Выходи тихо

Насколько Леви уважал Эрвина Смита, настолько же сильно, с особым, почти безумным остервенением, он ненавидел его жену, потому что как вообще возможно так промахнуться?   Эрвин, по его мнению, имел уникальную способность видеть людей насквозь, тогда почему он, блядь, так слеп, когда дело касалось его собственной жены? Почему все вокруг ведут себя как слепые, едва рожденные котята, очарованные этой тварью? Он не понимал, за какие человеческие грехи Бог, если таковой вообще существует в этом прогнившем до основания мире, послал Эрвину это исчадие Ада. Леви, который по умолчанию относился к девушкам с почтением, не подбирал мягких слов, когда думал о ней. В собственной голове он вообще редко церемонился: исчадие, стихийное бедствие, двуличная тварь. Что-то среднее между загноившейся занозой и раковой опухолью – больно, раздражает, и никуда, судя по всему, от этого не денешься.   Хотя нет. Он догадывался о причинах этого брака, что, впрочем, не отменяло его недоумения.    Политика.    Северные земли, влияние Разведкорпуса, сглаживание ебучих углов. Леви достаточно наблюдателен, чтобы понимать, что Эрвин женился не по любви. Командующий Разведкорпуса не мог позволить себе роскошь жениться по глупости. Она, судя по всему, понимала это не хуже него. Тем не менее, их отношения, лишенные пылкой страсти, оставались теплыми и пронизанными уважением.    Леви это не касалось. Леви вообще не касалось ничего, что происходит между Эрвином и его женой. Он просто желал, чтобы эта девица однажды испарилась из жизни Смита.    Он задумывался об этом каждый чертов день.       

***

 

    И Леви искренне не понимает, за какие человеческие грехи Бог, если таковой вообще существует, послал это исчадие ему самому.    Сидя в изножье кровати, Марлен накидывает рубашку, скрывая острые лопатки от прожигающего взгляда в спину, но не торопится застегивать пуговицы, нервно разглаживая манжеты. Она оборачивается через плечо – Леви расслабленно лежит на кровати, привалившись к вороху подушек спиной, устало прикрывая глаза. Если так подумать, то это очень иронично, что капитану – с виду глыбе льда – требуется такое количество подушек, чтобы спать. Он выглядит устало. Он всегда такой после секса с ней – выпотрошенный и лишенный привычного натянутого стержня. И он всегда спит после, никогда не жалуясь на бессонницу. Ей нравилось полагать, что это ее заслуга. Петра, наверное, укладывает его спать, принося стакан теплого молока и целуя в лоб, если она вообще появлялась у него последний год.    Она замечает не сразу, но когда замечает, желудок скручивается в тугой узел. Три алых полосы на животе. Опять.    Марлен не вправе ревновать, но злость волнами захлестывает, лишая самообладания. Наверное, это просто зависть. У рыжей есть право оставлять метки, заявлять права, у нее – нет. Нет ни единого доказательства, что пятнадцать минут назад из уголков ее глаз сочились слезы блаженства, а ноги сводило оргазменной судорогой. Нет ни единого доказательства, что он почти бессознательно шептал ее имя, беспощадно вдалбливаясь в ее тело.    Кажется, Петра специально оставляет следы, чтобы Марлен их видела. Но это все чушь. Петра не знает. Она настолько слепа, что хочется смеяться от абсурда.    – Нам надо прекратить, – сухо произносит Марлен, запнувшись на третьей пуговице. – Это переходит все границы.   Это давно переходит границы. Просто в последнее время Марлен перестала верить, что все это, бесконечный день сурка, может перерасти во что-то большее, чем паутина лжи и тайных встреч.    Леви приоткрывает левый глаз и проводит большим пальцем ноги по линии позвоночника на пояснице, задирая край блузы. Такая скупая ласка греет ей душу, с ней кажется, что все как-то… по-настоящему. Хотя Леви уже сотни раз давал надежду на это настоящее и отнимал ее вновь.    Сегодня он опять холоден. Невысказанное на кухне несколькими днями ранее висит над ними дамокловым мечом, и Марлен кожей чувствует, как лезвие холодит воздух. Все то, что месяцами взращивалось, в один момент затвердело, превращаясь в лед. Леви не избегал ее взглядов, он просто смотрел сквозь. Не отталкивал совсем, но как будто вернул на то место, с которого они начинали почти год назад.   – Заходим на новый круг? Ты говоришь так каждый четверг. Смени пластинку.    – Сегодня вторник, – огрызается она, продолжая застегивать пуговицы дрожащими пальцами.    – Значит, сегодня ты настроена серьезно, – с присущим ему сарказмом протягивает он. – Не смеши.    – Я действительно серьезно, – она подбирает юбку, валяющуюся на полу, и натягивает ее поверх ажурных чулков. – Помоги, – она подходит к нему спиной. На этой чертовой юбке такое количество крючков, что застегнуть их вслепую почти невозможно. Эту юбку она надевает к нему особенно часто, она позволяет ей остаться в его комнате чуть дольше, чем обычно. – Если кто-то узнает, Эрвин…    – Если кто-то узнает, то в первую очередь с плеч полетит моя голова, если всем вообще не поебать, с кем трахается любимая жена командира, – кажется, что он тоже любит эту юбку, специально медлит с крючками.    Марлен украдкой через плечо наблюдает за его сосредоточенным выражением лица, пока он застегивает десяток крючков. Меж бровей залегла трогательная морщинка. Тонкие черты, подсвеченные лишь светом полной луны, в ночи кажутся какими-то особенно мягкими. Задерживает взгляд на шраме под ключицей. Каждый раз, когда он засыпает раньше, чем она выйдет, она хочет прижаться к нему губами.    Но они не целуются. И не оставляют следов. Это его правило. Иногда, когда Леви не успевает осознать, он впивается зубами в выпирающий позвонок на шее, но быстро приходит в себя и отстраняется.    Они до тошноты аккуратны.    Но она все равно иногда позволяет себе легко провести ладонью по черным как смоль волосам. Или задержаться на минуту дольше, смотря на него с какой-то щемящей нежностью и тоской.    – В следующий раз, – говорит она, задерживаясь у двери, – я не приду.    Леви молчит. Знает, что придет. А если не придет, то придет он. Это всегда неизбежно. За год они уже бесчисленное количество раз пытались прекратить. И каждый раз сдавались. Это само по себе является достаточно исчерпывающим диагнозом.    – Выходи тихо, – напоследок произносит Леви, как и каждый чертов раз.   Но она и без напоминаний знает. Слишком хорошо выдрессирована за год тайных встреч.       

