1.
7 мая 2026 г., 22:30
Там был один парень.
Нельзя сказать, что он причинял кому-либо неудобства. Он не был громким – как мой сосед по палате, Трэвис. Трэвис был громким. Громким – днем, когда мы все помирали со скуки – и он собирал всех нас в общей комнате – и начинал петь. Знакомые песни – может, шестидесятых годов, понятия не имею, Трэвис был поклонником Синатры и знал “That’s life” наизусть – или “When you’resmiling”, черт возьми, он подходил к каждому из собравшихся – тех, кто уже мог стоять на своих двоих, подняться и доползти до общей комнаты, шатаясь, держась за стены, чтобы рухнуть в кресло или на стул – и пропевал это “When you’re smiling, the whole world smiles with you”, держа два указательных пальца напротив своего рта, и его губы дергались в улыбке – и он подмигивал каждому – и мне он тоже подмигивал, когда до меня доходила очередь.
Но я не улыбался.
Потому что Трэвис продолжал быть громким и ночью.
Он не мог заткнуться.
Его не могла заткнуть ни усталость, ни то дерьмо, которым нас пичкали здесь.
Он разговаривал. Я слушал его.
Ему не нужен был слушатель.
Он вываливал о себе все, что произошло в его жалкой несправедливой жизни (и иногда мне казалось, что его я знаю теперь лучше, чем себя самого): как он сошел с ума в двадцать пять, и его жене пришлось определить его в психушку, и что теперь он практически каждый год проводит здесь по нескольку месяцев – и он вылетел с работы – и, может, жена ушла от него или развелась с ним – и не смогла окончательно бросить его – и у них был общий ребенок, мальчик или девочка, он смутно говорил о нем, об этом ребенке, он больше распинался о той жизни, которая была у него до: до психушки, до нервного срыва – или что это могло быть, он мог ходить кругами, прячась от собственного сумасшествия, у сукиного сына никогда не хватало смелости назвать вещи своими именами – и он продолжал говорить, не переводя дыхания, он говорил, уставившись в потолок, его лицо было бледным и каким-то белым – голова, поверх сероватой наволочки, черные редкие волосы, его губы двигались, его глаза не двигались, он даже не моргал. Он не останавливался. Он не мог остановиться.
Но ему пришлось.
Таблетки всегда останавливали – я знал это по собственному опыту.
Одним утром я проснулся – я проснулся выспавшимся.
Было тихо. Было холодно – я натянул одеяло повыше и согнул ноги в коленях. Спрятал между бедрами ладони. Захрустел пальцами ног. Я закрыл глаза. Я открыл глаза.
Было светло. И тогда я перевернулся – на другой бок и уставился на противоположную кровать – кровать Трэвиса.
Он не издал ни звука.
Там было только дыхание – звук его дыхания.
И я видел, как поднималось и опускалось одеяло на его груди. Его ладони были сложены на животе.
И тогда я поднялся. Я сел на кровати и взглянул на него.
Он спал.
Черт возьми, он действительно спал – и его рот был закрыт – хотя бы во сне он держал свой чертов рот закрытым.
Но на его губах была улыбка. Спокойная несколько бледная улыбка – его посеревшее щетинистое лицо, несколько фиолетовые веки – и глазные яблоки под ними не двигались.
И после этого он поменялся.
Он исчез.
Теперь он проводил больше времени в палате. Или в общей комнате, вместе со мной – сидя на стуле, куря сигареты одну за другой – а когда сигареты заканчивались, он стрелял их у меня – “моя жена должна приехать, скоро, я звонил ей на прошлой неделе, она обещала” – и я пожимал одним плечом – “валяй”.
Не знаю, посещала ли жена Трэвиса хоть раз. Я не особо следил за этим.
Я ни за чем не следил.
Это было невозможно.
Но я заметил этого парня.
Я увидел его в первый раз поздно ночью, когда поднялся и пошел в туалет.
Я прошел мимо его палаты – полутемная комната, и темнота там была шумной – и я не стал думать об этом – мне хотелось отлить и побыстрее вернуться обратно и заснуть – и я почти что дошел до уборной, когда этот парень закричал: “Мальчик, мальчик! Помоги мне!”.
И кто-то из медбратьев на посту – по ночам они играли в карты или обсуждали какое-то дерьмо наподобие задниц молоденьких медсестричек – заорал: “Заткнись, Джек!”.
И этот парень, Джек, он заткнулся.
Но ненадолго.
Каждую неделю он собирался домой.
Он паковал все свое добро в мешок – холщовый мешок, возможно, он приехал вместе с ним сюда – нет, скорее всего, его привезли сюда, я сомневался, что он смог бы добраться сам – или пойти добровольно.
Он выходил из своей палаты, одна из лямок этого мешка была на его плече. Руки по швам. Он улыбался. Блаженная улыбка. Его глаза были слегка прищурены. Верхняя губа слегка оттопырена. Каждый из сидящих в общей комнате мог видеть его мелкие передние зубы.
На него никто не обращал внимание.
Но он обращал внимание на всех.
Он подходил к каждому – и пожимал им руки.
Он говорил: “До свидания”.
Не “прощай”.
“До свидания”.
Его голос был тихим. Его слова были мягкими. Несколько монотонно произнесенными. Но такими наивными.
Детская наивность.
Он обошел всех – и добрался до меня. Я сидел около окна вместе с Трэвисом – слушая его рассказ о какой-то работе, о каком-то заказе – Трэвис был дальнобойщиком – или пытался им быть, он все лелеял мечту о собственном ранчо – и о куче лошадей – и мои пальцы никак не могли успокоиться, я сидел, сгибая их и разгибая, подушечки раздирал нестерпимый зуд – они не позволили моему отцу оставить ни карандашей, ни пару листов бумаги – “это в его интересах, он может причинить себе вред” – и теперь вред мне причиняло бездействие и отсутствие выхода из него.
И тогда этот парень, Джек, остановился напротив нас.
Он протянул мне ладонь.
У него была небольшая ладонь – красная, короткие худые пальцы с коротко подстриженными ногтями.
Я посмотрел на него.
На его пижамную рубашку – она была криво застегнута – и поэтому слегка распахнута вдоль живота – твердый волосатый живот, с багровым пухлым шрамом, рядом с пупком.
Я протянул собственную руку и пожал его ладонь.
Сухая горячая ладонь.
Напряженная.
Его пальцы слегка дернулись – и тогда я выпустил его ладонь из своей.
Джек кивнул и сказал: “До свидания”.
То же самое он хотел проделать и с Трэвисом – но Трэвис просто помахал ему двумя пальцами, натянуто улыбаясь.
