Дождь во вторник

Первые теплые дни как назло выпали прямо перед началом сессии, и студенты, привыкшие к холоду и сквознякам в аудиториях, с радостью прогуливали пары, вызывая недовольство преподавателей. Кто ж по такой погоде захочет просиживать часы в душных классах, если можно пройтись за мороженым, а потом свернуть в небольшой парк прямо у главного корпуса университета? Этот вторник не был большим исключением — температура с самого утра перевалила отметку в двадцать семь градусов, чем отбила любое желание идти на пары даже у отличников. А Така никогда им и не был, поэтому с чистой совестью отключил будильник и повернулся на другой бок, засыпая еще на несколько часов. Подумаешь, две лекции и семинар — вообще по английскому. Редкие облака, растянувшиеся по небу, изредка накрывали солнце полупрозрачной вуалью, рисуя причудливые тени на полу комнаты. Воздух, застывший в своей плотности, медленно перетекал под потоками ветра, иногда качающего редкие деревья за окном. Тени от их листьев — мелкие и очень подвижные — бегали вперемешку с солнечными зайчиками по разбросанным тетрадкам и скомканным листам. Выспавшись, Така сладко потянулся в кровати, сбрасывая легкое покрывало на пол, которому после ночной жары был путь только в стирку. Прохладный пол приятно холодил босые ступни, пока парень сидел, оперевшись на колени и все еще решая, стоит ли четвертая пара того, чтобы на нее идти. Вел ее очень неплохой лектор, сумевший заинтересовать студентов своим предметом и показать, что дифференциальная геометрия вовсе не такая страшная и сложная, как про нее говорили старшие курсы. Така снимал небольшую квартиру недалеко от университета — трехэтажный дом, разделенный на шесть квартир, специально сдавался студентам по неплохим ценам, и выцепить здесь свободное место оказалось непросто, но Мориучи, любимец детей и домашних животных, смог найти общий язык и с владелицей. Понадобилось для этого всего лишь вытащить из своих запасов сладостей редкий клубничный мармелад, который, как выяснилось, обожала маленькая дочка этой чудесной женщины. Соседи ему достались тихие, поэтому никто не стучал по стенам в два часа ночи, но и против музыки в это же время не был. Иногда казалось, что в соседней квартире и вовсе никого нет. Что ж, ему это только на руку. Разве что иногда, выходя ночью на балкон, Така видел приглушенный свет — а еще чувствовал свежий запах выпечки, явно из того же окна. Все же решив, что лекция не переживет его прогула, Така, шлепая босыми ногами — тапок он не нашел — поплелся в душ. С интересом он разглядывал свое отражение в большом напольном зеркале, придирчиво осматривая новую прическу. Вчера, где-то в перерыве от задач, ему вспомнилось, что в ванной завалялась зеленая краска. Правда, на упаковке цвет был скорее ярко-неоновый, но на осветление времени у него не было — темно-зеленый, почти неотличимый от натурального, взялся неплохо. Наконец, покончив с изучением нового себя, парень залез под прохладную воду, смывая неприятные остатки ночи. Время, конечно, немного поджимало, но упустить свой традиционный ритуал он не мог — встать прямо под струи, закрыть уши руками, зажмуриться и слушать. Вода выбивала привычный, знакомый ритм — что-то среднее между летним дождем и морским прибоем — и уже не первую неделю Така подбирал мелодию под это звучание, надеясь, что после сессии дойдет до записи. Несмотря на всю свою любовь к математике, музыка занимала отдельное и очень значительное место в его сердце. Пожалуй, считал он, они в чем-то даже очень похожи: за строгостью математического языка скрывается вся многогранность и изворотливость науки, а свобода музыки прекрасно уживается с точным описанием, почему тот или иной прием нравится нам больше, чем остальные. В небольшое окно прямо у самого потолка ворвался порыв теплого воздуха с улицы, принеся с собой запах сладкой пыльцы — вовсю цвели тополи, растущие около дома. Запах смешался с мокрой кожей, впитываясь, а солнечные лучи, прыгнувшие следом, застыли, разбитые каплями воды на мириады мелких лучиков. Тряхнув мокрыми волосами, Така вылез из душа, отжимая небольшие кудряшки и спешно заворачиваясь в махровое полотенце. До пары осталось жалкие полчаса, а ему ехать минут двадцать. Завтрак отложился на потом, потому что имидж — все, а пустой желудок — ну, полтора часа уж как-то потерпит. В разбросанных по всей комнате вещах были найдены поношенная майка — черная, с ярко-зеленым логотипом любимой группы, и какие-то шорты, благо что чистые. Черная подводка уже привычными движениями легла на глаза, без разбора надетые носки совершенно разных длины и цвета завершили суматошные сборы. Схватив планшет и студенческий, Така вылетел из квартиры, еле-еле успев на свой автобус: нагревшийся асфальт прогревал сквозь тонкую подошву кед, стеклянные стенки остановки отражали свет прямо ему в глаза, а воздух, забивающийся в легкие плотными комочками, не способствовал быстрому бегу. Охранник, пожилой мужчина, никогда не обращающий на него внимания, в этот раз даже не удостоил своим взглядом и пропуск, но Таку это не заботило — он таки успел вовремя. Вестибюль главного здания жил своей привычной тихой жизнью — редкие студенты неторопливо шли в большие лекционные аудитории, расположенные за деревянными дверями в боковых проемах, пиликала касса самообслуживания, кто-то спорил о датах приближающихся зачетов. В