***

 

    Все начиналось слишком странно для того, чтобы верить в случайности. Эрвин Смит сообщил о своей помолвке спустя неделю после повышения Леви до капитанского звания. И почти сразу Леви почувствовал масштаб надвигающейся трагедии на Разведкорпус, вернее, на него персонально, просто он любил масштабировать проблему, чтобы она не казалась слишком личной. Женщина рядом со Смитом сделает его слишком мягким, слишком лояльным. А Леви не хотел изменений, он в целом был консервативен в своих взглядах.   Рациональных причин для ненависти к ней не было, разве что ее привычка бесцельно слоняться из угла в угол и, конечно, ее происхождение. Так же как бездельников, Леви терпеть не мог людей, которые смотрели свысока лишь потому, что им довелось родиться в семье, приближенной к королевскому двору.    Эта светловолосая катастрофа появилась в штабе спустя месяц, сразу после посещения ими столичной ратуши. И вначале Леви везло, едва ли не первый раз в жизни, – он практически с ней не пересекался. Пока Эрвин не решил, что праздное безделье для жены командующего негативно влияет на его авторитет. Она была приставлена к Ханджи помощником, или писарем, или черт знает кем, Леви не интересовало ровным счетом ничего, что не касалось его отряда и Разведкорпуса, а она едва ли его касалась.    Но, ожидаемо, фортуна не могла быть к нему милостива слишком долго. Когда работа сталкивала их лбами, Леви порой казалось, что Марлен из кожи вон лезла, чтобы явить ему все свои худшие качества: она язвила, хамила, всячески доказывала, что его происхождение не вяжется с чином, что Эрвин погорячился, доверяя ему. И Леви было бы плевать. За годы он вырастил такую броню, что плевки ядом от северянки его бы не пробили даже с малого расстояния. Ему было бы плевать, если бы в голове не зудела навязчивая мысль, что это все похоже на очень дерьмовую театральную постановку.    В тот вечер она ворвалась в кабинет Эрвина без стука, надеясь по обыкновению застать его за рабочим столом в ворохе бумаг.    Несколько секунд они смотрели друг на друга.   – Эрвин, – начала она, и осеклась.   – Нет, – сказал Леви, и вернулся к бумагам. – Срочно вызван в столицу.    Она мягкой поступью прошла вглубь кабинета, оставляя готовый ежедневный отчет от Ханджи на углу стола. Лучше бы пришла сама Ханджи, ей-богу. Леви поднял бровь, когда понял, что она подошла к окну и облокотилась на подоконник. Разумеется. Это было бы слишком просто, слишком человечно, просто уйти, когда тебе дали понять, что ты мешаешь.    – Надеялась, застать мужа, а не его секретаря, – выплюнула она, будто между делом.   Леви стоически молчал, пробегая глазами по очередному скучному письму о поставке провизии. Он ненавидел дни отъезда Эрвина, потому что в эти моменты на его голову сваливалась вся корреспонденция, которую Смит не разбирал неделями.    – Значит, он теперь доверяет тебе кабинет, – сказала она. – Надо же.   Завались.    – Впрочем, ему, похоже, нравится возиться с отбросами, – цокнула она, сдабривая речь приторно-сладким ядом. – Наверное, ему кажется, что он исправит…   Леви не выдержал. Просто сдали расшатанные нервы, которые он пытался держать под контролем долгие годы. До ее хрупкой шеи рукой подать. Он стиснул ее пальцами одной руки и с силой приложил затылком к деревянной раме окна так, что стекла зазвенели.    – Не знаю, что тебе, тварь, от меня нужно, но я попробую объясниться с Эрвином, почему его женушка уже будет холодной, когда он вернется, – он, конечно, утрировал, но еще пару месяцев в подобном ключе, и шутки перестанут быть шутками.    Марлен хваталась пальцами за запястье, пытаясь откинуть от себя его руку. Но ощущение театральной постановки не покидало Леви даже сейчас, это слишком абсурдно, чтобы быть правдой. Настолько активно нарываться могла только полная идиотка, но идиоткой она не была, как бы ни хотелось этого признавать. Она говорила это специально.    – Продолжай, – хрипло и с вызовом произнесла она, впиваясь ногтями в кожу его предплечья.    Карие радужки затопило черным. Она сильнее запрокинула голову, вздергивая дрожащий подбородок.    Бам.    Она просто хотела боли.    – Тебе нравится, – понял Леви мгновенно.    Черт, это так очевидно, что понял бы даже ребенок. Извращенная вариация дергания за косички. Не осталось места для двойных толкований.   – Ты чертова извращенка, – констатировал Леви, ослабляя нажим на горло, давая возможность отдышаться.    – А ты подземный крысеныш, – прошептала она, давясь словами и судорожно сжимая бедра.    – Повтори, – с новой силой сжимая удавку из пальцев на ее шее, прошипел Леви. – Я не расслышал.    Внутренний демон, которого он морил голодом с момента попадания в Разведкорпус, расплылся в хищной улыбке, жадно облизываясь. Настало время пировать.    Он пришел в себя, когда понял, что она неестественной дугой выгибается на диване пустого кабинета, закатывая глаза. Толчки пальцев замедлились. Он положил влажную ладонь поверх ее обессиленных пальцев, сжимающих его ствол, толкнулся пару раз в крепкое кольцо и кончил, пачкая ее руку, юбку, ажурную резинку чулка.    Блядь. Это очень плохо.   В ее глазах, когда послеоргазменное марево сошло, читалось то же самое.    Им даже не требовалось ни о чем договариваться. Оба понимали, что это ошибка, чертовски опасная ошибка, если говорить по правде. Ни Эрвин, ни Петра не должны были узнать ни об одной секунде проведенной ими в этом кабинете.     Спустя несколько дней, когда Эрвин вернулся, Леви был на иголках. Ему казалось, что спешившись с лошади, Смит уже обо всем догадался, но это было лишь игрой его фантазии. Он постоянно искал взгляд Эрвина, пытаясь оценить, насколько по десятибалльной шкале он хочет выпустить ему кишки. Но все было ровно. Эта тварь оказалась отличной актрисой – Эрвин ни о чем не узнал, впрочем, как и Петра.    Он почти поверил, что все это было лихорадочным сном. Просто нежный медленный секс с Рал приелся, она бы впала в коматозный ужас, если бы он прикоснулся к ней так. Да и сам Леви никогда не был сторонником этих диких почти первобытных страстей. Просто временное помешательство. Ошибка.    Теперь каждый взгляд, брошенный в его сторону, казался Леви косым и изучающим, словно весь штаб уже знал о них с Марлен. Даже в конюшне ему почудилось осуждающее фырканье.    На следующий день он был с Петрой подчеркнуто нежен. Он выполнял все ее маленькие просьбы, он слушал ее щебетание, не перебивая, и даже поцеловал после тренировки, когда они остались вдвоем. Сам. Он редко делал это по своей инициативе. Буквально ритуал экзорцизма, попытка стереть из памяти хрипловатый голос и карие глаза, залитые черным. Он пытался доказать самому себе, что он все еще тот Леви, которого он сам знает.   И все было почти неплохо, если бы через неделю Леви не втрахивал Марлен яростно в скрипящий ножками стол опустевшей ночной столовой.    Обеденный стол штаба Леви с тех пор воспринимал с некоторым трудом.   Так и началась блядская череда измен, лжи и тайн, вперемешку с лучшими оргазмами в его жизни. Этим даже при большом желании невозможно было оправдать свои поступки, потому что это было лишь абсолютным оглушительным отсутствием благоразумия с обеих сторон.      

***

 

 

 