А когда Джек ушел, Трэвис повернулся ко мне и сказал: “Он проделывает это каждый раз”.
“Правда?”.
“Ага. Он постоянный клиент – такой же, как и я. Всегда собирает свое дерьмо. Говорит, что поехал домой. Ха-ха, как бы не так”. Трэвис хлопнул себя по бедрам и потряс головой. Волосы упали ему на лицо, он смахнул их в сторону. “Кто выпустит этого идиота отсюда”.
Никто и не выпустил.
Его перехватили – два медбрата по обе стороны, они держали Джека за плечи – пока молоденькая медсестра – с отличной задницей, как эти парни утверждали, но там, где я сидел, было плохо видно – готовила шприц с иглой.
А потом Джека увели в его палату.
Никто ничего не сказал. Все продолжали заниматься тем, чем занимались. Это была рутина. Это происходило каждый день.
Поэтому я отвернулся к окну и позволил себе раствориться в россказнях Трэвиса – и терпеть попадающую слюну из его рта на моем запястье – и терпеть завтраки, обеды и ужины – и прием таблеток между – и сеансы с моим психиатром – а этой дамочке приходилось терпеть мое вранье – “конечно, я все понимаю, я буду принимать лекарства так, как и должен был быть, понимаете, у меня был безумный период, эта дурацкая выставка и еще проблемы в личной жизни, ну, вы знаете, как это бывает, да” – и обязательно в конце, прежде чем она успевала открыть рот, чтобы сказать, что наша встреча окончена, я добавлял: “Мне уже лучше, мне уже гораздо лучше. Пожалуйста, можете ли вы примерно сказать, когда я могу отправиться домой?”.
Потому что целью каждого из нас было это – вернуться обратно.
Домой.
И Трэвис мог смеяться над этим Джеком – и он смеялся, этого ему никто не мог запретить – но он хотел того же самого.
И я хотел то же самое.
Мне здесь не место, среди этих людей – я так считал.
А потом не считал.
Я был не лучше них.
Не хуже них.
Я был такой же. Я оказался здесь.
А потом я вышел в люди.
***
Мой отец встретил меня и отвез меня. Домой. Мы не разговаривали. Ехали на моей машине. Я только спросил, как моя машина оказалась у него. “Ее отвезли на штраф-стоянку. Я заплатил штраф”. Больше я не спрашивал. Я уставился в окно. Оно было слегка приоткрыто – самую малость. Холодный воздух трепал мои волосы. Кончики щекотали мне лоб. Звуки трассы. Звуки улицы. Звуки жизни. Звуки свободы. Было начало ноября, когда меня выпустили. Когда я вернулся домой.***
Я пытался отдать ему деньги, но он не взял их. Сказал, что они нужны мне самому. Наверное, он это понял, когда вошел в квартиру два месяца назад. Может, меньше. Я не спрашивал, кто позвонил ему. Люди из больницы. Кастиэль. И я не помнил, сколько времени провел там, прежде чем он пришел меня навестить. Кто-то отдал ему ключи от квартиры – наверное, медсестра или медбрат, они забрали у меня все. Я сопротивлялся. Или нет – когда они привезли меня туда, сопротивляться было бессмысленно. Я уже находился там. Теперь я был дома. И я не знал, как мне вести себя здесь.***
Отец уехал через два дня. Я заставил его. Он хотел остаться подольше – подольше, это значило две недели, может, месяц, он говорил об этом спокойно, смотря на меня. Я делил яичный белок на маленькие кусочки. Я пытался делить. Рука не слушалась. Нервная трясущаяся рука. Я сжал свое правое запястье левой ладонью. Отец не поднялся, чтобы мне помочь. Но он хотел остаться, чтобы помочь – или следить, чтобы моя собственная помощь не обернулась против меня. Он не спросил меня, чем я собираюсь заниматься дальше. Он не спросил меня о выставке, на которую я так и не попал – и я не знал, состоялась ли она вообще. Я не проверял свой телефон. Наверняка кто-то звонил. Кто-то должен был позвонить. Он не спросил, что случилось. Что было до. Почему я оказался на заправке в ту ночь. Почему Кастиэль больше не хотел разговаривать со мной. Почему Габриэль не хотел видеть меня. Он сказал, что может остаться подольше. За автосервисом есть кому посмотреть. Он нанял помощника. Или если я хочу, я мог бы вернуться с ним, домой. Дом моего детства, моей юности. Знакомые места. Спокойные места. Там я смогу прийти в форму. Там я смогу поправиться. Там мне станет лучше. Я не сразу ответил. Я не сказал, что мне надо подумать. Я не согласился. Я не сорвался. Я не отверг. Я продолжал ломать яичный белок – а когда добрался до желтка, я надавил на него вилкой. Он растекся по тарелке. Темно-желтый, с проблесками оранжевого. Насыщенный желтый. Неплохой цвет. Вязкая масса, я надломил тост пополам, и крошки оказались в желтке. Медленно погружались. Отец все говорил. Потом перестал. Я отодвинул тарелку и встал из-за стола.***
Он уехал в четверг. Его самолет был в четыре вечера. Я предложил его отвезти. Он отказался. Вызвал в такси. Мы сидели на диване в гостиной, ждали, пока такси подъедет. В моих руках был скетчбук. Я теребил его корешок. Отец протянул свою руку и коснулся пальцами костяшек моей ладони. Он сказал: “Дай взглянуть, чем ты занимался. Я так давно не видел твоих работ”. Я показал ему. Я подвинулся к нему, пока мы не сели плечом к плечу. И раскрыл скетчбук посередине. Это были наброски. Молодая девушка в закусочной – в тот день она сидела за столиком слева от меня. Подкрашивала губы. В ее руках было карманное зеркальце. Рот слегка раскрыт. Взгляд сосредоточенный. Она была в летнем платье. Пухлые руки. На плечах были веснушки. Парень, спящий за столиком в Макдональдсе. Это был круглосуточный Макдональдс – я часто ходил туда, когда не мог заснуть, не мог вынести мысль пролежать в спальне в своей квартире всю ночь, смотря в потолок. Этот парень наверняка был бездомным. Он ничего не заказал, пока я сидел там. Зашел, чтобы погреться. А когда тепло сморило его, он заснул. Он так и не снял свою шапку. Она была серой с желтыми пятнами. Я просидел два часа, рисуя его. А потом пришел администратор и выгнал его. Я показал отцу парочку набросков. Только те, которые были достаточно безопасными. Неизвестные мне и ему люди. Когда я дошел до страниц, которые ему нельзя было видеть, я захлопнул скетчбук. Я сказал ему: “Наверное, такси уже подъехало. Тебе пора”. Он поднялся. Мы неловко обнялись – хлопки по плечам, между лопаток, он сказал: “Звони мне. Если что-то случится, обязательно звони. И приезжай домой. Когда захочешь”. Он ушел. Я закрыл за ним дверь. Скетчбук все еще лежал на диване, когда я вернулся в спальню. Закрытый. Я не стал его убирать в шкаф или в ящик. Я не посмотрел на него. Я лег на кровать и перевернулся на бок. Подмял под себя подушку так, как я люблю. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул. Внутри меня было тихо. Вытянул ноги. Мое дыхание замедлилось. Ладонь, сжимающая наволочку, разжалась. Я заснул.***
