sunrise, sunset

На самом деле это недлинная история. Если совсем коротко — во всём был виноват Натаниэль. Не поймите меня неправильно: я был благодарен мальчишке за его последний жест, и за то, что он мне не сказал, и за то, чего он от меня не услышал. В самом конце мы, в общем-то, сумели найти общий язык. Когда делишь одно тело, оно как-то само получается. В определённый момент перестаёшь понимать, где твоя злость, а где его обида, где твоё презрение, а где его отчаяние, где твои хладнокровные размышления, а где его сумбурные эмоции. Это удобно, когда пытаешься сосредоточиться на чём-то простом — например, истреблении гибридов или героической смерти. Только… Никто не делал такого до нас. Никто не призывал духа в своё тело. Никто — Птолемей знал бы даже о неудачных попытках и рискнул бы сам провести подобный ритуал. [Разумеется, предварительно он пару десятков раз спросил бы разрешения и заранее принёс бы извинения за неудобства, которые мог причинить.] А Натаниэль, как обычно, влез туда, куда его не звали, и огрёб последствий, пусть и самым краешком сознания. Как и я, если честно. Он, помнится, сравнил нашу ситуацию со вторжением стада свиней в свою спальню, и я не упустил возможности с чувством и с толком по-свински натоптать в его голове, в каждом уголке, просто чтобы осторожнее подбирал слова в будущем. Тогда я понятия не имел, чем это для меня обернётся, и меня ничто не смущало. А стоило бы вспомнить, как меня впервые призвали в Египет — и как я потом несколько месяцев вытряхивал из сущности песчинки, оказавшись в Ином Месте. [В следующий раз меня призвали те же самые египетские жрецы, и после — они, и снова, и снова… Я делал успехи. К песку рано или поздно привыкаешь.] Заподозрить неладное следовало в то же самое мгновение, когда, выдернутый призывом на Землю, я увидел Китти сидящей в пентакле напротив, и меня окатило смутно знакомым восторгом. Она сияла ярче сверхновой. [Я наблюдал сверхновые, спасибо астрономам китайской династии Сун и моему неугомонному приятелю Тихо Браге, любителям глазеть в небеса.] Она была прекрасна. И я тоже был рад её видеть и ничего не осознал в тот миг. Обычно я чуял ловушку за три перекрёстка, но тут — хоть убейте, не распознал. Эйфория от того, что Китти осталась в живых и нам довелось встретиться, пополам с вполне закономерной обеспокоенностью из-за её внезапного вызова заставила меня забыть о том первом неясном ощущении. — Ну… сколько времени прошло? — поинтересовался я после пяти минут неловкого молчания и подсчитывания случайных или намеренных ошибок в её пентакле с незавершённой линией внешнего круга. Дымное облако, которым я явил себя, сжалось в человеческую фигурку. — Два года, — обронила она, подтягивая колени к груди и откидывая голову, чтобы смотреть мне-Птолемею в лицо. На плечи ей спадала спутанная копна из мешанины тёмных и седых прядей. Я прикинул, с какой скоростью растут волосы у людей, и был вынужден признать, что она не ошиблась в подсчёте дней. После Иного Места волосы у неё совсем побелели, а сейчас всё выглядело так, словно половину тёмных прядок выкрасили серебряной краской. В чём-то даже красиво. К слову, ей не мешало бы подстричься. Не глядя, я переступил линии своего пентакля, подошёл к окну неопрятной комнатки, в которой Китти провела вызов, и откинул плотную пыльную штору. За окном обнаружились типичные лондонские задворки: грязный проулок, мусорные баки, глухая кирпичная стена дома напротив и лужа на асфальте, в которой отражалось небо. Ничего впечатляющего. Но когда я поднял взгляд выше… Над Лондоном всходило солнце в жемчужно-серой дымке осенних