После инцидента в столовой Леви дал себе слово. Клятву, если угодно. Больше никогда: никогда не притронется к ней, никогда не останется с ней в одном помещении. Он повторял это как мантру каждое утро. Это было на удивление легко произносить по утрам и практически невозможно исполнить ночью.   Первые две недели после столовой прошли в режиме холодной войны: они не разговаривали, не смотрели друг на друга, старательно избегали пересечений в коридорах штаба. Ее отчеты, в дни отсутствия Эрвина, теперь приносил Моблит или лично Ханджи, а не она, и Леви испытывал к четырехглазой и ее помощнику почти нежную благодарность за это негласное посредничество. Хотя подозревал, что Ханджи ничего не знает, не настолько же эта Марлен поехавшая, чтобы рассказать все ей.   На третью неделю они сдались. Они пересеклись в коридоре казарм поздно ночью, когда Марлен возвращалась с затянувшегося эксперимента Ханджи, понуро опустив голову. Воровато оглядевшись по сторонам, Леви сгреб ее уставшее тело и затащил в свою комнату, дверь которой, так удачно, находилась рядом.    – Что? – устало протянула она.    – Ты рассказала Ханджи? – спросил Леви, нависая над ней, прижатой лопатками к входной двери.    – Конечно, мы обсудили это за чашкой чая с печеньем, – вздернув нос, насмешливо ответила Марлен, отгоняя от себя усталость. – Расслабься, мы в одной лодке.    Леви бегал глазами по ее лицу, находясь непозволительно близко, если вспоминать о том, что это чужая жена. Обычно красивая как с картины, она выглядела паршиво, так же как и он. Под глазами залегли темные круги, скулы заострились, губа нервно искусана до кровавых следов.    Леви привык к контролю. Контроль был единственным, что отличало его от себя прошлого. Контроль над телом, над эмоциями. Марлен вскрывала этот контроль одним только взглядом так непринужденно, как не делал никто и никогда до.   Он думал, что худшее, что он мог совершить уже позади. Надеялся, что пройдет время и тревожность, ставшая его постоянным спутником, сойдет на нет, и жизнь свернет в свое привычное правильное русло: тренировки, миссии, титаны, Петра под боком. Петра была хорошей. Петра была правильной. Она смотрела на него так, будто он заслуживал чего-то светлого, и Леви, при всем своем цинизме, хотел в это верить. С ней все было стабильно и понятно. Никакого ощущения, что пол уходит из-под ног.   – Хочешь еще?     С Марлен пол с грохотом проваливался к чертовой матери, демонстрируя бездну, в которую Леви смотрел с каким-то мазохистским щенячьим восторгом.   Ответ не требовался, они было потянулись губами друг другу, но вовремя отпрянули. Леви склонился к ее шее, целуя аккуратно, стараясь не оставлять отметин, как бы ни хотелось впиться в эту слишком нежную, не видевшую ничего кроме дорогих масел, кожу. Он вообще не понимал, как это с виду изнеженное создание могло жить в казармах, а не в собственном доме королевского статуса.    Леви нес ее до кровати, стискивая зубы так, что ходили желваки, пока она шептала ему в ухо гадости своим приторно-сладким голосом, периодически обводя языком мочку уха.    Он поймал себя на мысли, что хотел ее убить так же сильно, как и вытрахать всю эту дурь. И он пытался. Входил грубо, без подготовки, но вместо протеста, она лишь поддавалась задницей назад, насаживаясь глубже. Больная сука. Леви двигался рвано, резко, выбивая из нее тихие стоны, которые она глушила уголком одной из его подушек, закусывая его.    От ее волос пахло чем-то блядско-цветочным, он засыпал с этим запахом еще пару ночей, потому что он медленной отравой впитался в ткань постельного белья. Ужасно надоедливый запах. После он не разрешал Петре заходить к нему почти неделю, чтобы она не почувствовала его.    Он не позволял себе думать, что они творят, даже когда наматывал волосы на кулак и изливался ей в рот, не отводя взгляда от ее блестящих глаз, смотрящих на него снизу. Казалось, что с ней он мог воплотить в жизнь все свои самые потаенные фантазии, наличие которых было стыдно признавать даже перед самим собой. Но отчего-то не было стыдно перед ней. Это же временное помешательство. Когда она исчезнет, и фантазии исчезнут вместе с ней.   – Выходи тихо, – сказал он, когда оба привели себя в порядок.    – Конечно, капитан.    Марлен наклонилась, чтобы зашнуровать ботинки, и он невольно засмотрелся на округлость ее задницы, чувствуя, что еще минута созерцания этих изгибов, и он будет готов раздеть ее заново.    Вот тогда он окончательно уверился в том, что они по уши в дерьме. И тонуть они будут вместе.       

***

 