Больница научила меня режиму. Подъем. Завтрак. Прием таблеток. Несколько часов до обеда, которые я убивал, сидя в палате или в общей комнате. Два раза в неделю приходил социальный работник. Женщина. Она открывала шкаф с книгами. Те из нас, кто еще не потерял способность читать, толпились вокруг нее, рассматривая корешки книг поверх плеч и голов стоящих впереди. Я был среди них. Также стоял. Также рассматривал. С голодным бесстыжим интересом. Жалким желанием. Она разрешала взять одну книгу. Мне удавалось развести ее на две. С помощью природного обаяния. Нелепо подмигнуть. Усмехнуться. Улыбнуться. Под кветиапином все выходило медленно. Наверняка она просто испытывала сочувствие. Она спросила один раз, сколько мне лет. Я сказал: “Двадцать два”. В моих руках было две книги. В потрепанных бумажных обложках. “Кристина” Кинга. Какой-то сборник рассказов Капоте. Соцработник улыбнулась. У нее были морщинки вокруг рта. Пыльная бледно-розовая кожа. Белый пушок на лице. Много косметики. “Ты такой молодой”, вот что она сказала мне. Я ушел вместе с двумя книгами к себе в палату. Трэвис лежал на кровати с журналом в руках. Он разгадывал кроссворд без карандаша. Потом был обед. Прием таблеток. Мой психиатр, если она хотела меня видеть. Если я хотел ее видеть. Групповая терапия. Вечерний прием таблеток. Ужин. Очередь в душ. Ночной прием таблеток. Сон. Дома всего этого не было. Здесь был я. Здесь был мой хаос. Я ненавидел рамки и презирал расписание. Поэтому первое, что я сделал по возвращении домой. Я стер их. И я начал с малого.***
Я пил кофе на завтрак. Я пил кофе и закусывал его сникерсом, если у меня был сникерс. Кастиэль называл это гастритом. Я называл это богемной жизнью. С утра я сделал большую кружку кофе. Я выпил золофт. Золофт делал меня медленным. Не настолько медленным и трясущимся, как делал это литиум. Я согласился с собой, что буду принимать его, когда все начнет рушиться. Я не доведу себя до летнего состояния, я пообещал себе это ночью. Я буду принимать, когда прижмет. Литиум убивал инициативу. Литиум забрал у меня Нирвану (но это было неправдой. Я не настолько любил Nevermind). Литиум не давал мне работать, а сейчас мне хотелось того этого – поработать. Заняться тем, чем я не мог заняться в течение последних двух месяцев. Именно поэтому я убрал литиум в шкафчик над раковиной в ванной. Рядом с ним был золофт. Кветиапин. Какое-то дерьмо от тремора, я не мог правильно прочесть название. Я закрыл шкафчик и вышел из ванной. Выключил свет. Я не стал там задерживаться.***
Я любил работать в одиночестве. Первую квартиру я снял, когда еще учился в художественной школе. Просторная квартира – с большой гостиной, совмещенной с кухней, крошечной спальней и ванной комнатой. С арендной платой, несильно бьющей по моему дырявому карману. Я въехал туда с большой спортивной сумкой, двумя мольбертами, коробкой акриловых красок и кучей старых кистей. Это была моя первая квартира. Мое место, мое пространство. Я работал в гостиной. Свою выпускную работу я начал и закончил там же. Это должен был быть триптих. Рождение, жизнь, смерть. Что-то наподобие Климта, но не так слащаво. Меньше желтого. Меньше мягкого. Я любил Шиле. Любил Бэкона. Любил, как работал с цветом Моне. На мое восемнадцатилетие Кастиэль подарил мне книгу с работами Шиле. У нее были глянцевые страницы. Он упаковал ее в подарочную бумагу. Это все было еще там, в Лоуренсе. У меня в доме. Я не помню, где был отец. Где был Габриэль. Мы сидели у меня в комнате, Кастиель и я, на кровати. Он протянул мне книгу. Я положил ее себе на бедра – книга, обернутая в упаковочную бумагу, светло-голубая, с праздничными шарами и колпаками. Я аккуратно надорвал ее. Там был Шиле. Кастиэль улыбался. Он не смотрел на меня. Его глаза застыли на моих ладонях, сжимающих книгу. Я не сказал ему спасибо. Я не обнял его. Я слегка наклонился к его лицу. Он все еще смотрел на мои ладони. Он не отвернулся. Он не отодвинулся. Тогда я поцеловал его. Это был неловкий поцелуй – его очки упирались мне в щеку, мы столкнулись зубами. Он засмеялся и снял их. Я положил книгу на кровать. Тогда он обнял меня за шею, и мы поцеловались снова. После этого мы начали встречаться.***
Все не возвращалось к тому, к чему должно было вернуться. Я мог растерять свой навык. Рука была вялой. Линии слишком жирными. Вымученными. Дрожащими. Я сделал несколько набросков отца – отец, сидящий за столом и неспешно жующий тост. Лицо отца в моей машине, рука сжимает руль. Губы поджаты. На лице желтеющая щетина. Глаза прищурены. Парень, стоящий на четвереньках. Голова слегка опущена вниз. Волосы на его затылке влажные. Я видел его в конце мая. Я и Кастиэль, мы ехали в машине. Ехали в мою квартиру. Он все переживал, что Габриэль вернется раньше со своей долбанной конференции. Спросит, где он. Почему его нет дома. Почему он снова со мной. Я не слушал его. Мы неслись по дороге. Когда остановились перед светофором, я заметил этого парня, слева от моей машины. Рядом с ним валялся велосипед. Переднее колесо все крутилось и крутилось. Заднее было погнуто. Недалеко впереди стояла машина. За рулем сидела женщина. Она разговаривала по телефону. Нервно терла ладонью по своему лицу. Задние двери в ее автомобиле были открыты. Двое мужчин стояли рядом с этим парнем. Один из них гладил его по спине. Я заметил, как этот парень открыл рот и начал блевать. Он блевал кровью. Темно-красная кровь. Мужчина все продолжал гладить его по спине. Загорелся красный. Я нажал на газ. Мы поехали дальше. Я не думал о Кастиэле, когда набрасывал этого парня. Я не помню, во что он был одет. Я не помню выражения его лица. Не помню, был ли он толстым или худым. Я только помнил, как он блевал кровью, а один из мужчин гладил его между лопаток.***