аудитории уже сидели другие студенты, негромко переговариваясь в попытках не уснуть. Все пространство заливал яркий солнечный свет, а ветер совсем не задувал в старые рамы открытых настежь окон. Тягучая жара повисла над головами, пробралась под одежду. Деревянные парты, возвышающиеся амфитеатром, нагрелись, поэтому Така, в надежде на более прохладные места, поперся на самый верх — да там и остался. Как раз и лекция началась. Первые пять минут было интересно — сегодня они продолжили изучать кривизну поверхностей, а потом должны были дойти до тензора Римана (что сулило совсем замечательный результат — наконец-то можно будет использовать Блистательную теорему на семинарах и не так сильно мучиться со счетными задачами). Вторые (и третьи, и четвертые…) пять минут Така уже боролся с желанием отложить стилус и прилечь на парту. –… Так вот, теорема Эгрегиум — которую так назвал сам Гаусс! Только вдумайтесь! Да, она говорит нам о том, что кривизна поверхности, на самом деле, зависит только от метрики. Представляете? Внутреннее свойство поверхности, которое… — после этого чудесного открытия Така наконец сдался и отложил планшет. Ветерок, иногда залетающий в приоткрытое верхнее окно аудитории, приятно проходился по шее, напоминая морской бриз — кто бы знал, как ему сейчас хотелось забить на всю учебу и рвануть куда-то на морское побережье, где арбузы, знойные красотки (или красавцы), холодное пиво и никаких дедлайнов. Размеренный голос и тихий скрип мела о доску мешаются с чем-то размазанно-приятным в мелкой границе между сном и реальностью. Веки, наливаясь тяжестью мокрого песка, закрываются сами по себе, а мозг, уже спящий, забавно выделяет отдельные слова на доске, заменяя их на мелкие камушки — нагретую гальку с пляжа. Дремота накрывала все сильнее, а солнце, сменившее свою траекторию, теперь припекало голову — Така ощущал, как кожа начинает неприятно липнуть к лакированному дереву. Пара минут, которые он себе обещал, превратились в целых двадцать, пока он дрейфовал на волнах летнего сна. Рука, затекшая от неудобного положения, все же подвела Таку, и он лениво открыл глаза, поднимая голову. Во рту пересохло, и, сглотнув тягучую слюну, Така обратил внимание на планшет, лежащий рядом. Тот мигал низкой зарядкой — оставлять его на солнце было ошибкой, он еще и нагрелся, поэтому писать лекцию все равно вряд ли на нем получится. Мориучи осмотрел аудиторию, замечая, что сегодня студентов существенно меньше, чем обычно. Надо было быть в числе прогульщиков, все равно сосредоточиться на материале не получилось. Почти решив поспать еще, его взгляд вдруг наткнулся на парня на первом ряду — высокий, с волосами по плечи, переливающимися на солнце пшеницей — он сидит, сосредоточенно конспектируя каждую теорему. Пожалуй, это все, что ему удалось бы разглядеть, но тут вдруг объявляют пятиминутный перерыв, и копна светлых волос дёргается, когда парень разворачивается, уставившись прямо ему в глаза. Така тушуется, в притворной усталости проводит обеими руками по темно-зеленым волосам и все же незаметно смотрит. Белая рубашка с коротким рукавом чуть просвечивает под солнечными лучами, подчеркивает сильные руки — впрочем, парень не кажется излишне накачанным. Даже если вспомнить, сколько пар в неделю он прогуливает, Мориучи все-таки неплохо успел запомнить своих однокурсников — но этого он видит, кажется, впервые. Позалипать на такого красавчика он бы обязательно успел. За пару курсов Така так и не обзавелся друзьями в стенах университета, но это не мешает ему ткнуть какую-то девчонку, сидящую на ряд ниже — перегибается при этом, почти падая. Та удивленно поворачивается, недовольная, что ее оторвали от лекции. — Слышь, а кто это? — он кивком показывает на светловолосого. — Да новенький, перевелся вроде с механики пару дней назад. Никто не знает, как ему это одобрили, — Така отстает от однокурсницы и довольно усаживается обратно. Все оставшиеся полпары он занят тем, что разглядывает чужую спину, потом снова спит, потом снова разглядывает, но уже волосы — они немного вьются, а потом лекция заканчивается, и Така только успевает сонно моргнуть — а тот парень пропадает. Ну и ладно — увидятся еще. Студенты медленно тянутся из аудитории, сбившись маленькими сонными кучками и толпясь в дверях. Мориучи никуда не спешит, вслушиваясь в гулкую тишину, оставленную в аудитории. Признаться, он очень любит вот этот период первой весенней жары — мир, немного ошалевший от нее, становится медленнее и чувствуется лучше. Вряд ли это ощущение можно назвать более реальным, скорее, мысленные образы так естественно просачиваются через ослабленную жарой границу, что кажутся слишком правильными. Спустившись к уличному автомату с холодной газировкой, Така сидит, развалившись на низенькой лавочке и подставив лицо солнцу. Банка приятно холодит руку, капли конденсата скатываются на тонкие пальцы, а в голове ни одной мысли — его не волнует приближающаяся сессия, вытянет на удаче. Часто ему говорят, что он умный, но совсем не собранный студент. Подумаешь — Така привык разочаровывать. В воздухе разлился аромат приближающейся грозы, сузив пространство до этой лавочки. Мориучи насвистывает утреннюю мелодию, изредка постукивая пальцами по обшарпанному дереву, когда солнечные лучи перегораживает, и приятный дурман сразу спадает. — Ты ведь Така? — а голос приятный, тихий, но что-то в нем