    Солнце слепит так, что приходится прикрывать глаза ладонью, чтобы видеть что-то вокруг. Эрен Йегер, мальчишка, волей судьбы, оказавшийся единственной надеждой человечества в борьбе с титанами и отвоевыванию земель внутри стены Мария, сидит на земле, тяжело дыша. От его кожи все еще идет пар, а на лице виднеются красные следы-лучи, ведущие к глазам. Ханджи Зоэ носится вокруг него подобно голодной чайке, и тараторит без остановки:    – Частота пульса сто сорок, зрачки расширены неравномерно, температура тела тридцать восемь и два, регенерация тканей ускорена в четыре раза по сравнению с контрольным образцом! Марлен, ты записала? Отметила время полного восстановления конечности?   – Три минуты семнадцать секунд, – спокойно отвечает Марлен, не поднимая головы от планшета с записями. – На тринадцать секунд быстрее, чем вчера.   – Великолепно! – Ханджи буквально светится. – Эрен, ты слышишь? Прогресс! Твое тело адаптируется!   Эрен не выглядит так, будто его это радует. Он выглядит так, будто его сейчас стошнит. Марлен его понимает. Ее тоже тошнит от жары, от запаха тлеющего тела, которым сопровождается регенерация Йегера, от этого бесконечного дня, который тянется уже шестой час.    – Миссис Смит, – сзади раздается сухой безэмоциональный голос Леви, он стоит сзади, скрестив руки на груди. – На пару слов.    Марлен вскидывает бровь от такой наглости.    – Я занята, капитан, – отвечает она, не двигаясь с места.   – Есть вопросы по вчерашнему инвентаризационному акту.    Ханджи, которая на секунду отвлеклась от Эрена, машет рукой:   – Иди, иди! Мы пока снимем еще пару показателей. Моблит справится с записями.   Моблит, который явно не уверен, что справится, обреченно кивает. Марлен поджимает губы, откладывает планшет на складной стул и идет к замку, нагоняя Леви. В пустом коридоре, где нет ни души, она наконец позволяет себе заговорить:   – Ты не можешь просто так отрывать меня от работы. Это выглядит подозрительно, – возмущалась она, цокая каблуками, – И я не Смит! Ты прекрасно это знаешь.   – Никто ничего не заподозрил. Ханджи похер на все, когда дело касается этих тварей, – он пожимает плечами, утягивая ее в кабинет Эрвина, который пустует уже неделю. Последнее время он все чаще пропадал где-то вне штаба, даже не сообщая, когда вернется и вернется ли вообще. – Я займу десять минут.   – Это никогда не занимало десять минут, и это ты знаешь тоже, – криво усмехается Марлен, стаскивая туфли при входе.    Ее взгляд цепляется за вещи, оставленные ее мужем на столе, но чувство вины не приходит мгновенно. Оно всегда следует после, никогда до.    Леви подходит к ней вплотную, обвивая одной рукой талию, а второй зарываясь в волосы, поглаживая щеку большим пальцем.    – Ты слишком много болтаешь сегодня, – шипит он сквозь зубы, толкая ее назад, пока она не впечатывается задницей в подоконник. – Садись.    Она бросает взгляд через плечо. Окно выходит прямо на тренировочную площадку. Внизу, метрах в тридцати, Ханджи размахивает руками, объясняя что-то Моблиту. Эрен все еще сидит на земле, потирая руку. Если кто-то из них поднимет голову…   – Ты спятил, – выдыхает Марлен.   – Возможно.   Его руки уже шарят по бедрам, неуклюже задирая юбку на талию, сминая идеально выглаженную ткань. Он оттягивает край чулка и отпускает, чтобы он ощутимо шлепнул по разгоряченной коже.    – Они увидят, – шепчет она, но бедра уже раздвигаются шире, приглашая.   – Не увидят, – отвечает Леви, расстегивая ремень одной рукой. – Они заняты.   – Моблит смотрит по сторонам, когда нервничает, и у него превосходный слух, – рассохшиеся оконные рамы не выглядели как что-то обладающее хорошей звукоизоляцией.   – Значит, тебе придется вести себя тихо, – он проводит большим пальцем по ее губам, раздвигая их и проникая в рот, поглаживая кончиком пальца язык. Марлен довольно мычит, прерываясь на легкий всхлип, когда он спешно входит.    Леви двигается быстро, как и всегда с ней, бережно придерживая за бедра, чтобы она не соскользнула с подоконника. Она чувствует его прерывистое дыхание на ключице, которую он так любит кусать, там не остаются следы надолго.    – Смотри вниз, – приказывает он хрипло.   