Я решил отправиться в парк. Там был пруд. Сейчас был ноябрь, может, мне удастся застать несколько уток. Я мог заехать в супермаркет и купить булку хлеба. Отламывать маленькие кусочки, скатать их в упругие комки и бросать в воду. Смотреть, как утки едят хлебные крошки. Я взял парочку карандашей разной мягкости. Клячку. Скетчбук. Ключи от машины. Я подумывал о том, чтобы все же заехать в супермаркет и купить хлеб. Или кофе. Или банку колы. Я не сделал ничего из этого. Я собрал рюкзак. Вышел из квартиры. Забрался в машину и бросил рюкзак на переднее сиденье. Завел в машину. Посидел несколько минут, сжимая руль. Смотря на себя в зеркало заднего вида. Там были мои глаза. Мои брови. Белесый шрам под бровью – я врезался в стойку с чипсами и другим дерьмом на заправке, когда пытался убежать от полицейских. Разбил себе лицо. Когда меня привезли в больницу, медсестра сказала, что я обойдусь без швов. Я похлопал по рулю несколько раз. И нажал на газ.***
Природа должна успокаивать. Созерцание жизни. Парк был асфальтные дорожки, старые деревянные скамейки с черными ручками. Краска кое-где облупилась. Голые деревья. Бледно-зеленая трава, покрытая сухими ржавыми листьями. Я прошелся по ней. Специально. Услышал треск. Хруст листьев под моими ботинками. Потом я вернулся на дорожку. Было не слишком много людей. Парочка бегунов. Длинные ноги в велосипедках. Тяжелое дыхание. Потные блестящие лица. Женщина бежала спиной ко мне, лицом к своему спутнику. Что-то рассказывала. Громко рассказывала. У нее был большой рот. Крупные белые зубы. Светлые волосы, собранные в высокий хвост. Он подпрыгивал с каждым ее шагом. Я сел на ближайшую скамейку и набросал эту женщину. Узкий таз. Широкая грудная клетка. Длинные ноги. Сильные бедра. Ее лица я не запомнил, кроме широко раскрытого рта и крупных зубов. Женщина без глаз, с тенью вместо носа и ртом, занятым рассказом. Велосипедки у нее были от Adidas. Черные. Бронзовые от загара голени. Мои собственные голени были бледными. С уже начинающими желтеть синяками. Не то, чтобы я пристально рассматривал свое тело. Не то, чтобы оно сильно интересовало меня. Подул ветер. Листы моего скетчбука зашевелились. Я сжал их левой ладонью. Поверх наброска с женщиной-бегуньей упал лист. Темно-оранжевый горелый лист. Я тронул его край. Он был сухой. Я выбросил его. Я закрыл скетчбук. Убрал его в рюкзак. Встал, порылся в правом кармане куртки. Проверил, что ключи от машины на месте. И пошел по дорожке, к выходу из парка.***
Я вернулся туда, на следующий день. Я пошел к пруду. Это был настоящий пруд, и в нем плавали утки. Две утки. Я подошел поближе и уселся на траве. Вытянул ноги. Я сидел и наблюдал за утками. Они медленно плыли по воде. Одна из них смешно вытянула лапу. Рядом с прудом стоял старик. Он трясущейся рукой отламывал куски хлеба и бросал их в воду. Утки их ели. Старик улыбался. Мальчик, крепко держащий старика за рукав его куртки, смеялся. Детский хлюпающий смех. Мальчик был в резиновых сапогах. Ярко-красные резиновые сапоги. Я достал из переднего кармана пачку сигарет и зажигалку. Зажег сигарету. Затянулся. Я курил и смотрел, как старик и мальчик кормили уток. Хлеб кончился. Старик смял пластиковый пакет и засунул его в карман своей куртки. Взял мальчика за руку. Они неспешно пошли вдоль пруда. Было прохладно. Холодная земля. Моя задница замерзла. Я потер бедро правой рукой. Засунул ладонь в карман куртки. Нащупал бумажку. Маленькая гладкая бумажка. Я достал ее. Это был чек из аптеки. Я положил его на траву. Затушил об чек сигарету. Потом я поднялся. С трудом. Ноги затекли и замерзли. Правое колено болело. Я похлопал себя по бедрам. Стряхнул прилипшую траву и маленькие комья грязи. Я огляделся вокруг – пустые скамейки, голые деревья, асфальтовые дорожки. Одна скамейка не была пустой. На ней сидел парень. Высокий парень. Я редко встречал настолько высоких людей. Он сидел, ссутулившись, с бумажным стаканчиком из-под кофе. Его бедра были крепко прижаты друг к другу. Когда он заметил, что я смотрю на него, он опустил глаза. Кончик его носа покраснел. Я отвернулся. Пошел следом за стариком и мальчиком вдоль пруда. Они далеко ушли. Я плохо видел их удаляющиеся спины.***
Желание было. Оно никуда не ушло. У меня была цель. Поэтому я просыпался утром с желанием. Я продолжал ходить в парк. Только теперь я взял с собой холст. Я сходил в художественный магазин и купил новые масляные краски. Кассирша следила за мной, пока я ходил вдоль рядов. Она успокоилась, когда я заплатил за все, что взял. Новые краски. Новые кисти. Растворитель. Она пожелала мне хорошего дня. Я ничего не сказал ей в ответ. Я взял мольберт и складной стул. Погрузил все это в машину. Я ездил в парк в одно и то же время – двенадцать часов дня. Я писал пруд. Или пытался писать. Кто как это видел. Это видели. Меня замечали. Мне давали советы. Мужчина, лет пятидесяти, стоял надо мной часа два, комментируя и критикуя. Тяжелые мазки. Слишком ярко. Слишком блекло. Слишком плотно. Неправильная форма. Отсутствие перспективы. Много пустоты. Он напомнил мне моего учителя из художественной школы. Я сидел и слушал. Кисть была сжата обеими ладонями. Я давил двумя большими пальцами посередине. Она не сломалась. Мужчина ушел раньше. Он посмотрел на наручные часы, задумчиво хмыкнул и удалился. Не пожелал мне удачи. Я продолжил писать. Был мальчик, который задавал мне вопросы. Я настоящий художник? Не знаю, приятель. Возможно. Люблю ли я комиксы? Ага. Я рисую комиксы? Нет. Могу ли я нарисовать ему Джокера? Может быть. Кто сильнее, Супермен или Бэтмен? Я не успел ответить на этот вопрос. Подошла его мать и сказала не доставать меня. Она схватила его за запястье. Потащила за собой. Мальчик не заплакал. Он улыбнулся и помахал мне рукой. Я помахал ему в ответ. Я не улыбнулся.***
