Лжец

Спирт, нитка, иголка, вата, марля, повторить. Спирт. Нитка. Иголка. Вата. Марля. Повторить. Заботиться о себе было так просто – Санс выполнял эту часть дел механически, где-то между работой в лаборатории и выходом на ночную смену. Повязки нужно менять достаточно часто и регулярно, он знал, но... ну, то не хватало сил, то ресурсов, то просто возможности не было. В конце концов, чего ожидать от лентяя? Говоря откровенно, в Подземелье собственное здоровье заботило его в последнюю очередь. Когда над Вселенной нависает угроза уничтожения, а древний бог с лицом маленького ребенка грозится стереть в порошок все живое, парочка достаточно обильно кровоточащих царапин кажется мелочью. Царапина и есть – просто большая. Но злой бог ушел. Вселенная в порядке. Все... все живы. Время идёт вперёд. Время идёт вперёд – и это внезапно оказывается проблемой для него. [как ты смеешь так думать, эгоистичный ублюдок?] Когда ты проживаешь один и тот же день по сотни раз, раны не гниют. Ты должен только кое-как зафиксировать переломы, чтобы конечности не болтались почём зря, но они не срастаются. Ты не должен менять повязки, соблюдать постельный режим или что там ещё нужно делать. Ты не должен заботиться о своем здоровье, потому что у тебя только одна функция – не умереть до конца петли. Ты не должен лечиться, потому что апокалипсис в любом случае убьет тебя быстрее, чем заражение крови. А вот когда за «сегодня» неизбежно следует «завтра», подобная беспечность оказывается непозволительной роскошью. Санс не был врачом, к стыду своему он должен был это признать. Да, он много чего умел – но исцеление открытых переломов и пулевых ран на самом себе явно не входило в список его навыков. Как бы по-дурацки это не звучало, перехитрить вневременное бессмертное существо было для него проще, чем справляться с тем, что происходило с его телом. И делать это незаметно. Иголка медленно вошла под кожу – и тут же так же плавно вышла, протягивая за собою тонкую, теперь испачканную в крови нить. Оставалось только надеяться, что он не запачкает кафель, потому что отмывать пол в ванной от собственной крови – последнее, на что ему хотелось бы потратить утро воскресенья. Быть может, зашивать раны, используя обычные, не медицинские швейные принадлежности было плохой затеей, но как же Сансу сейчас было плевать- -его единственной задачей, которую он поставил перед собой, было не умереть сегодня и в идеале завтра, остальное – уже лирика. Ещё один стежок – неаккуратный, нервный, слишком глубокий, потому что рука дрожала – заставил его стиснуть зубы до скрежета. Забавно. Дополнительный слой идиотизма ситуации добавляло то, что сейчас он обрабатывал рану на левой руке – резаная, глубокая, она тянулась от кисти до локтя – поэтому мог довольствоваться только правой. Помощи от другой руки не ожидалось. Так сказать, некому протянуть руку помощи- Дверь открылась. [Какого... черта] [Нет] [Нет-нет-нет-нет-нет!] [Он был идиотом, он был абсолютным идиотом, он что, не запер дверь?] Стоящая в дверном проходе Андайн выглядела... ну, ровно так, как должен выглядеть только что вставший и ещё не до конца проснувшийся человек, наткнувшийся на полевой госпиталь в ванной собственного дома. Волосы растрепаны, лицо заспанное, похоже, замерла во время зевания, прикрывая рот одной рукой, и, Звёзды, она до сих пор была в пижаме. Нет, в этом доме решительно невозможно встать раньше всех. И он-то думал, что Папирус – ранняя пташка. Андайн зевала, открывая дверь, поэтому застыла на пороге ванной комнаты с нелепо разинутым ртом. Черт. А ведь утро так хорошо начиналось, да? Поначалу она не поняла, что именно увидела – мелкий ботаник сидит на полу, вокруг какие-то банки-склянки – быстрым взглядом среди разбросанных предметов она успела опознать только перекись и бинты... кажется, перепачканные... чем-то красным. Дверь моментально захлопнулась, просвистев у