Она опускает взгляд через плечо. Ничего не подозревающая Ханджи, опять щупает лоб Эрена.    – Если Моблит поднимет голову... – начинает она, но Леви толкается глубже, массируя клитор большим пальцем, и слова растворяются в стоне, который она глушит, закусывая щеку изнутри.   – Не поднимет, – выдыхает он ей в ухо.    – Ты больной ублюдок, – хрипит Марлен, хныча, когда он убирает палец.    – Мы оба, – сипло отвечает Леви, ускоряясь так, что ее ноги начинают дрожать.    Солнце печет затылок через стекло, капелька пота стекает между лопаток вдоль позвоночника.    С каких пор это стало нормой? С каких пор они настолько обнаглели от собственной безнаказанности, что риск быть пойманными стал едва ли не лучшей приправой к тому, что они делают? Она вспоминает, как пару недель назад Леви ощутимо сжал ее талию в битком забитом коридоре. Эрвин, к слову, стоял в паре метров от них. Этого было достаточно, чтобы подкосились колени. Позже, за ужином он чуть не накинулся на нее, когда она недвусмысленно облизывала нижнюю губу, глядя прямо на него, пока Петра что-то щебетала сбоку. Невинные поглаживания стопой его колена за общим столом стали практически ежедневными. Иногда, когда удавалось без подозрений сползти по спинке стула, стопа поднималась выше, непременно приковывая к шаловливому лицу Марлен темнеющий взгляд серых глаз.    Блядь, они играют с огнем. Буквально ходят по раскаленным углям. Но остановиться было уже невозможно.    – Давай, – шепчет он, когда чувствует, как все ее тело напряглось.    Она содрогается, неприлично ругаясь под нос.    – Поцелуй меня, – балансируя на грани бессознательности, шепчет она отрывисто, зарываясь пальцами в волосы на затылке. – Пожалуйста.    Она смотрит ему в глаза, пытаясь уцепиться за то настоящее, что, как ей кажется, она нащупала в нем. Солнце подсвечивает тонкие черты его лица, он кажется ей красивым. Не такой холодный, отточенный до острых граней, каким его видят все, а какой-то живой, теплый, почти родной, каким знает она. Но Леви требуется всего мгновение, чтобы маска холодного капитана вернулась на место. Как обычно.   Он хрипло усмехается и целомудренно целует ее в уголок рта. Марлен дергает головой, пытаясь добраться до желанных губ. Она мечтает о них весь чертов год.    – Не так.   – Ты же понимаешь, – он утыкается влажным лбом в ее лоб, прикрывая глаза, – это все изменит.    – То, что мы трахаемся почти каждый день не меняет, значит? Мы ведь уже целовались несколько раз. Что происходит, Леви?    В глубине души Марлен понимает, что Леви имеет в виду. Пока это просто секс, всегда можно пойти на сделку с собственной совестью, уговорить себя, что это всего лишь жажда, похоть. Что это происходит, чтобы спустить пар. Печально, но это давно не было лишь жаждой. Они просто периодически делали вид, что у обоих амнезия, потому что было так удобно не вспоминать половину встреч.   – Нравится держать под рукой запасной вариант в виде милашки Петры? Когда ты вообще с ней спал? Если тебя хватает на нас двоих, то нужно упомянуть это в летописях.   – Ты знаешь, что это не так.   – Выпусти меня, – недовольно фырчит Марлен, толкая его плечи. – Не подходи ко мне больше, – огрызается она, поправляя одежду и прическу.    Леви выдыхает. Он привык. Они уже это проходили, но теперь каждая ее обида воспринимается иначе. Он даже не заправляет рубашку в брюки, оставляя ее неряшливо свисать, поправляет ремень, который неприятно давит на кожу. Блядь. Если бы она знала, каких титанических усилий ему стоит держаться, она бы не разбрасывалась подобными словами.    – Пункт три точка пятнадцать, исправь, – сухо говорит он, протягивая ей папку, лежавшую на краю стола.   – Что? – она уже стоит у двери, в очередной раз разглаживая безвозвратно смявшуюся юбку.    – Баллоны для газа, Гюнтер разъебал один на тренировке еще на прошлой неделе, он отправлен в утиль. И… выходи тихо, – привычно добавляет он, хотя на языке вертится совершенно противоположное – «выходи громко, пусть все уже узнают», потому что сил прятаться по углам не осталось. Но контроль –  единственное, что отличает его от себя прошлого. Но так ли оно требовалось себе настоящему?       