Люди подходили. Не каждый день. Один-два человека. Но они замечали. И хотели поделиться своими замечаниями. Со мной. Этот парень не хотел. Но он смотрел со стороны. Я чувствовал это. Наблюдение. Нервное мерзкое напряжение. Я оборачивался и смотрел на него через плечо. Он сидел на одной и той же лавочке. Иногда с книгой. Бумажная обложка. Он видел, что я смотрел на него. Он понимал, что я знаю, что он делает. Он имитировал действие. Он сидел на лавочке и читал книгу. Ходил вдоль пруда. Опускался на корточки. Обнимал себя вокруг голеней. Устраивал подбородок на коленях. Смотрел, как утки лениво плывут по воде. Он улыбался. Сидя так, он казался маленьким. Или он хотел казаться таким. Иногда он подходил ближе. Ко мне. Но всегда проходил мимо. Я смотрел ему вслед. Он шел нетвердо. Неуверенно. Его ноги заплетались. Он спотыкался, но шел вперед. Он не оборачивался. Он приходил позже, чем я. На полчаса, на час, но он приходил. Иногда он приносил с собой пакет с ланчем. Сэндвич. Покупной салат. Пластиковая вилка. Он ковырялся в контейнере. Его колено нервно тряслось. Он уходил прежде, чем уходил я. Я работал несколько часов. Когда людей становилось больше или свет был не тот, я решал, что на сегодня хватит. И собирался. Я делал это неспешно. Когда я был готов, я оглядывался. Этого парня уже не было.***
Отец позвонил вечером. Я готовил. Выходило плохо. Это должна была быть паста. Макароны переварились. Соус был слишком жидким. Я добавил много соли. Он спросил, чем я занимаюсь. Я ответил, что ем. Тарелка балансировала на моем колене. Я сидел на диване. Накручивал на вилку макароны. Жевал. Чавкал в трубку. Отец был дома. Я слышал на фоне звук телевизора. Он задавал вопросы, которые не должен был задавать. Принимаю ли я таблетки. Как себя чувствую на них. Звонил ли я врачу. Ходил ли я к врачу. Достаточно ли я сплю. О чем я думаю. Я не уходил от ответа. Я заменял ответ своими вопросами. Как дела в автосервисе. Как поживает Бобби. Какая погода в Лоуренсе. Какие планы на Рождество. Рождество почти через два месяца, Дин, сказал отец. Я съел еще макарон. Соус был красным. Бледно-красный соленый соус. Еле заметный томатный вкус. Я поставил тарелку на кофейный столик. Встал. Подумал сказать отцу, что мне пора. Я устал. Был тяжелый день. Спасибо, что позвонил. До встречи. Отец кашлянул. Телевизор на фоне стал тише. Голос отца был странным. Плоским. Осторожным. — Кастиэль звонил мне. Спрашивал, как ты. — Я в порядке. Так и передай ему. Он не спросил меня, почему Кастиэль позвонил ему. Почему не позвонил мне. Я не спросил его, что он ответил Кастиэлю. Что Кастиэль мог рассказать ему. Я попрощался и бросил трубку.***
Раньше он называл такие дни страшными. Он говорил: “Я просыпаюсь. С тобой, в твоей квартире. Это лучше, потому что я могу видеть тебя. Видеть твое лицо и понимать, что с тобой не так. Чем тебе помочь. Когда я просыпаюсь у себя, посреди ночи, потому что ты пишешь мне или звонишь. Мне страшно. Я никогда заранее не знаю, что могу прочитать или услышать. Что взбрело тебе в голову сейчас”. Он позвонил моему отцу и спросил, в порядке ли я. Я лежал на кровати, в темноте, и представлял его здесь, сидящим на краю матраса. Спиной ко мне. Голая костлявая спина. Он повернул бы голову в мою сторону. Улыбнулся уголком губ. Протянул свою ладонь. Простынь зашевелилась. Я протянул свою руку к его и сжал бы его пальцы. Он постоянно мерз. Кончики его пальцев были холодные даже летом.***
Закрытые пространства. Я терпеть не мог закрытых пространств. Один парень бился и бился головой о стену, пока не пришли два амбала и медсестра и не вкололи ему успокоительного. Он плакал и кричал, что все давит. На него все давит. Сегодня я понял, о чем говорил этот парень. Все действительно надвигалось. Потолок давил своим присутствием. Стены. Кровать в спальне. Диван в гостиной. Маленькая квартира, маленькое пространство. Парк был большим. В этом было его преимущество. Безграничное пространство.***
На бумаге выходил Трэвис. Трэвис, за столиком в столовой, он неправильно держал ложку. Как ребенок. Правой рукой он подпирал щеку. Смотрел куда-то вбок. Нижние ресницы у него были длиннее верхних. Опухшие веки. Редкие брови. Родинка под носом. Я перевернул лист и задумался. Моя лодыжка была нервной. Я сидел на скамейке, закинув ногу на ногу, скетчбук был раскрыт на моем бедре. Шелестели листья. Где-то взрывались голоса людей. Их смех. Чей-то свист. Собачий лай. Тот парень сидел на лавочке по левую сторону от меня. Он пришел полчаса назад. Зеленый жилет поверх толстовки. Рабочий жилет. Светлые джинсы. Ботинки. Шнурки на одном из них были слабо завязаны. Он шел медленно и как-то неловко. Сел на лавочку. Поджал плечи. У него были довольно-таки длинные волосы. Для парня. Они завивались на концах. От влажности. Или от природы. Каштановые волосы. Я не нарисовал его. Я больше не хотел рисовать. Карандаш замер над пустым листом. Я думал об отце. Думал о Трэвисе. Думал о больнице. Думал о своем психиатре. Это была женщина. Старше меня, лет на десять. Рыжие волосы, она собирала их в высокий хвост на затылке. От нее пахло сигаретами. Она пыталась избавиться от запаха при помощи духов. Цветочные духи. Сигаретный запах внутри. В ее