облаков. Я бывал в этом городе при римлянах, при саксах, при нормандцах и при всех прочих, кто успел здесь наследить, хотя и не пользовался у них особой популярностью. [Я был ужасающе известен! Просто немногие из лондонских волшебников в те времена рисковали связываться с Бартимеусом Урукским.] Но сейчас у меня возникло такое чувство, будто я вижу Лондон впервые. Китти поднялась на ноги и встала рядом со мной. — Я собираюсь в путешествие, — проговорила она, водя пальцем по подоконнику. Она выглядела намного здоровее, чем при нашей последней встрече, но всё ещё была сухощавой до хрупкости, уставшей и прозрачно-бледной. — Пайпер выбила мне пенсию, и я… Думаю посмотреть мир. Хочешь поехать со мной? «Хочешь посмотреть мир?» — спросил меня Птолемей две тысячи лет назад; я не мог отказаться тогда и не смог отказаться сейчас. В билетах, которые Китти мне показала, пунктом прибытия значился Каир, но это уже не имело никакого значения. Каир, Багдад, Стамбул или Иерусалим — какая разница? Главное, что не Лондон, не комната в мансарде и не очередной пентакль, в который меня будет дёргать по первому требованию какого-нибудь малолетнего зазнайки. На корабле я впервые заметил, что почти не чувствую обычной усталости от пребывания на Земле. Раньше каждый час в любом обличье высасывал из меня силы — ведь я был созданием из воздуха и огня, вечно изменчивым духом без формы, и моя сущность упорно сопротивлялась заточению в клетке чуждых законов земного тяжёлого и материального мира. Это было похоже на… да, на то время, когда я делил тело с Натаниэлем. После Натаниэля что-то изменилось. Его плоть, его кровь, его сила, его память — всё это так или иначе оставило во мне следы, переплавившись в нечто новое. К тому же вызовы Китти никогда не длились больше нескольких дней, и пребывание на Земле не успевало меня утомить. Впрочем, наверное, теперь я мог бы оставаться на Земле неделями. Даже месяцами. Как в дни, когда мир был юн, и я был юн и могуществен — сдвигал горы, менял русла рек и переносил моря с места на место. Я чувствовал себя почти как дома — если, конечно, можно назвать домом мир, где люди едят из картонных коробочек и запивают чудовищно калорийный фастфуд не менее калорийной сладкой водой с пузырьками. [Кола, кстати, отвратительна. Я попробовал — ради эксперимента, закончив тем, что поперхнулся и расчихался. А Китти сказала, что ей нравится, как от газировки щекочет в носу. Люди всё-таки очень странные.] Первые полгода нашего путешествия напоминали аттракцион. Мы мотались по Египту: Каир, Гиза, Луксор, Асуан, Амарна, Карнак, Абу-Симбел — любое место на карте, в которое я мог ткнуть пальцем и сказать, например: «А вот здесь в тысяча двести восемьдесят девятом году до нашей эры я случайно поджёг храм Амона-Ра. Очень эффектно вышло, жрецы на десять лет вычеркнули моё имя из своих списков». Китти слушала мои байки, иногда кивала, иногда закатывала глаза, иногда фыркала, а иногда записывала детали — просто так, для себя, как я понял. «Только не говори, что ты собираешься написать книгу!» — застонал я, в первый раз увидев в её руках карандаш и блокнот в чёрной кожаной обложке. «Не собираюсь», — пожала плечами она, вперив в меня возмущённый и как будто бы рассерженный взгляд; я так и не понял, за что она на меня разозлилась. Я заметил, что она всегда держала при себе затёртый томик «Апокрифов» в переплёте с обугленным краем. В Александрии мы побывали только через пять лет. Китти окрепла и загорела до бронзовой смуглости, тонкая сеточка морщин на её коже была почти незаметна и скорее напоминала шрамы; похоже, она не планировала