5 лет до тебя

Сначала они пи͏сали друг ͏другу аккуратно, как люди, которые не хотят выглядеть ͏странно раньше времени. Джосс начал задавать самые простые вопросы, как будто прощупывая почву для дальнейших записок: - Кто сейчас премьер-министр? - Какое время года? - Есть ли старый манговый магазин у дороги от ͏трассы к озеру. - Срубили ли большое дождевое͏ дерево на повороте. - Есть ли трещина в плитке на кухне у окна? Гавин отвечал яснее и немного холодно, иногда с шуткой, которой прятал свое ͏волнение. - Да, дерево срубили в 2025 после шторма. - Нет, ларек давно ушел, вместо него маленький магазин и кафе. ͏- Трещина на плитке есть, но в 2027 её уже две. Потом уже он сам начинал задавать вопросы. - Какие книги лежат на полке͏ у камина в 202͏2? - Что за музыка играет у ͏соседей по выходным͏? - Почему Джосс вообще написал первое письмо? Но на это Гавин получил ответ только через день. - Потому͏ что я нашёл в ящике записку от ͏тебя, ещё до того, как написал первую͏. Ты сказал: «Не бойся. Просто скажи. Это будет работать». Я вначале подумал, что͏ кто-то͏ залез на наш участок. Затем решил, что это какой-то͏ глупый квест от старого владельца. Но записка была в запертой коробке. И, кажется,͏ ͏теперь я пишу человеку из будущего. Если быть откровенным, это не самый необычный месяц в моей жизни͏. ͏Но точно можно сказать, ͏что он в тройке. После этого лёд треснул, ибо Г͏авин начал смеяться над его письмами. Не вслух почти никогда, ͏но края губ наконец начали выдавать улыбку. Джосс писал ярко, иногда резко, иногда странно честно, как будто не знал, как притворяться в письме. Парень вставлял короткие фразы, как в разговоре, спорил по мелочам, цеплялся к словам и даже умудрялся флиртовать через сарказм. - Ты очень хорошо рассказываешь ͏о дожде для человека, что говорит, ͏что у него всё в порядке. -  написал Гавин в одной из записок. - Это не красота. Это наблюдение – Джосс выдал очевидный ответ. - Смотри, ты же сам это написал, вот прямо твоими словами: «Вода на стекле похожа на дрожащий свет в кинотеатре перед началом фильма», - усмехнулся Кэски, когда писал очередную записку - Не надо теперь притворяться, Гавин, из две тысячи двадцать седьмого. Ты такой поэтичный, что это даже немного жутко, - тут уже начал улыбаться Вэй-Ар. - Спокойный, уверенный и чересчур обаятельный, - прилетело в следующей записке из будущего. - Спасибо, я над этим долго работал, — прозвучало в ответ из 2022. Примерно через две недели эти переписки стали такой же неотъемлемой частью каждого дня, как, например, утренний кофе. Гавин теперь просыпался, и его первым делом тянуло к ящику для писем, будто там ждало что-то по-настоящему важное. Он даже начал возвращаться пораньше, хотя иногда вообще не испытывал никакого желания находиться в стенах своего дома, просто потому что знал — там, возможно, будет лежать очередное письмо. Иногда это было одно письмо, порой приходило и два. Бывало, что Джосс спешил куда-то, и тогда Гавин находил маленький, наспех написанный листок. Но чаще всего это были длинные, исписанные с обеих сторон страницы, где Вэй-Ар рассказывал о какой-нибудь, казалось бы, совершенно пустяковой вещи, которая тем не менее вмиг становилась невероятно важной и интересной только потому, что её написал он. Ведь каждое его слово несло в себе отголоски жизни, такой, какой она была в две тысячи двадцать втором. Он писал о бесконечных съёмках, после которых спина ныла от усталости, и иногда казалось, что она вот-вот откажет. Однажды в их переписке промелькнула до сюра нелепая, но в тоже время милая ситуация, как Джосс в три часа ночи отправился за жареным рисом, а вернулся с пачкой кошачьего корма, потому что какая-то уличная кошка буквально решила, что это теперь его личная миссия и недвусмысленно дала об этом знать. Вэй-Ар доверял бумаге свои страхи, те самые, которые обычно искусно прятал за очередной остроумной шуткой, стараясь никого не обременять. Он рассуждал о том, как часто люди вокруг любят и принимают только ту версию тебя, которую им удобно понимать, и насколько редко они вообще замечают, сколько же внутренних сил и энергии уходит на то, чтобы постоянно соответствовать этому образу, который, возможно, уже давно перестал быть настоящим. Делился воспоминаниями о квартире, из которой съехал после слишком долгих и утомительных отношений, ставших для него настоящим бременем. Иногда, по его словам, было гораздо проще произнести банальное «мы просто больше не подходили друг другу», чем признаться самому себе, как медленно, тихо и почти незаметно тебя переставали любить, и ты вдруг оказывался в пустоте. Он описывал, как после того самого, финального разговора, ещё целый месяц автоматически покупал кофе на двоих, словно по привычке, которая крепко засела в подсознании. Писал о своих бесконечных приступах бессонницы, когда ночь превращалась в череду тревожных мыслей и пустоты. И о панике, которая приходила совершенно без предупреждения, наваливалась внезапно, сжимая грудную клетку до такой степени, что дышать становилось невыносимо трудно, и мир вокруг казался слишком тесным. Через эти письма правда, казалось, проходила гораздо легче, чем через обычный разговор, через голос, который звучал бы прямо сейчас. Возможно, всё дело было в этих пяти годах, которые разделяли их. И в воде, которая была между ними, подобно прозрачной, но непреодолимой преграде. И в той горькой невозможности дотронуться друг до друга, что делала каждое слово таким ценным и таким далёким.