кабинете у меня всегда слезились глаза. На сегодня все, я подумал. Я продолжал сидеть. Группа подростков прошла мимо меня. Громкие подростки, все парни, они смеялись и толкали друг друга. Они остановились, когда увидели его. Один из них подошел к этому парню и что-то сказал. Не слишком громко, чтобы я услышал. Но его дружки услышали. — Твой хозяин разрешает тебе ходить одному? Парень встал. Его ладонь была сжата в кулак. Он ссутулился и поджал плечи. Я смотрел на него. Его нижняя губа дрожала. А потом один из этих мудаков сказал: “Господи, вы только посмотрите, он потек от того, что ты с ним заговорил”. “Чертово животное”. И тогда парень побежал. Недостаточно быстро, чтобы я не успел заметить потемневшие на его заднице джинсы. Я сидел и смотрел, как этот парень убежал. Как эти подростки стояли и смеялись, держась за животы и согнувшись пополам. “Гребаные омеги, кто вообще разрешил им разгуливать в одиночестве?”. Я не подошел к ним. Я не ударил того, кто смеялся громче всех. Я убрал скетчбук в рюкзак и поднялся. Парень, следивший за мной все это время, был омегой.***
Кастиэль был бетой. Он пах чистой одеждой. Чем-то приятным. Незаметным. Спокойным. Габриэль был альфой. Он не был агрессивным. Он был громким. Я всегда знал, что он есть в комнате. По звуку его голоса. Или по атмосфере внутри. Он был связующим звеном между мной и Кастиэлем. С самого детства. В то время, когда я и К астиэль начали встречаться. Когда мы расстались. Когда он и Кастиэль поженились. Он перестал быть связью и стал препятствием, когда я и Кастиэль продолжили спать. Во всяком случае, для меня. Я был альфой, но меня это не волновало. Мой отец был альфой. Его это не волновало. Моя мать была бетой, это рассказал мне отец. Я был слишком мал, чтобы понять это, когда она была жива. Я жил в мире, который крутился вокруг меня. Я был альфой. Мои друзья, моя семья – они были такими же, как я. Они были равными мне. Парень из парка, следивший за мной, был омегой. Я вернулся домой и не мог перестать думать о нем.***
Они рассказывали нам об омегах. Это было в школе. В старшей школе, возможно. Был специальный класс – половое воспитание. Кастиэль принес толстую тетрадь на кольцах. Габриэль принес плеер. Я просто пришел. Я сидел на последней парте, рядом со окном. На полях рисовал Кастиэля, курящего косяк. На прошлых выходных отец уехал с Бобби на рыбалку. Я позвонил Габриэлю. Я отправил сообщение Касу. Габриэль приехал на машине через двадцать минут. С травкой. Сказал, что купил ее у Брэди, у Брэди хорошая трава, Дин, все берут у него, все его знают. Я плохо знал Брэди. Кастиэль впервые о нем слышал. Но мы вдвоем развели его на слабо, и он выкурил косяк. Заснул у меня на плече, мы втроем были у меня в комнате, Габриэль смотрел на нас с кривой усмешкой. Вы сладкая парочка, он сказал мне. В классе я не слушал. Так проходил каждый класс. Половое воспитание. Что значит быть альфой, бетой. Что значит быть омегой. Что значит течка, метка, после каждого такого урока все мы выходили красные и потные. От смеха или смущения. Габриэль от смеха. Я выходил уставший. Кастиэль выходил бледный. Никто из нас никогда не видел омегу вживую.***
Становясь старше, после художественной школы, я встречал омег. С меткой на шее. Они все должны были носить ошейник. Не могли продолжать обучение в школе. Не могли поступить в колледж. Я встречал омег, но я не думал о них. О их жизни. У меня была своя жизнь. Свои проблемы. Я погряз в своих проблемах, которые довели меня до больницы. В больнице я думал, как не стать людьми, которые попадали сюда регулярно. Парни, существующие на пособия. Сидящие на шее своих родителей. Парни, сидящие в мокрых от мочи пижамных штанах. Со слюной на подбородке. Парни, которых кормили овсянкой с ложечки медбратья, потому что руки их не слушались. Мычащие парни. Отсталые парни. Агрессивные парни. Я был агрессивным ублюдком, мудаком в психозе, разбившим нос полицейскому в магазине на заправке. Он все повторял: “Успокойтесь, сэр, успокойтесь”, его лицо было жирным и блестящим от пота. Маленькие свинячьи глазки. Бледно-синие глаза. У Кастиэля были голубые глаза. Возможно, поэтому я и ударил этого мудилу. А потом пытался сбежать. Неудачно. Девушка, работавшая в этом магазине, смотрела, как меня выводят. Обеими ладонями она закрывала свой рот.***
Я не ходил в парк пару дней. Я был занят. Встреча с психиатром. Теперь это был мужчина. Мистер Миллер или как его там. Потом я ездил по округе. Я избегал тех мест, куда мы ходили с Кастиэлем. Я проезжал мимо них.***
Была одна закусочная, мы часто встречались там. Один раз он мне долго и упорно рассказывал о своей научной работе, я делал вид, что мне интересно. Я хлюпал молочным коктейлем. Он сказал, что я делаю это специально. На моей верхней губе осталась молочная пена. Он стер ее большим пальцем. И засунул его в свой рот. Облизнул. И улыбнулся. Я быстро расплатился. Мы поехали ко мне домой. Там я стянул с себя джинсы, с него его офисные брюки. Я трахнул его в своей спальне. Он был тихим. Он был тихим, когда я вошел в него. Я слышал только скрип кровати. Как он втягивал воздух сквозь зубы. Как его ладонь сжимает простынь. Задняя часть его шеи покраснела. Когда я кончил и вышел из него, он продолжал лежать на животе. Лицом он уткнулся в матрас. Он всхлипнул. Перевернулся на бок, спиной ко мне. Поджал колени к груди. Его бедра были белыми. На боку были розоватые отметины. От моих пальцев. Его задница была бледной и костлявой. Он лежал, обняв себя поперек живота руками. Он ничего не сказал. Он мог думать о Габриэле. Он мог думать, почему я продолжал. Почему он позволял мне продолжать. Он много, о чем думал, это был весь Кастиэль. Он просто не делился со мной. Я натянул джинсы и вышел. В гостиной я поставил чайник и достал две кружки. Я ждал, когда Кастиэль выйдет. Когда закипит чайник. Кастиэль придет, мы выпьем по кружке кофе. Я покажу ему, над чем сейчас работаю. Он пододвинется поближе, чтобы посмотреть. Наши плечи соприкоснутся. Все будет, как прежде. Я был уверен в этом.***