возвращаться в Лондон и нигде не задерживалась дольше, чем на два-три месяца, словно её гнала вперёд какая-то сила. Я не возражал — зачем? Когда вызов тянул меня на Землю, я принимался гадать, откуда он исходит, то есть в какую дыру занесло Китти на этот раз. Надо признаться, не всегда это была безопасная дыра — для неё. Китти оказалась не по нраву старая мирная скучная Европа с аккуратными пейзажами, музеями и картинными галереями. Её привлекал Восток — грязный, шумный, бурлящий, как полный сомнительного варева котёл над огнём, и частенько опасный для одинокой путешественницы без сопровождения. Мне пришлось адаптироваться. На облик шумерского копьеносца, которым я частенько ходил во времена Соломона, Китти только сморщила нос. Возможно, кудрявые парни были не в её вкусе. Возможно, витые бараньи рога или раздвоенные копыта оказались лишними. Впрочем, памятуя о случае с голым рогатым демоном, в присутствии Китти я сохранял пристойный вид и всегда надевал штаны, бриджи или хотя бы шорты. [Скажу честно, её отношение к наготе вгоняло меня в ступор, но я предпочёл не искушать судьбу, привлекая внимание к отсутствующим деталям гардероба. Главное, чтобы она не вздумала заказывать мне джинсы по современной моде. Они показались бы тесными даже Натаниэлю, одно время страдавшему пристрастием к чрезмерно узким брюкам.] Так что я начал экспериментировать. Обычно я придерживался облика Птолемея, но четырнадцатилетний мальчик периодически казался окружающим недостаточно внушительным спутником. Колеблющиеся тени, столбы дыма, огненные глаза, мифические монстры тоже не годились — по понятным причинам. Нам ни к чему было лишнее внимание, и ещё — для Китти я почему-то хотел быть… другим. И я представил, каким мог бы стать Птолемей, проживи он ещё два, три года… пять лет… После прибавил рост на пару ладоней, на том и остановился — мне нравилось, как Китти приподнимает голову, когда смотрит на меня. Китти вздёрнула бровь, но и только. Больше я ничего не менял и не добавлял. Я был так уверен в себе [и в Птолемее], что даже не проверил, что у меня получилось — это Китти однажды подсунула мне зеркало и тихо отошла в сторону, оставив наедине с отражением. Почему я не обращался Натаниэлем, спросите вы. У меня были очень веские причины! Облик Натаниэля я принял один-единственный раз — и зарёкся повторять. [У Китти, когда она меня увидела, случилась истерика, и мне пришлось… Скверно вышло. Не хочу об этом вспоминать. Ладно, так и быть, расскажу. Она долго-долго плакала, а потом не разговаривала со мной три дня, пока не попросила отойти и не заслонять ей солнце. Она даже игнорировала мои фирменные шумерские анекдоты — про собаку в кабаке и про молодую супругу. Довольны?] С тех пор мы делали вид, что облика Натаниэля не существует в моём репертуаре. Как и его запаха — ноты розмарина, полыни и ладана, сложная композиция парфюма по индивидуальному заказу. Мы с Китти пришли к молчаливому соглашению, что мы помним его — и воспоминаний без воплощения достаточно. Лгали ли мы друг другу и самим себе? Ещё как! Таких лжецов стоило бы поискать. Десять лет спустя я наконец-то понял это совершенно чётко. Это случилось в пустыне — мы тогда пытались отыскать в Долине Царей гробницу Эхнатона. Авантюра, заранее обречённая на неудачу. [Фараона-еретика проклинали настолько усердно, что я не сомневался — шанса на посмертие ему не дали.] Я сидел на валуне, наверняка заставшем строительство первых гробниц, смотрел, как Китти, определяя направление, возится с компасом и картой, поверх которой вычерчен план Долины. Она нахмурилась, закусила губу, заправила за