Андайн перед носом, и в следующую секунду щёлкнул замок. Ага. Телекинез. Точно. Как легко забыть. Он просто- просто заперся, будто это решало проблему. Будто это отменяло, стирало то, что она только что увидела. Секундный ступор прошел – Андайн мотнула головой, будто отряхиваясь – и тут же попыталась открыть дверь. Та, разумеется, не поддалась. — Эй? Она постучала. Так он и откроет ее, ага. Упертый придурок. Упертый, истекающий кровью, придурок. — занято. Андайн выругалась, ещё раз дёрнув ручку – без особого, разумеется, результата. — Да я догадалась, впусти меня! Она ударила кулаком по двери – видимо, чтобы напугать его, сама для себя она это действие объяснить не могла – но ничего не добилась. Черт. Вот... черт. Да кто бы сомневался, что он прячет что-нибудь подобное. Это даже логично, учитывая его любовь к брехне и все то, что наговорил Азриэль о своем прошлом в виде злого чёртика из второсортного фильма ужасов. И, учитывая роль мелкого лентяя в борьбе с древним безжалостным чудовищем, логично предположить, что он будет немного покоцан. Черт. Черт-черт-черт-черт. — Эй, если ты там помрёшь, я тебя из-под земли достану и снова убью! — договорились! – судя по голосу, он улыбался. Чертов бессмертный... суицидальный... поехавший наглухо лживый придурок. Ладно. Раз по-хорошему он не хочет, пришло время для крайних мер. — Если ты сейчас же не откроешь, я позову Папируса и расскажу ему, что увидела! В повисшей тишине щелчок замка показался Андайн оглушительным. Она тут же распахнула дверь, скользнула внутрь и моментально заперла ее за собой – мелкий гаденыш хочет приватности, да и палиться перед остальной семьёй явно не стоит. Сидевший на полу, согнувшись в три погибели, он выглядел как... ну, как если бы новорожденного котенка попытались утопить, потом бросили это гиблое дело, пропустили его через мясорубку и после этого снова попытались утопить. — я смотрю, ты пришла протянуть руку помощи, да? – он улыбнулся. Так. Аптечку, видимо, ногой затолкал под раковину – Андайн видела торчащий уголок, но не могла четко определить. Уже натянул толстовку поверх футболки, спрятав руку. Ага. Великий конспиратор, блин. — Руку дай, – Андайн села на пол рядом. Нужно было оценить, насколько урон серьёзен, перед вызовом скорой – хотя, черт, если даже этот лентяй решил, что рану нужно зашить, дела явно плохи. А примет ли скорая с поверхности вызов от монстра – это уже другой вопрос. — держи, – он протянул ей правую руку, уверенно предложив ее для трехпалого рукопожатия – Андайн никогда не спрашивала, почему у него недостает пальцев, и только сейчас начинала об этом жалеть. И понимать, почему так вышло. Да, то, что говорил Азриэль, объясняло... абсолютно все, в общем-то, что было странного в мелком лентяе. Чертов гражданский. Чертов гражданский все это время выполнял ее работу. А сейчас отказывается от помощи. Приколист, блин. Андайн вздохнула. — Слушай, у меня нет ни времени, ни желания играть в твои игры, поэтому ты либо даёшь мне осмотреть свою руку, либо я силой вытаскиваю тебя на всеобщее обозрение и вызываю скорую. Она не привыкла говорить... так. Будто уговаривала капризного ребенка съесть кашу, черт возьми. Он ведь младше нее, мелькнула странная мысль. Андайн настолько привыкла воспринимать его как взрослого, довольно башковитого и рассудительного взрослого, что порой забывала, что он ей не ровесник. Даже с учётом того, что он выглядит младше своего возраста, ему максимум сколько... двадцать? Господи, да он молокосос. После ее очередной угрозы глазницы на секунду расширились, хотя улыбка не сползла – единственное его проявление удивления, которое не заметил бы посторонний. Андайн уже начинала привыкать к его... особенностям, включавшим в себя хронический покерфейс. ...