есть. Горячий воздух доносит свежий запах льда и хвои — неестественный в этой духоте, приятно контрастирующий с его сладкими духами. — Ну типа, — он наконец открывает один глаз, пялясь на того, кто прервал его сеанс загара. Тот самый парень с лекции. Красивые миндалевидные глаза чуть прищурены, и Така не может так сходу определить — это от жары или его пытаются четче разглядеть. — Тору, будем знакомы, — вместо руки ему протягивают фруктовый лёд на палочке, уже начавший таять и стекать по пальцам. Повинуясь какому-то непонятному порыву, Така берет этот лёд, на секунду сталкиваясь пальцами — на секунду больше положенного. Клубничный. — Ты всю лекцию на меня пялился, — Тору не желает уходить, скользя взглядом по татуировкам на руках, ни капли не скрываемыми майкой. — Было, признаю, — Така расплывается в улыбке, жмурясь довольным котом, а потом вдруг все его тело приходит в движение, собирается, и он меняет позу, приглашающе хлопая по освободившемуся месту рядом с собой. — А ты как подкупил учебку, чтобы в мае перевестись к нам? — не то чтобы его это действительно интересовало, но отчего-то хочется зацепиться, продолжить беседу. Тору только устало вздыхает. Ему этот вопрос задают уже далеко не первый раз, а он устал объяснять, что просто вышел из академа — ему надо было сдать только один предмет — дифференциальную геометрию, поэтому и смысла ходить весь семестр не было. — Связи, — срывается с языка само собой, но Тору кажется, что это будет весело. — А ты забавный, — Така, доевший мороженое в пару укусов, оставляет палочку во рту, кусая ее острыми клыками, откидывается назад, на вытянутые руки и запрокидывает голову. Прямо над ними раскинулось огромное дерево с мелкими светло-лимонными цветами, и лучи, пробиваясь сквозь его крону, играются в его волосах. — Что за мелодию ты пел? — Тору поворачивается к нему всем корпусом, подтягивает одну ногу под себя и опирается на нее подбородком. Почему-то ему нестерпимо хочется запутаться пальцами в зеленых волосах. Така лениво наклоняет голову в его сторону, отчего Тору залипает на его красивую длинную шею. На ней нет татуировок, и хочется заполнить пустое пространство. — А что? — Така обычно не рассказывает прохожим о своей музыке — пока это что-то более личное. — Мой сосед уже несколько недель то на балконе ее поет, то в душе. Подумал, вдруг ты автора знаешь. Така замирает, напрягаясь всем телом, и это стремительное изменение не остается незамеченным. Под жарким солнцем сразу меняется рельеф мышц, татуировки приходят в движение, словно причудливые живые картинки. Липкая палочка от мороженого выпадает изо рта, тихо стукаясь о скамейку. — Погоди… — догадка приходит им в головы одновременно, и они широко раскрывают глаза, почти синхронно поворачиваясь друг к другу. Тору смеется, когда Мориучи со стоном закрывает лицо руками и утыкается ему в плечо, явно горя не от жары. — Да ты че, красиво же, — Ямашита все-таки запускает пальцы в чужие волосы, наслаждаясь их мягкостью — и, признаться честно, возможностью притянуть парня ближе к себе. Температура на улице близится к отметке в три десятка градусов. Они чуть отстраняются, снова встречаясь взглядами. И снова замирают, оказавшись слишком близко — Така все еще держит руку на чужом плече, а коленки стукнулись друг о друга и зацепились липкой кожей. Тору молчит, снова прищуривая глаза. Его взгляд скользит по родинкам на лице напротив, скачет по глазам, прыгает на губы, но тут же улетает обратно. Така, тихо сглатывая, наклоняет голову вбок, пытается поймать чужой взгляд и краем сознания отмечает легкий румянец — прямо на переносице. Интересно, это от солнца? Пальцы сами по себе приходят в движение, мажут по шее, отводя с нее светлые волосы — отдельные пряди прилипли к чуть вспотевшей коже, а потом устремляются к тому самому розовому пятну. Кожа на лице Тору горячая и сухая, он забавно жмурится. Не отстраняется, оставаясь в узком кругу их лавочки — поднявшийся ветер дует ему в спину, принося с собой первые дождевые капли. Така подается вперед, привстав на колени, чтобы оказаться выше. Солнце совсем расплавило ему мозг, не иначе — как еще объяснить эту странную уверенность в незнакомце-соседе, убившую неловкость в самом ее зародыше? Хочется узнать его получше, хочется рассказать про музыку. Хочется спросить, почему он печет только по ночам и можно ли ему попробовать. Ему интересно все — начиная от любимого цвета и заканчивая тем, согласится ли Тору поехать с ним на море в соседний город на этих выходных. Ничего из этого он не спрашивает, склоняясь ближе, отводя налетевшие на лицо волосы второй рукой — теперь он держит Тору обеими ладонями, и вся их замершая идиллия так и тянет попробовать. В конце концов, что он теряет? Они ведь даже и получаса друг друга не знают. Тору подается вперед первым, плавно прорезая густой воздух, и несмело касается манящих губ. Всего лишь касание — по сравнению с плотностью и давлением воздуха оно еле заметное, такое невесомое, но важное. Така не может сдержать улыбки, из-за которой грудь заходится в мелком частом дрожании. Он притягивает Тору ближе — за волосы, сжимая их в пальцах — и ярче целует, делясь клубничным вкусом от мороженого. Никто из них не обращает внимания на мелкие капли, падающие сквозь листву, пока одна из капель не попадает прямо на нос Таке. Он ойкает, отстраняясь, и ловит такой расстроенный