***

 

    Они пытались прекратить. Много, десятки раз. Сначала на словах. Потом рубили сгоряча, когда дежурные фразы «Нужно заканчивать» перестали значить хоть что-то, они оба научились игнорировать их еще в первый месяц, просто произносили их по привычке, пытаясь заглушить пожирающую изнутри вину.    Первая серьезная попытка случилась, когда Петра целовала его в пустынном коридоре. Именно Петра целовала, потому что обоюдным желанием это можно было назвать с сильной натяжкой, но ее желания хватало на двоих. Марлен тихо вышла из-за поворота уткнувшись носом в документы, она к тому времени научилась двигаться практически бесшумно. Она шокировано приоткрыла рот, когда встретилась с серыми глазами, которые прикрывала вуаль из беспорядочных рыжих волос. Это был первый раз, когда она видела их вдвоем и что-то острое ржавое кольнуло меж ребер.    – Миссис Смит, – виновато опустила глаза Петра, пошатнувшись от якобы случайного тычка в плечо.   – О, Петра, капитан Леви, простите, я увлеклась документами, – сдержанно произнесла она. – Простите за мою неуклюжесть.    – Эм, – Петра замялась, нервно переступая с ноги на ногу. – Миссис Смит, – окликнула она, когда Марлен уже прошла дальше по коридору. – Простите, не могли бы вы…   Марлен повернулась вполоборота и изогнула бровь. Как всегда, в своем характерном сучьем стиле. Леви, кажется, научился считывать его с закрытыми глазами.    – Мы держим это в тайне, не могли бы вы не рассказывать никому? – протараторила Петра, теребя рукав рубашки.    – Конечно, Петра, – Марлен расплылась в улыбке, только Леви понимал, что она не имеет ничего общего с добротой, – я умею хранить секреты, верно, капитан?                Чертово исчадие.    Только во взгляде ее не было злобы или желания уколоть побольнее. Только беспросветная тоска. Леви не смог долго смотреть ей в глаза, чувствуя накрывающую волну стыда, правда теперь не перед Петрой и Эрвином, а перед той, которая показала, что он вообще способен на такое чувство.    В тот вечер они не встречались. Леви просто просидел в своей комнате, глядя на стену, и повторял себе, что поступает правильно. Это нужно заканчивать. Он начинал тонуть во всем этом – во лжи, в чувстве вины и стыда, в перманентной тоске. Он вытащил Петру из женских казарм в каморку с провизией посреди ночи, совсем не заботясь об их конспирации. С ней – правильно.   Его хватило на четыре дня.    Он поймал Марлен в пыльном архиве, куда она пришла за картами старых редакций для Эрвина. Прижал к стеллажу, даже не потрудившись запереть дверь, и трахал молча, яростно, глядя в ее расширенные зрачки и ненавидя себя за то, что не может остановиться.    – Она же тебя боготворит, смотрит прямо в рот, готовая стерпеть любую твою прихоть, – шептала она ему в ухо, шипя, когда полка больно врезалась ей под лопатки, – Может мне рассказать твоей милой подружке, кого ты ебешь в свободное время? Она так тебя любит, что даже это стерпит.    Леви злился, опять. Наступит день, и он вырвет ее поганый язык. Когда-нибудь, когда перестанет хотеть так неистово сильно.    – Не приплетай ее к этому, – огрызнулся Леви, остервенело вдалбливаясь в ее тело.    – Хочешь, пригласим ее третьей? Тебе же мало одной, – безумно сверкая глазами, продолжала она. – Только ты все равно будешь хотеть меня, а она просто посидит рядом, краснея как ребенок.   – Заткнись.    – Ты же давно уже ее не хочешь, да? Лучшее враг хорошего? Давай, Леви, скажи, это же так просто.    – Боги, какая же ты тварь, – закрывая глаза, выдохнул он, утыкаясь носом в место между шеей и плечом.    Она пахла цветами. Жасмином или чем-то вроде.   – Скажи, Леви, – отклоняя голову, шептала она бессвязно. – Скажи, кого ты хочешь себе на самом деле.   – Тебя, – это какое-то безумие, он рывками вдыхал ее запах, зарываясь носом в волосы, покрывал плечо влажными поцелуями, с силой впивался пальцами в ягодицы. Они сходят с ума. Он сходит с ума. – Блядь, тебя. Хочу тебя. Ясно?    Хваленый контроль, за который он держался, уже даже не трещал, он окончательно распадался, осколками падая к ее ногам. Пора признать, что сильнейший чертовски слаб, когда дело касалось ее – жены человека, которого он уважает и ценит. Человека, которого он предавал каждый день. Он натурально чувствовал, как бесы в эту самую секунду подкидывают дров под его персональный котел.        Вторая серьезная попытка была с ее стороны спустя пару месяцев. После очередной экспедиции, Марлен, как примерная жена встретила Эрвина в штабе. Он нелепо получил ранение плеча, и Марлен провела три дня у его постели в лазарете, смотря на него с теплотой, тревогой и даже какой-то толикой любви или тщательно выстроенной имитации. Леви не был уверен, но в тот момент почувствовал себя последней мразью на этой земле.    