Плакаты

      Сказать, что Юри ждала этого воскресенья так, как люди не ждут Новый год, — ничего не сказать. Она предвкушала момент, когда они останутся наедине. Момент, где каждая секунда их совместно проведенного времени будет посвящена не только клубной деятельности, но и друг другу. Кто бы мог подумать, что ситуация примет такой оборот?       Продолжив заниматься плакатами как ни в чем не бывало, в какой-то момент они сходятся во мнении, что ему стоит пойти набрать воды для акварели. И вот, это наконец свершилось: она осталась наедине с собой. Со своими неразделёнными чувствами, с бьющим через край волнением, с увязающими в чём-то запретном мыслями и… голодом.       Лезвие небрежно отброшенного в сторону карманного ножа блеснуло холодным голубым. Ножа, который якобы неумышленно был передан прямо ему в руки, дабы он — о боги — рассмотрел его как следует. Уже тогда она позволила себе предаться весьма неординарным мечтам о том, как их незримые отпечатки смешаются воедино, когда она возьмёт его для своих целей. Не здесь — дома. Там, где она сможет заниматься самоистязанием сколько душе угодно, не рискуя при этом быть замеченной.       Однако сейчас, после всего того, что между ними произошло… После того, как он нечаянно порезал себя; после того, как она, переволновавшись, импульсивно погрузила его палец себе в рот; после того, как он принялся облизывать её собственный, намереваясь таким образом развеять её переживания касаемо того, не оттолкнул ли его её поступок… Нет, он всё же счёл её странной в тот момент — опровержение очевидного не имеет никакого смысла. Да и плевать, впрочем. Всё то, что с ней происходит, — сплошная странность, которой нет ни конца ни края. Приятная, но в то же время невероятно мучительная странность, и она больше не в силах её игнорировать.       На коже, испещрённой едва затянувшимся порезами, в очередной раз проступают капельки крови. Свежее ранение обжигает кожу значительно сильнее обычного — как бы не заиграться. Но она этого не замечает. Единственная действительно значимая на данный момент вещь — понимание, что этим ножом порезал себя он. И что бы после него ни осталось на этом лезвии: кожный жир, грязь, микробы или же мнимое тепло — оно проникает в её кровь точно так же, как частичка её самой — в него, растворившись в его теле неучтённой мелочью. Случайностью, не выходящей за рамки простого: «Я порезался, но всё в порядке». Досадно.       Ткань домашнего свитера оказывается куда податливее того материала, из которого выполнены их школьные пиджаки. Она позволяет не ограничиваться одним лишь запястьем и уйти гораздо дальше, резать себя по самый локоть. Ровно до тех пор, пока на коже не останется места для нанесения новых увечий. Ровно до тех пор, пока не иссякнет потребность.       Шум воды, раздающийся из другой комнаты, вдруг затихает, возвращая опьянённую интенсивным самоповреждением Юри к реальности. Сердце заходится в сумасшедшем ритме, грудь сдавливает так, что она едва способна вдохнуть. Заметит. Узнает. Отвернётся.       Лезвие проникает значительно глубже дозволенного, и она тихо шипит, вдыхая воздух сквозь стиснутые зубы. Одинокая капля сползает по израненному пледплечью, намереваясь упасть вниз и запятнать поверхность под собой. Юри тут же ловит её губами, внимая отрезвляющей солёной горечи с особым трепетом.       Вот бы представилась возможность вновь отведать его крови…       Стремительно приближающиеся шаги вынуждают её так же спешно натянуть рукав и покрыться густым румянцем от щедрого выброса адреналина в кровь. Насытилась ли она или же разожгла свой аппетит лишь больше?