взгляд, что невольно из груди вырываются смешинки. А потом их накрывает мощным потоком воды, моментально смывающим липкость по всему телу. Струи проскальзывают под одежду, стремительно промокшую; ветер, до сих пор тихо прятавшийся в листьях, набирается сил и раскачивает ветки, сбрасывает, безжалостно срывая, лимонные лепестки. — Мой планшет! — Така хватает его со скамейки, пряча под майку, но экран уже намок. Им бы под крышу — но они все еще сидят, даже не пытаясь сдвинуться. — Давай сюда, — Тору, выхватив технику из ловких пальцев, сует ее в свой рюкзак. Пожалуй, это единственная вещь, которая до сих пор не промокла. Ямашита хватает вдруг Таку за мокрую, липкую руку и тянет прочь со скамейки. — Побежали! Тут автобус до дома близко, — и Така улыбается, заменяя солнце, скрытое тяжелыми темными тучами. Они бегут, все еще держась за руки — обгоняют первые грозовые раскаты, замирают, когда яркая молния сверкает прямо над ними. В кедах у Таки противно хлюпает вода, но он не обращает внимания. Они перепрыгивают через лужи, а до остановки рукой подать: там спасительный навес. Забежав под него, Тору смеется. Счастливый и свободный, он чувствует, как легко сейчас ему дышится. Пожалуй, он даже немного влюблен в сегодняшний день. Мориучи вертит головой, во все стороны от волос разлетаются капельки воды, но они все равно мокрые абсолютно везде, поэтому он бросает эту идею. На остановке больше нет людей, табло слабо мигает, показывая следующий автобус через пять минут. В небе снова громыхает, а потом на секунду их озаряет яркой вспышкой. Така стоит у самой границы навеса, где асфальт уже мокрый. — Ты чего? — Тору плюхается на лавочку у самой стены и улыбается, разглядывая, как майка липнет к чужому телу. Така выскакивает под дождь, специально прыгает прямо в центр лужи, а потом кружится, раскинув руки. Вода стекает по его лицу, прибивает волосы, которые он зачесывает назад. — Иди сюда! — молния снова вспыхивает, подсвечивая все вокруг синеватыми блестками. Тору делает пару шагов, оставив рюкзак на лавочке, но все еще остается под крышей. Он смотрит-смотрит-смотрит, запоминая каждую татуировку, каждый изгиб — идеальные в своей небрежности острые локти, пальцы с неровным черным лаком на ногтях, пара синяков и царапин на коленках. Он задыхается от этого вида, не веря, что они и правда познакомились жалкий час назад. — А ну иди сюда! — Така подлетает, хватает его за руку, сразу переплетая пальцы, и вытягивает в дождь, под теплые потоки воды. Тору дергает плечами, его рубашка совсем промокла и теперь еще более прозрачная, чем тогда, на солнце. Мориучи вдруг обнимает его со всей силы, устраиваясь носом где-то около шеи. Сверкает еще одна молния. Автобус подъезжает через минуту, а они все еще стоят под дождем, не в силах оторваться друг от друга. Так бывает, если взять два леденца, прислонить друг к другу и полить горячей водой — они слипаются, сверкая глянцевой поверхностью. Они садятся на последний ряд, в последнюю секунду вспомнив про рюкзак — с волос, одежды, обуви течет вода, но водитель великодушно не обращает внимания, не просит их покинуть салон. Наверное, это потому, что они оба оплатили проезд. Редкость для студентов. Дорога до их дома занимает, по ощущениям, считанные минуты — Така неуверенно привалился к мокрому плечу, а Тору только обнял его одной рукой, позволяя сползти чуть ниже — они оба погружаются в дрему, неизменно накатывающую после такого приключения. Уже стоя у своих дверей, они медлят, не решаясь разойтись. — Точно, — Така вдруг разворачивается к нему всем телом, — я чуть планшет у тебя не забыл. Тору удивленно моргает, а потом до него доходит, и он хохочет, не в силах объяснить, чем вызван этот приступ смеха. — Держи, — он протягивает планшет, который Така забирает из его рук так, что они снова касаются пальцами. Даже в полутьме коридора видно, как вспыхивает румянец на щеках Мориучи. — Спасибо, — бормочет он, — ну, за мороженое. И скрывается за дверью, слыша, как снова Тору смеется. Очевидно, он все понял. Така благодарит бога, судьбу, высшие силы и собственное везение, пока стоит, прижавшись спиной к двери, и пытается унять бегущее со скоростью профессионального бегуна сердце. На кафеле прихожей уже натекает лужа, когда Така вновь обретает способность думать и двигаться. Со вздохом он откладывает планшет на стойку, предназначенную вообще для обуви, и принимается стягивать мокрые кеды. Сиротливо оставленные прямо у двери, они образуют еще большую лужу, пока Така топает в ванную. На ходу стянув майку, он закидывает ее в барабан стиральной машины, снимает шорты вместе с трусами, вышагивая из них одной ногой — и поднимает вторую. Они отправляются следом за майкой, как и носки. Волосы, помытые только сегодня утром, слиплись после дождя, поэтому Така включает воду без раздумий, на ощупь находя флакон с шампунем. Вода — теплая — смывает песчинки с ног, липкость с рук и плеч, вымывает редкие лепестки из волос. Почти машинально Мориучи вспенивает шампунь, принимаясь намыливать голову. В голове роятся мысли, не желающие успокоиться после этого дня. Проходясь пальцами по шее, Така вспоминает чужую шею, свои руки на ней, это горячее ощущение вседозволенности момента. Дождь прикрыл их от остального мира мягкой завесой, и на минуты верилось, что Тору — только для него такой смеющийся, такой… родной. Смыв пену, Така выключает воду, на