ухо выбившуюся прядь — волосы у неё сильно отросли, она заплетала их в небрежную косу и отмахивалась от моих попыток подступиться к ней с ножницами. Рыжее от пыли закатное солнце отразилось в серебряных нитях в её волосах, и я смотрел на неё так жадно, что от напряжения заныла сущность. Я вдруг осознал очевидное, и меня пригвоздило к месту с такой силой, что я едва не свалился со своего валуна. Всё, что царапало, всё, что цепляло, беспокоило, трогало — это не моё. Это его. Это — Натаниэля. И дело было не в банальностях вроде «она красивая» или «у неё яркая аура». Дело было в том, как она наклоняет голову, когда сосредоточена. Как кривит губы, когда раздражена. Как молчит, когда ей больно. И как иногда смеётся над моими шутками — даже теми, которые я сам считал откровенно неудачными. Дело было в том, что я видел Китти как целое — целое, что больше совокупности деталей. Больше, чем веснушки на руках, родинка на крыле носа, шрамы, цвет глаз, оттенок кожи, изгиб губ, завитки на конце косы или тепло тела под моей ладонью. Всё застрявшее в моей сущности внезапно напомнило о себе, запульсировало живым, болезненным, ненужным — и необходимым в то же время. «Я здесь ни при чём! — заявил бы мне Натаниэль, насупившись, как всегда, когда не хотел признавать себя виноватым. — Ты сам лез куда не просили, смотрел и брал то, что нельзя! Я же говорил тебе!» Китти, как будто ощутив что-то, обернулась и пристально посмотрела на меня; я вымученно улыбнулся и показал ей большой палец. Натаниэля не было. Он умер. Он исчез. Он стал ничем. А я остался — со всем, что он чувствовал, что я чувствую. Я как мог отделял зёрна от плевел и всё равно запутался. Я так давно существовал с этими чувствами, не замечая, что привык считать их своими — но они и были моими! Тоже. Иногда я задумывался, что сказал бы об этом Птолемей. Скорее всего, он внимательно посмотрел бы на меня своими тёмными глазами, наклонив голову набок, а потом спросил бы о самом главном: «Ты счастлив, Рехит?» И я честно ответил бы ему: «Понятия не имею». Потому что нам, духам, не положено быть счастливыми. Нам положено подчиняться и искать свободы. Любой ценой — вырвать крохи покоя вне Земли. «Глупости, Рехит, — блестя глазами, возразил мне Птолемей, когда мы об этом заговорили. — То есть я хотел сказать, это очень ограниченное представление о благородных джиннах. Я его не разделяю. Всякое существо создано для счастья». Я всегда считал, что счастье немыслимо без Иного Места. И чем я закончил? Сидел в египетской деревне, наблюдал за тем, как Китти заваривает чай с розовыми лепестками, и думал о том, что завтра — она будет. Той весной Китти сняла домик в деревне по соседству с Тель-эль-Амарной: низенькое строение из саманного кирпича, выбеленное снаружи и внутри, с крошечной спальней, с кухонькой, половину которой занимала доисторическая чугунная плита, и с террасой на крыше, куда от площадки перед спальней вела крутая и скрипучая рассохшаяся деревянная лестница. На террасе под навесом стоял старый продавленный диван на гнутых бронзовых ножках, столик и пара шатких стульев. Под ноги был брошен вытертый ковёр с растительным узором, столбы навеса обвивала гирлянда фонариков. Китти любила забираться на террасу по вечерам — читать, смотреть на звёзды или просто молчать. Темнота упала резко, как всегда в Египте. На террасе под навесом горел фонарь, мы сидели рядом на диване. Китти читала, прислонившись к моему плечу — привычно, совершенно спокойно. [Понятия не имею, когда у неё появилась эта привычка. Возможно, в Александрии, когда она подхватила грипп и я подставил под её пылающий