Омега вернулся в парк. Я был уверен, что после того унижения он больше не появится. Но он появился. Я находился в другой части парка. Не у пруда. Я шел за одним мужчиной. Он показался мне интересным. На его голове была кепка. Он был в растянутой клетчатой рубашке, с потертостями на локтях. На ногах ботинки. Волосы поседевшие, влажные на затылке. Вьющиеся около его потной плотной шеи. Он шел в развалку, что-то напевая себе под нос. Щелкая пальцами. Мизинец на его левой руке отсутствовал. Он мог быть пьян. Он грузно уселся на скамейку. Широко расставил ноги. Закинул голову и уставился в небо. Потом его глаза закрылись. Кепка съехала с его головы и упала в траву. Он спал с запрокинутой головой и слегка приоткрытым ртом. Таким я его и нарисовал. Я успел набросать его позу. Его ладони на бедрах. Его живот, топорщащийся из-под тонкой футболки. Расстегнутую рубашку. Его изможденное щетинистое лицо. Я был увлечен. Именно поэтому я не заметил шагов этого парня. Я увидел, как тень упала на лист. Мой карандаш замер. Я поднял глаза. Омега стоял передо мной. Он пытался улыбаться. Губы, скрюченные в подобие улыбки. Напряженное выражение лица. На его щеках были ямочки. — Он выглядит уставшим, — этот парень сказал мне. Он повернул лицо в сторону, где сидел этот спящий мужчина. Его плечи слегка напряглись. Он теребил низ толстовки в своих пальцах. Он посмотрел вниз, на мой рисунок. Потом на меня. У него были большие глаза. Ореховые. Длинные ресницы. Он часто моргал. — Он пьян, — я ответил. Карандаш все еще был в моей руке. Кончик упирался в бумагу. Я разжал ладонь, оставил карандаш внутри. Закрыл скетчбук. Омега все еще стоял передо мной. Когда он увидел, что я закрываю скетчбук, он поджал губы. — Мне нравится, как ты рисуешь. Я видел тебя. Ты рисуешь. Почти каждый день. Несколько раз пруд. Там были утки. Ты нарисовал смешных уток. — Он засмеялся. Он прикрыл пальцами рот, когда обнажились его зубы. Отвел глаза в сторону. — Утки смешные, пока ты не пытаешься дотронуться до них, и они не кусают тебя. Он засмеялся сильнее. Он сжал губы. Ямочки на его щеках выступили сильнее. Он опустил голову. Несколько прядей упали на его лицо, и он посмотрел на меня из-за своих волос. Он все еще улыбался. — Могу я сесть здесь? Рядом с тобой. Я пожал плечами. Он сел. Не на край скамейки. Близко ко мне, но на приличном расстоянии. Меньше расстояния вытянутой руки. Я мог чувствовать его запах. Тяжелое. Что-то тяжелое, связанное с телом. Я посмотрел на него, сверху вниз. Его шея была чистой. Никакой метки. Черный тонкий ошейник, с маленьким желтым квадратом слева. Его бедра были крепко прижаты друг к другу. Плотные бедра. Туго обтянутые джинсой. — Меня зовут Сэм. Мой взгляд остановился на его ладонях. Сложенных на коленях. Правая поверх левой. На костяшке указательного пальца была незажившая ранка. Я посмотрел на его лицо. Открытое нетрепливое лицо. С застывшей надеждой. Я поджал губы. Скетчбук лежал на моих бедрах, закрытый. В черной мягкой обложке. Я потер ее ногтем большого пальца. Остался сероватый глубокий след. Я произнес свое имя, не смотря в лицо этому омеге, Сэму. — Дин.***
Его запах изменился. Он был омегой. Омеги были связаны с запахом. Так говорили многие. Считали многие. Я тоже так считал. Я сталкивался с подобным впервые. Запах. Запах Сэма напоминал мне яблочный пирог. Не то приторное дерьмо, каким пахнут все эти свечи для дома. Выпечка. Хрустящая корочка, светлое мягкое нутро, я часто заказывал яблочный пирог в закусочной, это было еще в Лоуренсе. После школы я, Гейб, Кас, мы отправлялись в закусочную. Я и Гейб, мы заказывали по несколько кусков яблочного пирога, Гейб всегда брал с мороженым, ванильным, потому что он не перебивал вкус, Кас говорил, что это верный способ заработать себе сахарный диабет, Гейб бил его по рукам, когда Кас пытался стащить кусочек, Кас дулся, я подталкивал к нему свою тарелку. Он опускал голову, пряча улыбку. Он говорил: “Спасибо, Дин”. Я сидел в парке, с омегой, который наблюдал за мной в течение пары недель. Он назвал свое имя. Я назвал свое имя. Он пах как яблочный пирог. — Я хотел подойти. Поговорить с тобой. Еще. Впервые. Когда увидел тебя. Но ты был занят. Выглядел так, будто. Не хотел, чтобы тебя тревожили. Я не хотел тревожить. Сэм двинулся. Он слегка поерзал на скамейке, пытаясь устроиться поудобнее. Подвинуться ближе. Подвинуться дальше. Я следил за движением его бедер. На внутренней стороне джинса была влажной. Темное пятно. Сэм заметил. Прижал колени друг к другу. Его лицо покраснело. — Если ты не собираешься давать мне советы, как мне рисовать, то ты не беспокоишь меня. — Я не разбираюсь в этом. Его взгляд остановился на закрытом скетчбуке. Я не стал его открывать. — Я видел, когда ты рисовал пруд. Того мужчину. Он похож на моего менеджера. Так же долго стоит, смотрит, руки на груди, подбородок опущен. — Он выпрямился. Сложил руки поперек своей груди, чуть опустил подбородок. Поджал губы. Покачал головой. Он зажмурился и беззвучно рассмеялся. Его плечи затряслись. — Мне это не нравится. Я всегда хочу сказать, не моя вина, я стараюсь. Вы смотрите, меня нервирует. — Все менеджеры сволочи, Сэм. Он пожал одним плечом в согласии. — Где работаешь? — В супермаркете. — Он облизнул нижнюю губу. Она была красной. — Я мою пол. В супермаркете. — Звучит тоскливо. Это звучало безнадежно. Парень, разговаривающий как заедающая пластинка, в мокрых джинсах, следящий за незнакомцем в парке после работы. Моющий пол в супермаркете. — Больше ничего нет, — сказал Сэм. Он смотрел на пьяного мужчину, все еще спящего на соседней скамейке. — Они разрешили, папа разрешил и подписал. Я