секунду прижимается лбом к холодной плитке. Улыбка против воли наползает на губы, даже сквозь минутную тяжесть. Смех Тору отдается внутри головы, разгоняя тучи, а сердце — предательская мышца — стучит чуть быстрее обычного. На кухне перед ним встает сложный выбор — лапша с курицей или с говядиной. Сейчас у него нет сил и желания что-то готовить, поэтому в ход идет запас на сессию: когда на готовку банально нет времени. Поставив чайник, Така разрезает пакетики с соусом и всякими добавками, снова напевает ту мелодию. Сегодняшний дождь как будто заполнил пропуски, принес с собой слова. Почему-то этим хочется поделиться с Тору. Така чертыхается — все мысли забиты этим парнем, а потом наконец заваривает лапшу, с наслаждением втягивая вкусный запах — все-таки он даже не завтракал. С открытого балкона тянет вечерним воздухом, свежим после дождя, но все равно достаточно теплым. Цикады вплетают свое размеренное пение в общую канву звуков, а небо разрисовано всеми оттенками оранжевого, синего, красного и сиреневого. Хочется встретить этот закат не в одиночку, но Така даже номера не спросил. Наверное, стучаться в соседнюю дверь с просьбой посидеть на балконе вместе будет несколько странновато. Тарелка с лапшой обжигает пальцы, когда Мориучи все равно решает поужинать в компании вечернего ветра и медленно идет к балкону — сейчас он думает только о том, как бы не запнуться и не вылить кипяток себе на живот. Когда Така устроился наконец-то на полу, удивительным образом успевшем высохнуть после такого ливня, и свесил ноги между перил, на соседнем балконе вдруг слышится легкий щелчок. Мориучи замирает с вилкой лапши, не донеся ее до открытого рта. Из двери выходит Тору: в растянутой футболке, с нелепо собранными в хвостик волосами, с большой кружкой, от которой поднимается пар. И улыбается ему, стоит их взглядам пересечься. Улыбается, будто они и не разошлись несколько часов назад. — Приятного, — голос Тору чуть хрипловатый. Така только кивает, не в силах отвести от него восхищенного взгляда. Их район достаточно тихий, дорога под домом обычно пустует, поэтому им не нужно кричать через балконы. Тору тоже садится, по-турецки собрав ноги — прямо лицом к нему. Солнечные лучи, идущие от самого горизонта, мягко ложатся ему на скулы, запутываются в ресницах. — У тебя лапша остынет, если ты так на меня пялиться будешь, — усмехается Тору. Така отмирает, но взгляд не отводит. Лапша, правда, чуть остывшая, все равно оказывается вкусной, и Мориучи на секунды отвлекается, с наслаждением втягивая ее в себя. То и дело он вертит головой в сторону Тору. — Да не сбегу я, — Ямашита медленно отпивает чай, и Така очень внимательно следит за тем, как дергается его кадык. Кажется, дневная жара так и не спала — иначе он не может объяснить, откуда этот жар, медленно текущий по спине — от лопаток до края штанов, прямо по позвоночнику. Он доедает лапшу, почти не чувствуя ее вкуса, отставляет тарелку в сторону — потом уберет, и откидывается на руки назад. Небо темнеет, появляются первые, еще не нарастившие колючки звездочки. Пахнет тополями и липой, свежим тягучим запахом цветов, остывающим воздухом вперемешку с остатками прохладной воды. Пальцы сами собой снова барабанят ритм. Така не смотрит в сторону Тору, немного боится повернуть голову — чувствует его взгляд на себе. — Что я буду делать? — Така знает, что сейчас сам шагнул за ту границу, которую обычно предпочитал проводить. Но что, если к жизни относиться чуть проще? — Если мой последний миг, — он на секунду прерывается, сглатывая, — случится через несколько минут? — Как бы мне его прожить? — облака на небе проплывают в медленном звучании виолончели, солнце догорает, почти полностью скрывшись за горизонтом. Ветер треплет их волосы, кружась то вверх, то вниз. Тору молчит, но ему и правда ничего не надо говорить. Он слушает, запоминает, впитывает в себя чужой голос, слова, так хорошо ему знакомые. За последние восемь часов он прожил целую жизнь — яркую, шумную и такую… его? Пустота, обычно так сильно разжигаемая жарой, вдруг заросла, исчезла, стоило подойти к странному парню, чей взгляд жег лопатки всю лекцию. Он прикрывает глаза, слушая голос с соседнего балкона. Когда Така заканчивает, они еще сидят какое-то время в тишине, разбавленной только цикадами. Небо совсем потемнело, но стало еще выше, чем днем. Мориучи кашляет, встает на ноги и только тогда смотрит на Тору: у того на лице застыло совсем нечитаемое выражение, что-то очень ласковое, отчего дрожит сердце. — Спокойной ночи, — Така наклоняется за тарелкой, уже почти уйдя, — Тору. Дойдя до кровати, Мориучи падает лицом в подушку, бьет ногами по мягкому матрасу и глупо хихикает. Диагноз простой — окончательно сошел с ума. В комнате выключен свет, из окна пахнет приближающимся летом, но Така ворочается, не в силах уснуть. Тору так близко — за стеной. Интересно, ему тоже не спится? Думает ли он о нем так же без остановки? Хочется ли познакомиться поближе? Хочет ли? Небольшие часы на столе показывают ровно час ночи — но сна ни в одном глазу. Со вздохом Мориучи плетется на кухню за бутылкой с холодной водой. Он надеется, что это поможет ему остудить голову, сердце и все, что ниже, и наконец-то уснуть. Телефон вдруг пиликает. Така недоуменно пялится на экран с новым уведомлением. «Спишь?» Это еще кто такой? Номер неизвестен, но больше ничего ему не приходит.

