантом. Хорошо, хоть словить успел вовремя. — Ты бы видел его лицо, — выдохнула она и снова рассмеялась, запрокидывая голову. Вино плеснулось о край бокала. — Он правда думал, что мне не всё равно. Фантом медленно затянулся сигаретой. В темноте огонёк на мгновение подсветил татуированные пальцы и хищно-безупречный профиль. Чёрный костюм выглядел почти неуместно среди ржавых аттракционов и битого стекла, словно он явился сюда с чужих похорон и задержался лишь из любопытства. Он смотрел на неё молча. Не на бокал. Не на сбитые ступни. Не на размазанную косметику. На тот краткий промежуток между приступами смеха, когда глаза Киры внезапно становились пустыми. Этот миг длился меньше секунды. Но Фантом всегда замечал в людях то, что остальные упускали. — Конечно, тебе всё равно, — произнёс он. Кира замерла. Качели за их спинами протяжно скрипнули, взлетели вперёд и вернулись назад. Вперёд — назад. Выше — ниже. Будто парк издевательски повторял одно и то же движение, имитируя их странную связь. К нему. От него. Снова к нему. — Именно, — ответила она, отпивая вино. — Поэтому ты говоришь о нём уже двадцать минут. — А ты считал? — Да, мать твою. Кира повернулась к нему, и в её расширенных зрачках ещё плясал недавний истеричный смех. — Так скучно, когда не делаешь мне больно, да? Фантом стряхнул пепел на мокрый камень. — Нет. Иногда я позволяю это делать тебе. Между ними повисло молчание — неуютно-привычное, болезненно наэлектризованное и почти осязаемое. Оба с лёгкостью научились превращать любую фразу в оружие. Даже заботу. Особенно заботу. Маг-ни-ты. Однополярные. Базовый закон физики. Стоило приблизиться — и их тут же отбрасывало друг от друга. Кира поставила бокал рядом с бутылкой и посмотрела на свои исцарапанные ступни так, будто увидела их впервые. — Больно? — Нет. — Лгунья. — Призрак. Он едва заметно улыбнулся. — Попробуй поймать меня. — Зачем? — Кира снова подняла на него глаза. — Ты всё равно исчезнешь, когда станет неинтересно. Она произнесла это насмешливо, но голос предательски дрогнул вместе с бокалом, сжатым слишком крепко, до побелевших костяшек тонких пальцев. Кольцо тихо звякнуло о стекло. Ван Клиф, центральный — девять карат. Подарок за издержки и за то, что тогда не спросил разрешения. Оба были слишком пьяны. Он — чтобы остановиться, она — чтобы остановить. Ржавая цепь качелей неподалёку надрывно скрипнула на холодном постылом ветру. Ещё мгновение назад она хохотала, будто была бессмертной. Нет, будто бы была сама смерть. А теперь сидела вот неподвижно, уязвимая и злая на весь мир за то, что он осмелился это заметить. Фантом затушил сигарету. Не ответил. Не стал обещать, что останется. Потому что обещания между ними всегда звучали хуже лжи. Вместо этого он снял пиджак и набросил ей на плечи. Кира посмотрела на него с таким надменно-брезгливым выражением, будто бы он нанёс ей смертельное оскорбление. — Я не замёрзла. — Разумеется. — И нахуй мне не сдалась твоя жалость. — Я услышал тебя. — Тогда зачем? Фантом наклонился чуть ближе. Между их лицами оставалось всего несколько сантиметров. Кира облизнула пересохшие до трещинок губы. Она могла оттолкнуть его. Могла рассмеяться, бросить бокал о камни, разбить бутылку и полоснуть по запястью, чтобы рассыпалось истеричным и красным — как сегодня был её смех. Вместо этого Кира лишь плотнее запахнула на груди его пиджак после. Фантом отвернулся первым, переводя взгляд в начинающее светлеть небо. Колесо обозрения медленно провернулось от порыва ветра. Пустая кабинка поднялась над парком и остановилась, качаясь между небом и землёй. Как они. Ни вместе. Ни порознь. Он встал, галантно и отстранённо подавая ей руку. Кира неожиданно шмыгнула носом, вытирая лицо рукой. Всхлипнула раз, второй. Фантом молча обхватил её за талию и под исцарапанными коленками. Кира только устало ткнулась ему в шею. — Куда? — Домой. Она прерывисто вздохнула и закрыла глаза.