получаю деньги. — Разрешили? — Я омега. Это ничего не объясняло. Я не стал дальше спрашивать. Я позволил задавать вопросы ему. Сэм спрашивал. Он оперся локтями о свои колени, слегка повернув лицо ко мне. Волосы спадали ему на правый глаз, он безуспешно заправлял их за уши. — Ты учился? — Художественная школа. — Как там было? — Куча старых мудаков, как твой менеджер. Знают, как лучше. Умеют лучше. Но это их работа. Он спрашивал, что я рисую. Как я рисую. Рисую ли я только пруды или чертовых уток. Рисую ли я людей. Рисую ли я собак в свитерах, потому что он видел такую в супермаркете. Он засмотрелся на нее. Потом спотыкнулся о ведро и разлил воду. Его менеджер кричал целую вечность. Где я живу. Живу ли я один. Сколько мне лет. Есть ли у меня братья или сестры. Был ли мой отец художник. Почему я художник. Вопросов было слишком много. Я не задавал своих. Сэм избавил меня от этого. Он рассказал о себе сам. Ему было двадцать шесть. Он жил с отцом, в квартире. Его отец водил грузовик. Сейчас в Айове. Иногда он звонит, когда есть связь. Большую часть времени Сэм был один. Он не сказал об этом напрямую. Это было и так ясно. Из его быстрой речь. Он пытался вывалить все, что накопилось. Все бесконечные наблюдения, бессмысленные факты и истории из его жизни. Я не перебивал его. Я слушал. Он ездил на автобусе до своей работы. Иногда ходил пешком, “иногда денег не хватает, я сохраняю на… Одни вещи, они дорогие. Отец оставляет мне немного, когда приезжает, но они кончаются. Прежде, чем он вернется. Иногда я не могу дозвониться. Плохая связь”. Сэм трогал себя, когда говорил. Тер свое запястье. Свою ключицу под толстовкой. Ткань толстовки между своими пальцами. Когда говорил я, он смотрел на мое лицо. На мои губы. Мне в глаза. Он постоянно улыбался. Он смеялся, когда было несмешно. Он говорил о художниках, которых где-то видел. О которых где-то слышал. Он произносил их имена с ошибками. Выдумывал названия для картин. Я не поправлял его. Я не смеялся. Я говорил, да, в работах этого парня что-то есть. Или да, я тоже люблю его. Он крутой. Видел невыносимую тяжесть гребаного бытия. В какой-то момент он закашлялся. Сказал: “В горле пересохло”. Он открыл рюкзак, лежавший у его левого бедра, и достал бутылку воды. Я слегка наклонился вперед. Попытался заглянуть внутрь. Увидел край книги. Сэм отвинтил крышку и стал жадными глотками пить воду. Несколько капель попали ему на подбородок. Он смущенно стер их ребром ладони. Я спросил его, кивнув в сторону открытого рюкзака: — Что читаешь? Его глаза широко открылись. Его лицо тоже. Он улыбнулся. Закрыл бутылку, поставил ее около своего бедра. Она упала на бок, когда он протянул руку, чтобы достать книгу из рюкзака. — Фолкнер, — сказал Сэм. Он положил книгу себе на бедра. Шум и ярость. Обложка была бумажной. Аккуратно заклеена посередине. Он провел вдоль обложки пальцем. Между страниц была закладка. Календарь. За прошлый год. — Депрессивная книга, — я сказал. Кастиэль читал ее. Я одолжил книгу у него еще в колледже. Мне нравилось читать его заметки на полях. Бенджи сделал это, потому что… Здесь Квентин… Джейсон жалкий мудак. Это уже написал я. Я показал ему. Он смеялся. Я так и не вернул ему книгу. В июле я несколько раз перечитывал часть про Квентина. Я читал абзац. Потом читал то, что написал Кастиэль на полях. Круглым мелким почерком. Черной гелевой ручкой. Я читал и плакал. Я спрятал книгу на верхнюю полку в шкафу. Там хранились вещи, которые стали слишком большими после больницы. Футболка, которую Кастиэль забыл у меня. Которую я не собирался возвращать ему. О которой он наверняка забыл. — Сейчас читаю про Бенджи. Я понимаю его. Я медленно читаю. Раньше было лучше. Я читал раньше, эту книгу, но забыл. Папа нашел ее и вернул. Я прихожу сюда и иногда читаю. Здесь тихо. Было действительно тихо. Уже темнело. Я достал телефон из кармана и посмотрел на время. Половина седьмого. Отец мог позвонить. Я должен был принять вечернюю дозу. Небо было прозрачным. Легкая осенняя грусть, я чувствовал ее в воздухе. Сэм тоже чувствовал. Он переводил взгляд с моего телефона на свои руки, все еще держащие Шум и ярость. Я убрал телефон в карман. Открыл свой рюкзак и засунул туда скетчбук. Проверил ключи от машины в кармане куртки. Они все еще лежали там. Когда я тронул их, они слегка звякнули. Я поднялся. Сэм смотрел на меня. Его нижняя губа подрагивала. Как в тот день, когда те уроды заставили его убежать. — Ты уже уходишь? — Уже поздно. У меня еще есть дела. Я взял рюкзак, надел одну лямку на плечо. Сэм тоже поднялся. Он засунул руку в передний карман джинс. Достал телефон. Маленький кнопочный телефон. Экран был с трещиной посередине. — Могу я… — Он снова улыбнулся. Поджал плечи. Его шея была в красных пятнах. Он тер экран телефона большим пальцем. — Могу я взять номер? У тебя? Я буду писать. Немного. Я просто… Я стоял. Мял лямку рюкзака в своей ладони. — Я просто хочу пообщаться, — сказал Сэм. — С тобой. Я мог сказать нет. Я хотел сказать нет. Он был странным. Я видел эту странность. Я убежал от нее. Я боялся стать таким. Я сказал “ладно” и протянул свою ладонь, чтобы он вложил в нее свой телефон. И я вбил свой номер. Я подписался как “Дин”. Я сделал это, потому что поступал так же, как он. С другими людьми. В других обстоятельствах. Я вернул ему телефон. Он убрал его в задний карман своих джинс. Мы попрощались. Он сказал: “Пока, Дин”. Я сказал: “Не пиши мне рано утром”. Он ответил: “Ладно”. Мы пошли в разные стороны. Забравшись в машину, я не сразу завел ее. Я посидел, в течение некоторого времени. Думая, что я, черт возьми, делаю. Мой телефон не завибрировал. Сэм мне не написал. Отец мне не позвонил. Я завел машину. И поехал домой. И уже в квартире, когда я принял душ и выпил таблетки, лежа на кровати в спальне, мой телефон завибрировал на тумбочке. Несколько раз.