«ты кто»

Он отвечает пару минут спустя — хоть какое развлечение. «Догадайся» «;)» Таку подкидывает на кровати, он хватает телефон обеими руками. Откуда у него номер?

«ты реально со связями?»

«откуда мой номер»

«колись»

Прочитано в 1.04. Следующую минуту он напряженно ждет ответа. «Написал хозяйке, спросил, кто живет в соседней квартире. Пришлось ее сначала убеждать, что ничего плохого не сделал. Потом она рассказывала про свою дочку минут 15 и наконец расщедрилась на твой номер» «А про связи» «Кто знает ;)» Эта дурацкая скобочка не дает Таке покоя, пробивая то на нервный смех, то на дрожание внутренностей.

«ты мог просто взять»

Пару секунд паузы — для эффекта.

«в смысле номер у меня»

«Твое сообщение подразумевает, что я мог взять не только номер?» Тору на том конце ухмыляется, откидываясь на подушку, и глупо пялится в экран.

«кто знает ;))»

«Та песня, которую ты пел» «Очень красивая» «Никогда еще не слышал чего-то подобного» Така определенно на седьмом небе, у него дрожат руки и совсем не работает мозг.

«спасибо»

«честно говоря я не очень люблю петь при других»

От волнения он перестает ставить знаки препинания.

«но с тобой»

«спокойно как-то»

«особенно после того как ты героически спас мой планшет хд»

«Всегда рад, обращайся»

«ты со всеми такой безотказный»

«или я тебя окончательно пленил?»

«Ага, тогда, на лавочке ;)» «Не оставил мне выбора, пленитель»

«эм если что мы можем забыть»

«я все пойму»

«но сердце ты мне разобьешь»

Последнее сообщение Така не отправил, чувствуя, как это самое сердце предательски болит, тянется к парню за стеной. Он наблюдает, как вверху чата то и дело загорается «… печатает», но ответа все нет и нет. Мысленно он готовится бороться хотя бы за дружбу. «Что, если я не хочу?» «Не хочу забывать?» Они оба задерживают дыхание, прячась за экранами.

«а чего тебе бы мм»

«хотелось?»

«Завести собаку и съездить на море на выходных» «А что? ;)» Така снова чертыхается — Тору решил поиграть.

«придурок»

«ты же понял о чем я»

«Нет» «Тебе надо быть более конкретным»

«нууу не по жизни короче»

«со мной»

Он снова не отправляет последнее сообщение и ждет ответа, но того все нет.

«со мной»

Все-таки Тору вынуждает его отправить это. «Многое» Очень лаконичный ответ, ничего не скажешь. Така ворочается, чувствуя, как это слово расползается у него под кожей.

«и что например»

Ответ приходит моментально — Тору точно ждал. «Например, поцеловать тебя нормально» «Или твои татуировки» Така тяжело втягивает воздух. Это немного больше того, что он ожидал услышать. Свободная рука неосознанно тянется к губам — он так четко помнит их поцелуй днем и так отчаянно жаждет повторить. «Или не только татуировки»

«боже»

Мориучи тихо стонет, распаленный этими словами. «Почему-то мне кажется, что ты вкусный» «Сладкий» И Така точно знает, что последнее — это обращение к нему.

«мм?» — реплаем на последнее сообщение.

«Ты ведь тоже этого хочешь?» «Я не один схожу с ума?»

«поверь»

«я ОЧЕНЬ хочу»

«но как я могу позволить это человеку»

«с которым только познакомился?»

«У тебя есть какие-то требования?» «У меня связи ;)» Ему срочно нужно придумать требования, потому что рука уже тянется к резинке домашних штанов. Внезапно в голову к нему приходит совершенно глупая идея, и он вскакивает, бросаясь к зеркалу в ванной. Включив свет около него, он выключает верхний свет и придирчиво оглядывает свою одежду — так не пойдет. Безразмерная футболка слетает куда-то в сторону, а вместо нее — черная обтягивающая майка. Штаны он спускает на тазовые косточки и любуется результатом. Немного понизить экспозицию, прогнуться в спине — так, чтобы было видно, как он возбужден. Пара снимков с небольшим изменением ракурса готовы, но что-то в них Таке не нравится. Его осеняет секунду спустя. Мориучи задирает майку, закусывая нижний край, и убеждается, что в зеркале видно и его глаза — чуть снизу, распахнутые и просящие. Вот теперь кадр идеальный. Он довольно возвращается в комнату, открывая чат. «Настолько серьезные требования?» Тору все еще в сети. Признаться, Така нервничает, прикладывая фотографию. Он случайно кидает ее без подписи, матерится, срочно приписывая в следующем сообщении.