Она уехала к родителям на север почти на месяц. Он убеждал себя, что рад. Что это конец. Что теперь все вернется на круги своя, и он сможет смотреть в глаза Эрвину, не чувствуя, как внутри все сворачивается в узел.    Месяц тянулся как засахарившийся сироп, пока Эрвин не сказал между делом, что она возвращается. Его сердце забилось с такой силой, что стремилось раздробить ребра. А демон, дремавший после долгого обеда, вновь приоткрыл глаз, почувствовав запах еды.                Блядь, это все очень дерьмово.    – Приперлась, – сказал Леви, когда этой же ночью услышал скрип двери своей спальни. – Проведала родителей?    С виду он был глыбой льда, но внутри маленький Леви пищал и бился в истерике от необъяснимой радости.   – Мне хотя бы есть, кого навещать, – выплюнула она ядовито, на ходу скидывая туфли. – Я так больше не могу.   И Леви, который собирался выгнать ее, который репетировал эту сцену в голове целый день, вместо этого молча откинул одеяло.    Она аккуратно легла рядом с ним и обняла, уткнувшись носом в плечо. Они не занимались сексом в ту ночь. Они чертовски много целовались. Впервые. Медленно, глубоко, сплетая языки. Это было восхитительно, так идеально, что тяжело понять, реально ли. Он любил Петру, но… Целоваться с Марлен – выбивало из колеи, ставило под сомнение, любил ли он Рал на самом деле.   Она опять пахла цветами. Жасмином или чем-то вроде. Потрясающе вкусно. Он хотел запомнить этот запах навсегда, потому что если она еще раз пропадет на месяц, он задохнется без него.    – Твоя Петра могла бы быть поаккуратнее, – она проводила пальцами по следам от ногтей на его груди. – Не догадывается еще, что твой член полирует кто-то помимо нее?    – А Эрвин догадывается, что его благоверная – ненасытная сука? – хмыкнул он, смыкая сонные глаза.    – Я думаю, ему это неинтересно, – пожала она плечом, не прекращая гладить его кожу кончиками пальцев. – У нас же политически спланированный лавандовый брак.    – Какой? – скривился Леви, не понимая смысла ее слов.    – Эрвин – гей, Леви. У нас даже не вышло консумировать брак, – она сообщала об этом так легко, как будто говорила о погоде за окном, а глаза Леви неестественно расширились. – Что? Хочешь сказать, что ты не знал? Вначале я была уверена, что вы любовники, – она хрипло засмеялась, наблюдая за его удивленным лицом. – Ну он заинтересованно смотрит на тебя, я даже слегка ревновала, пока не поняла, какой ты закостенелый натурал.    – Не продолжай, – буркнул Леви, затыкая ее очередным глубоким поцелуем.    Он, кажется, никогда в жизни не целовался так много, как в ту ночь. Это было пьяняще восхитительно. Божественно. Охуенно. Если бы не было одновременно так печально. Кому-то во всей этой истории все равно будет больно, а Леви не хотел причинять боль, зная ей цену как никто.    – Давай расскажем? – ее голос дрожал, потому что она устала получать его урывками, мириться с тем, что приходится получать только половину. Устала от неопределенности. И устала от самого Леви, который болтался, будто на качелях – от Петры к ней и обратно.   Леви серьезно посмотрел ей в глаза.    – Ты этого хочешь?    Казалось, что это самый искренний момент за все время. Но Марлен быстро вернула маску насмешки, боясь услышать его отказ.    – Устроим семейный ужин. Ты, я, Эрвин, Петра. Обсудим график. Кто в какие дни получает доступ к телу.    Леви усмехнулся, прижимая ее к себе еще ближе, впиваясь в раскрасневшиеся припухшие губы, которые ощущались как лучшее, что ему доставалось за всю его жизнь.    – Все ночи и так давно твои, – прошептал он, целуя ее в приподнятый уголок губ.    С утра они как ни в чем не бывало отыгрывали свои роли – жена командира Разведкорпуса и сильнейший солдат, тайно встречающийся, хотя не так уж и тайно, если все и так об этом знали, просто не говорили вслух, с Петрой Рал.        Откровение о природе отношений Марлен и Эрвина частично сняло с плеч Леви чувство вины, просто теперь дышать в присутствии Смита стало чуть легче. Но оно не исчезло полностью. Вина никогда не покидала его бесследно, она просто научилась затихать, когда он приказывал ей заткнуться. Он месяцами вел переговоры со своей совестью, и теперь, зная, что Эрвин никогда не прикасался к собственной жене, что их брак – лишь ширма для политических игр, Леви мог хотя бы на несколько часов убедить себя, что он не абсолютное чудовище. Он все еще был им по отношению к Петре, но он научился ненадолго договариваться.   – Гюнтер показывает неплохие результаты, – отчитывался он перед Эрвином спустя пару дней. – Ты был прав насчет него.    Последние несколько месяцев Леви разговаривал со Смитом сухо и скупо, в основном отвечая на его вопросы, не распыляясь на длинные речи. Но теперь… Теперь он почувствовал легкость. Он не разрушает их брак. Эрвин все равно ее не любит и никогда не полюбит. Ведь так?    Марлен буквально всучила ему козырь в тяжелой карточной баталии, где соперником выступала его совесть.      