лоб своё плечо, снизив температуру тела. С тех пор она считала, видимо, что моё плечо — законное место для её головы.] Я заглянул в книгу — «Одиссея». На английском. Даже не на современном греческом и тем более не на койне. Я мог бы зачитать ей поэму по памяти, на гомеровском греческом. [Китти ни слова не поняла бы, но суть поэзии не в этом.] Я мог бы начертить в пыли на террасе схему плавания Одиссея и подробно расписать каждую ошибку, которую тот совершил. Но Китти читала сама, иногда шевеля губами, чтобы беззвучно повторить понравившуюся фразу, иногда останавливаясь, чтобы вслух возмутиться: «Что за идиот? Не мог сразу принести жертву Посейдону?» — и я сдерживал улыбку. Китти периодически бывала восхитительно невежественной, несмотря на свою любознательность и полный книг рюкзак. Когда она дочитает, я объясню ей, в чём смысл противостояния Одиссея и Посейдона, если она захочет. [И если не захочет — тоже объясню.] Солнце только что село, и вдоль горизонта пролегла оранжевая полоса. Небо над ней переходило в лиловый, а выше — в глубокий сливовый, почти чёрный. Там уже проступили первые звёзды, и серп новорождённой луны висел низко над западным горизонтом. Китти шевельнулась, устраиваясь удобнее. Я чувствовал тепло её тела, запах цветочного шампуня от её волос и крепкого чая от её одежды, слушал её ровное дыхание и понимал, что если не скажу сейчас — то не скажу никогда. Потому что утром она будет чистить зубы, возиться с завтраком, читать за едой, строить планы на день, я буду развлекать её остроумной беседой и донимать пустяками, а через три-четыре дня она сумеет настоять на том, чтобы отослать меня отдыхать в Иное Место. И кто знает, когда она снова меня вызовет. Для меня пребывание на Земле, если сложить все эти дни, продлилось полтора года, плюс-минус. Для неё прошло десять лет. Десять лет она таскала меня по всему Ближнему Востоку, смотрела на смену моих обликов, терпела моё нытьё, мою спесь, мои бесконечные истории о том, какой я великий и ужасный. Десять лет — и ни разу не спросила, почему я соглашаюсь быть здесь, почему не спешу обратно в Иное Место, почему рвусь на Землю как одержимый и никогда даже ради приличий не сопротивляюсь тянущим меня крючьям призыва. Я не мог больше молчать. И я сказал: — Я люблю тебя. — Хорошо, — отозвалась Китти и перевернула страницу. Я замер. Внутри меня что-то с треском рухнуло — возможно, сцена для греческой трагедии, на которой я мысленно репетировал свои слова последний час. Я ждал слёз, объятий, признания в ответ, может быть, на худой конец — брошенной в меня книги. Я дождался… ничего из вышеперечисленного. Хорошо, сказала она. «Хорошо»? Я тщательно обдумал её ответ. Что означало это «хорошо»? Моё признание должно было стать кульминацией, взрывом, катастрофой! Катаклизмом. Концом света, как минимум. А она отреагировала каким-то… повседневным одобрением, как если бы я сообщил, что принёс ей к ужину лепёшки и фрукты из лавки. — Но я… — Я знаю, — она захлопнула томик и отложила «Одиссею». Отодвинулась, развернулась ко мне, подняла взгляд. На её ресницах дрожали золотые блики света от фонаря, и в зрачках у неё отражался свет — и я. — Я ждала десять лет и могу подождать ещё, пока ты насобираешь слов на целое предложение. У меня же столько времени в запасе, если ты не заметил. — Слушай, Китти, — сказал я. — Извини, конечно, но сарказм тебе не даётся. — Это не сарказм. Это пассивная агрессия, держу тебя в курсе. Ты уходишь от темы, Бартимеус. [Зря она стала читать все эти новомодные книжонки по психологии. Раньше, когда я её бесил и мы ссорились, она просто бросала в меня