«разве что суметь по достоинству оценить вот это ;)»

Тору пропадает из сети ровно после того, как читает сообщение. Така замирает, не понимая, что сделал не так. Паника удушающим комком собирается в груди. Стук в дверь очень похож на дневной гром — а сердце прожигает разрядом молнии. Мориучи идет на негнущихся ногах ко входу, открывает замок подрагивающими пальцами. И в следующую секунду его сметает ураганом, прижимает к стене. — Скажи, что я не тороплюсь, — Тору тяжело дышит ему в шею, не решаясь посмотреть в глаза. Така заключен в кольцо его рук и тяжесть тела, они соприкасаются при каждом вдохе. Вытянув одну руку, Мориучи отводит волосы с чужого лица, тянет за них наверх — они сталкиваются взглядами. — Пожалуйста, — Така выдыхает это в губы напротив, тут же целуя, неловко и немного смущенно. Ему не дают отстраниться, одна рука скользит на талию, прижимая запредельно близко, а вторая пропускает волосы на затылке. Тору горячий, как дневное солнце, такой же обжигающий, плавящий под своим напором. Он перехватывает инициативу, жадно сминая губы и проходясь по ним влажным языком. Така тихо рассыпается на части, стонет ему в рот, пуская дальше. Их языки находят друг друга так естественно, будто они — давно женатая пара. Тору пробует его, проходится по кромке зубов, скользит дальше, одновременно с этим забираясь под край майки и сжимая кожу. — Сладкий, — Така подается вперед всем телом, чувствуя, как напряжение кипит и бурлит на кончиках пальцев. — Пошли в комнату, — он шепчет это Тору прямо в ухо, проходясь языком по мочке, несильно втягивая ее, а потом целует место на шее чуть ниже. Тору вздрагивает всем телом, коротко ловит его губы и подхватывает под колени — Така только успевает скрестить руки за шеей. По пути к кровати они умудряются ничего не уронить и не задеть — если не считать пустой бутылки из-под клубничной газировки, но это такие мелочи. Они падают на мягкое покрывало. Между телами — ни крупицы свободного воздуха, только горячечная плотная субстанция, заставляющая Таку выгнуться, прижаться бедрами к бедрам Тору, показывая, как он его хочет. Они не торопятся, разморенные дневной жарой, позволяют себе замереть в этом клубке из ног и рук, просто лениво обмениваться поцелуями-мазками. Тору спускается ниже, чуть отстраняясь, и проходится языком по шее — прямо под кадыком, так, как хотелось все это время. Захватывает кожу зубами, не стремясь причинить боль, втягивает ее. Така смотрит на него шальными глазами, оглаживает ладонями спину через тонкую ткань футболки, постоянно цепляя ворот, заползая под него пальцами. Тору вдруг опирается на обе руки, привставая над ним. — Тебе не жарко? — а руки уже полностью под майкой, тянут ее наверх. Мышцы под этими прикосновениями дрожат, напрягаются в сладком ожидании. Така не помогает ему из вредности, лежит, закинув руки за голову, и только неотрывно следит за тем, как движутся губы Тору, как тот облизывается, показывая кончик языка. Когда майка наконец снята, они оба замирают. Мориучи запоминает это ощущение чужих пальцев на своей коже — совсем кончиками Тору ведет по татуировкам, обводит каждую, спускаясь от груди ниже, до штанов. — Чего ты хочешь? — и смотрит прямо в глаза Таке, наслаждаясь этой жаркостью тела под собой. Така отталкивается от кровати, сокращая расстояние между ними, снова берет его лицо в ладони и шепчет прямо в губы: — Тебя. Всего. Целиком и полностью. С каждым словом он оставляет невесомые поцелуи, чтобы затем снова прижаться к горячему, мягкому рту и ощутимо двинуть бедрами навстречу — так, чтобы стукнуться зубами от прошившего вмиг удовольствия. Тору стягивает футболку, встает, нависая над ним, снимает шорты, показательно медленно цепляясь за резинку. А Така наблюдает этот маленький спектакль для него одного, развалившись на подушках. — Смазка в верхнем ящике стола, — севшим голосом отвечает он на невысказанный вопрос, и через секунду Тору возвращается к нему. — Давай-ка и тебя разденем, — он кидает бутылочку рядом на кровать, подтягивая Таку к себе, без стеснения запускает пальцы под край штанов и тянет их вниз. Большие ладони оглаживают ноги, медленно спускаются вместе с тканью, а Така втягивает в себя воздух, зажмуриваясь. В голове у него стрекочут цикады, и воздух, растревоженный их действиями, плотнее прижимается к коже, делая ее чувствительней. На каждое действие Тору Таке хочется кричать, хочется вывернуться наизнанку, показать, как ему хорошо — и как спокойно. И что Тору вовсе не торопится. Просто они закономерно стали леденцами, которые полили водой. Тору улыбается, взглядом оглаживая тело под собой, любуется чуть загорелой кожей и опускается к бедрам. Влажные поцелуи, оставленные на внутренней стороне бедер, застают Таку врасплох, он высоко ахает, тут же зажимая рот обеими руками. Ямашита только продолжает, оставляя укусы, зализывает — он бы честно вылизал всего Мориучи — но все еще обходит член стороной. — Тору, ты изверг, — голос у Таки срывающийся, он толкается бедрами в воздух, стараясь найти прикосновение. — Я просто не тороплюсь, — он оставляет сильный укус на правом бедре, довольно выбивая еще один стон. — Или ты чего-то хочешь? — глаза у Таки такие же, как небо перед грозой — никакой покорности, только жгучее напряжение, вот-вот вырвущееся наружу. — Пожалуйста, — Мориучи