который, опять же, имел смысл в борьбе с той угрозой, которую он все это время в упор не видела, позволяя Флауи спокойно разгуливать по Подземелью. — не понимаю, о чем ты, – он пожал плечами, попытавшись отодвинуться от Андайн подальше, но упёрся спиной в стену. Нашелся, блин, шпион. — Да об этом! – Андайн резко схватила его левую руку за запястье, дёрнув на себя, и он коротко вскрикнул, тут же закрыв рот ладонью. Магические зрачки в глазницах метнулись от его же левой руки к ее лицу, и Андайн прочитала в его взгляде что-то среднее между болью и «вот об этом ты точно пожалеешь». — Черт, извини, я не хотела! – она отпустила его запястье и быстрее, чем он успел среагировать, схватив его за пальцы, чтобы не убрал руку, одним движением закатала рукав его вечной толстовки. Из его руки. Торчала. Игла. Как будто он не закончил шить, потревоженный ею, и, за неимением лучшего, решил оставить все, как есть. Так оставляют нитку и иголку в недошитой одежде, когда прерываются и планируют доделать позже. — Черт, – выдохнула она, осторожно перехватывая его руку за запястье, чтобы лучше оценить ущерб. Он попытался выдернуть руку – безуспешно – и замер. Вообще, даже если не учитывать той раны, которую он зашивал, его рука выглядела... ужасно. Монстр Франкенштейна. Монстр, который собирал самого себя по частям. — Плохо выглядит, – Андайн перевернула его руку, осматривая повреждения с другой стороны. Выглядело ужасно. Старые шрамы, несколько довольно глубоких царапин, следы, будто от... укусов... или шипов, да, больше похоже на шипы, что, опять же, совершенно логично – и совершенно чудовищно. И ожог. Огромный, черт побери, ожог, покрывающий почти всю поверхность его левой руки от кисти до локтя – и, наверное, поднимающийся выше, просто Андайн задрала его рукав только по локоть. — оу, спасибо, я не знал, – проворчал он, ещё раз безуспешно попытавшись выдернуть руку. Мелкий вел себя... раздражающе. Как вчерашний подросток, как молодой придурок, которым он и являлся, и сейчас это даже не злило Андайн – это ее пугало. Он, безусловно, парень умный, зрелый для своих лет и все такое, но... но ему не было и двадцати, когда это началось, верно? Нет, нет, Флауи был создан, со слов Альфис, уже больше десяти лет назад, значит, когда он только появился, мелкому лентяю, по примерным подсчётам, было... ...где-то около десяти. Господи, ее сейчас вырвет. — Я ведь верно понимаю, что это у тебя не только на руках, правда? – Андайн подняла взгляд, чтобы смотреть в глазницы собеседнику. Он ничего не ответил, сразу же отвернувшись и принявшись с необычайным интересом рассматривать раковину, – без нормального осмотра и достойной дезинфекции, обычными нитками... Она должна была вызвать скорую. Она должна была сделать это ещё довольно давно. Хотя какой человеческий врач осмотрит монстра? С другой стороны, всегда можно было попросить помощи у Альфис... — Чувак, тебе нужно в больницу. Повисла тишина. — у меня все под контролем. Белые зрачки в глазницах опустились, будто не желая встречаться с ней взглядом — Под каким ещё контролем?! – шепотом прокричала Андайн, отчаянно борясь с желанием плюнуть на приватность и просто позвать всех сюда немедленно, – Ты буквально зашиваешь себя на полу в ванной в пять утра, не имея ни малейшего представления о том, как это надо делать! Это по-твоему «под контролем»?! — Дайн, я же сказал. Такой, черт побери, спокойный, что жуть берет. Будто робот. Будто труп. — у меня все под контролем. Это звучало... абсурдно. Это же какой-то бред, этот жалкий мальчишка с иглой в руке и самым спокойным голосом в мире был настолько далёк от контроля, насколько это вообще возможно. — Так, ты не хочешь ехать в больницу, – Андайн отпустила его руку, и он моментально прижал ее к себе, тут же одернув рукав, будто спрятав. Будто она представляла для него угрозу. Будто она его пугала. Андайн подавила тяжёлый вздох, массируя переносицу. Отсела чуть дальше, опираясь спиной о противоположную стену. Она чувствовала себя очень, очень уставшей. А ведь день