вещами или уходила в пустыню. Теперь она периодически принималась объяснять мне мои же мотивы. Ненавижу двадцать первый век.] — Ты любишь меня — и что дальше?.. — она изучала моё лицо с таким пытливым вниманием, что я на всякий случай проверил, на сколько планов распространяется моя личина. Не то чтобы я вообще никогда не собирался показывать ей свой истинный облик, но… не сегодня. — Э-э-э… так, погоди, — промямлил я, отводя глаза. Обычно я мог обернуть любую неловкость в остроумную шутку, но сейчас слова застревали у меня в глотке. — Я… мне нужно подумать. — Ладно. Я иду спать. — Китти поднялась, потянулась, закинув руки за голову — хрустнули позвонки, по спине чёрно-серебряной змеёй мотнулась длинная коса. Она приподняла ногу, стряхивая с босой ступни песчинки. — Дверь в спальню я не запираю. Китти улыбнулась уголком рта и скрылась на лестнице. Проскрипели под её шагами ступени, внизу в закутке с умывальником [жуткая древность — старомодный латунный рукомойник и к нему фаянсовый таз с кувшином] заплескала вода, потом — хлопнула дверь. Воцарилась тишина. Я остался один на террасе. С моим присмотром Китти стала беспечной. Когда-то она проверяла все замки и засовы по три раза и вздрагивала от каждого шороха. Теперь она перестала запирать дверь спальни. [Докатились. Утром всё ей выскажу]. И совсем не обязательно было сообщать мне эту невероятную новость! «Я иду спать. Дверь в спальню я не запираю». Если только она не хотела сказать… — Ну нет, не это же она имела в виду, — вслух возразил я самому себе. Немыслимо. Невозможно. Звёзды ехидно подмигивали мне с иссиня-чёрных небес; где-то далеко в песках завыл шакал. Я сидел, уставившись в темноту, и пытался осознать, что, собственно, произошло. Я сделал шаг. Я сказал то, что в действительности собирался сказать все полтора года своего времени и десять лет её жизни. Почему мне не стало легко? Почему внутри всё ещё ворочалось что-то смутное, тревожное, непонятное — не то непрошеная нежность, не то сумасшедшая надежда, не то отголоски чувств Натаниэля, который уже никогда ничего не скажет? Которому я ничего не должен. За которого я ничего не должен. «Мне нужно подумать». Какой же я идиот. Что тут думать?.. Она имела в виду совсем не это. …или это? Я крадучись спустился по лестнице и остановился перед дверью в её спальню. Дверь была старой, как всё в этом доме. Когда-то её выкрасили в тёмно-синий цвет, но краска давно облупилась. Ручка — простая медная скоба, слегка позеленевшая. Никакого засова. Никакого замка. Тонкая деревянная створка, отделяющая меня от… чего именно? И я вдруг понял, что боюсь не отказа, не насмешки, не того, что она передумает. Я боюсь, что это не иллюзия. Что это происходит. Что я — Бартимеус Урукский, Сакар аль-Джинни, Н’горсо Могучий, Серебряный Пернатый Змей, пять тысяч лет грабежей, поджогов и магических войн — стою и трясусь от того, что за дверью женщина, которая… Вдоль порога лежала полоска неяркого жёлтого света: внутри горела лампа, заменявшая Китти ночник. Она редко спала в полной темноте, даже спустя столько лет, когда давно уже перестала просыпаться с криками посреди ночи. До меня донёсся шелест ткани, скрип пружин матраса, потрескивание плафона лампы, тихий вздох. Потом — шорох босых ног по полу. Она сказала, что идёт спать, но не спала. Она ждала. — Китти? — позвал я, просто чтобы услышать её голос. — Да? — выдохнула она. — Китти, что ты имела в виду? Дверь и вправду оказалась не заперта. Китти сидела на краю постели, лицом к двери, и смотрела прямо на меня, и в её взгляде я увидел ответ на свой вопрос. Я вошёл и прикрыл за собой дверь.