не дотягивается до него руками, поэтому выгибается, часто дыша, отчего живот дрожит, а Тору не удерживается от того, чтобы и его расцеловать, пальцами придерживая за тазовые косточки, надавливая. — Не могу тебе отказать, — Така облегченно вздыхает, когда Тору удобнее притягивает его к себе, оказываясь между разведенных бедер. Смазка капает неожиданной прохладой, и Така давится воздухом, не ожидая, что это будет так ярко — теплая рука Тору на его члене в контрасте с холодом ощущается как вспышка молнии. Он растекается, стоит провести вверх-вниз и зацепить головку. Тору прижимается ближе, второй рукой спускается ниже, кружит, надавливает, готовя к проникновению — пока только одним пальцем. Така ерзает бедрами, пытаясь слиться с ним в одно жаркое, тяжело дышащее нечто. — Не торопись, — Тору склоняется, оставляя поцелуи на коленках, чувствуя чуть солоноватую кожу. Первый палец проскальзывает незаметно — смазка успела согреться в руках. Он давит изнутри, двигаясь волнообразно — повторяет движения ветра в кронах деревьев. Така мнет одеяло в пальцах, теряясь в прикосновениях, в ощущениях. Немного в Тору. Или много — тот добавляет второй палец почти сразу, второй рукой трет щелку с каплей смазки, заставляя хныкать. Пальцы, поначалу двигавшиеся медленно, осмотрительно, набирают скорость, хлюпают — Мориучи немного стесняется этих влажных, пошлых звуков. Тору готовит его неспешно, все время отвлекаясь на поцелуи, поэтому третий палец почти незаметен. Така привыкает к наполненности, к жару, текущему по всему телу. Тору нравится, ужасно нравится выбивать из Таки эти мелкие, трепещущие звуки, которые он пытается заглушить, поэтому двигает рукой чуть под другим углом, попадая по простате. Мориучи кажется, что он скоро рассыплется на части, разлетится как капелька, упавшая в лужу. — Тору, стой, ах, погоди, — Така уже на грани, но он не хочет получать удовольствие в одиночку — и пытается отползти, но Тору вдруг отпускает его член, придавливает, нажимая на живот, вынимает пальцы. — Молодец, — взгляд у Мориучи совсем поплывший, он обожает, когда его хвалят — но никогда в этом не признается. Тору выдавливает еще смазки, размазывая ее по своему члену, прижимается к Таке — медлит секунду — и толкается бедрами в горячую тесность тела. Напряжение воздуха ломается, падая на них всей тяжестью — Тору утыкается лбом в чужой живот, Така хватает воздух ртом, облизывая дрожащие губы. Они не двигаются, замирая, запертые в жаркой лени. Мориучи чувствует, какой влажной стала его кожа — под коленками скапливаются капли пота, срывающиеся вниз по ногам, волосы липнут к шее, ко лбу, лезут в глаза — но это все неважно. Все теряется под тяжело дышащим над ним Тору, который выпрямляется, тянется к его губам, чтобы втянуть во что-то липкое — языки кружатся, цепляются друг за друга, Така гладит пальцами по щекам, шее, тянет к себе ближе. Вжимает в себя. — Двигайся, — и Тору слушается, крепко держа за талию, выходит почти полностью, чтобы потом толкнуться до конца, набирая темп и удерживая извивающегося Таку. Тот запрокидывает голову, снова открывая шею, на которой уже расцветают красивые метки, так ярко и непохоже выделяясь на фоне татуировок. Ямашита двигается плавно, но эти толчки, проходящиеся каждый раз по комку нервов, разрывают связь с реальностью. Така подмахивает бедрами, снова хнычет, теряясь в удовольствии. Тору вдруг замирает, тянет Мориучи на себя — так, что они оба сидят, прижавшись животами, зажав между ними член Таки. Теперь они смотрят друг другу прямо в глаза и смеются, замечая, как зрачки заполняют радужку, как отражаются они сами в этой темноте. Така на очередном смешке давится стоном, стоит Тору толкнуться, заполняя его еще сильнее, еще правильней, а губами прижаться к шее, слизывая соль. — Я уже, — ему не дают закончить, снова делая толчок, — почти вот-вот. Голос у Таки дрожит, как и он сам, они оба взмокшие, руки скользят по телам. Тору ускоряется, сам держась из последних сил, а потом чувствует, как Мориучи сжимается вокруг него, пачкая животы липкой спермой. Ощущений слишком много, они яркими точками копошатся под кожей, блестят под закрытыми веками и сами сходят с ума, стоит Таке пройтись губами по его шее, спуститься к ключицам. Он кусает, и Тору толкается в последний раз, падая в оргазменную негу. Они падают, не расцепляясь, пачкают одеяло еще сильнее, нежатся в этой жаре, очень похожей и одновременно такой далекой от дневной. Така продолжает лениво его целовать, находит губы, а Тору не может ему не ответить. — Фу, какие мы грязные, — голос у Таки севший, но улыбка в нем все равно слышится. — Поехали на море на выходных, — Тору шепчет ему на ухо, вызывая рой мурашек, перебегающих со спины на поясницу. — Обязательно, — Така счастливо смеется, обнимая Ямашиту, прижимаясь к нему всем телом. Да и какая разница, сколько времени они знакомы. Жаркий день убирает все притворство, оставляя от людей только их души, которым не составит труда найти родство, обычно скрытое под кучей оболочек. Через год они заводят собаку по имени Суши. Через три — впервые играют концерт в маленьком клубе — Тору находит им бас-гитариста, а Така — барабанщика. Они называют группу one ok rock — почти как one o'clock. И всю следующую жизнь вспоминают, как проспали пары в среду утром.