так хорошо начинался, да. — Но тебя в любом случае нужно осмотреть, сечешь? Она не ожидала понимания. Было бы абсурдом думать, будто, услышав ее слова, он вытащил бы из себя швейный, черт побери, набор, отряхнулся и, сказав «да, ты права», позволил бы ей – или кому-то другому, если честно – осмотреть себя. Потому что это же мистер все-в-порядке. Великий господин все-хорошо-а-ты-как. Уважаемый сэр не-задавай-вопросов. Лживый говнюк. Долбаный вундеркинд. Мелкий манипулятор. Капитан лжи во благо. Президент клуба газлайтинга. Самым унизительным, пожалуй, было даже не то, что он продолжил бы врать – а то, что Андайн об этом знала. Они все, пожалуй, догадывались, что он чего-то не договаривает – о себе, о Папирусе, о том, откуда они взялись, о том, что вообще происходит – но тем не менее позволяли этому малолетнему придурку обманывать себя, радостно следуя за тем, что он говорил, а говорил он много. Нужно было смотреть на то, что он делает, да? — давай... потом, а? – впервые за весь этот разговор Андайн услышала в его голосе что-то, похожее на просьбу. Будто вся эта напускная наглость исчезла. Будто она приперла его к стенке, оставив только один вариант – заговорить прямо, и ему это явно не нравилось. Ей было... жалко его. Он, конечно, хитрый лис, но давить на жалость – не в его правилах. Вероятно, он бы сам себе не простил подобного, Андайн не знала, какие там у манипуляторов нравственные принципы. Нет, у него очевидно закончились аргументы и он пытался найти хоть один аргумент, чтобы она его послушала. К черту. — у меня правда все под контролем. это только рука, честно, – звучало так, будто даже он сам в это не верил. Андайн вздохнула. Ладно. Ладно. Она поступает правильно. Она должна вести себя уверенно. Не смотри ему в глазницы. Не смотри. Он особенно жутко выглядел, когда улыбался, когда губы изгибались так, будто продолжались в этой жуткой улыбке Глазго – до Андайн как будто только сейчас доходило, что ему разрывали челюсти. И никто ничего не заметил. И никто ничего не сделал. Ни одна живая душа. Да что там – она сама ходила как с закрытыми глазами, позволяя ему скармливать себе все эти лживые оправдания и объяснения о фейерверках, детских играх и неосторожности в гараже. Лжец. Грязный лжец. Лжец, все это время защищавший их своей ложью. Андайн знала таких монстров, черт, да она не первый день работает в страже. Она сталкивалась с жертвами домашнего насилия, отказывающимися снимать побои. Она видела родителей похищенных детей, видела тех, за чьих близких требовали выкуп, видела подростков, стариков, взрослых, детей, ведомых одной-единственной инструкцией «скажешь кому-то – и они умрут». И все это время все Подземелье было заложником, даже не осознавая этого. Черт, да она сама была заложником. А Санс – тем самым родственником заложника, которому намекнули, что никто ничего не должен знать. Черт побери. — Слушай, чувак, – она сама не заметила, как перешла на его сленг. Будто общение на одном языке должно было помочь пониманию, ха, – я... понимаю, что тебе страшно. Не понимает. Она отлично отдавала себе отчёт в том, что не понимает. Она, оказывается, вообще ни черта не знает о брате своего ученика. Вообще. Совсем. Ничего. — Но такое не заживает за день. Тем более без нормальной медицинской помощи. Она понятия не имела, что делать. Она должна была что-то сделать. За все те годы – столетия? тысячелетия? – что она провела в неведении, пока кровопролитная война шла за ее спиной и во имя ее безопасности. Она не знала, как говорить со лжецом. Андайн не привыкла к подобному. Она всегда рубила правду-матку, но теперь это казалось таким... неестественным. В конце концов, Санс никогда ничего не сообщал в лоб. Он был синонимом подслашения и смягчения правды. И именно поэтому он заслуживает услышать ее прямо и честно, в лицо. — Если ты не хочешь оставить Папируса круглым сиротой, попроси о помощи.