***

 

    Совещание затянулось, хотя и совещанием-то это можно было назвать с натяжкой. После возвращения Смита из столицы, в его кабинет стягивались все, кому не лень.    – Ну и последнее, – недовольно проговорил Эрвин, уставший с дороги. – Проверяющий, которого они назначили, считает, что расходная часть Разведкорпуса по итогам прошлого квартала превышает выделенный лимит на семнадцать процентов. Он дал настоятельные рекомендации пересмотреть некоторые статьи.    – Проще говоря, – фыркнул Леви. – Они урезают финансирование на следующий отчетный период.    – Пока нет, но… – Эрвин вздохнул. – Проще говоря, да.    Марлен, которая вообще оказалась в кабинете случайно, привстала с дивана и потянулась к записям, которые лежали перед Смитом, не спрашивая разрешения.    – Они списывают в квартал все потери Разведкорпуса со времени последней официальной инвентаризации, которая была еще при Шадисе, а по идее должны учитывать только один квартал. Нужно подать им обновленные данные, – задумчиво протянула она, прикусывая подушечку большого пальца. – К тому же, почему у вас такие расходы на лошадей и фураж?    Леви едва сдержал фырканье. На совещаниях, если вообще там появлялась, она обычно молчала, только подготавливала бумажки.    Эрвин непонимающе изогнул бровь.    – Это лучшие цены в Митрасе, – вклинилась в разговор Ханджи.    – В том-то и дело, что в Митрасе. Вы покупаете все это через перекупщиков, как это может быть лучшей ценой?   Выскочка.   Разведкорпусу нужны лошади. Северные лошади выносливее, в столице за них дерут втридорога, а напрямую с заводчиками никто работать не хочет, те предпочитают перекупщиков, с которыми у них сложились отношения за поколения.    – Попробую написать Цигнеру напрямую, – закончил Эрвин. – Но это маловероятно. Если откажет, все равно придется покупать через посредников.   – Цигнер тебе не ответит, – категорично заявила Марлен, не поднимая глаз от бумаг.   Эрвин медленно отложил перьевую ручку.   – Поясни.   Она наконец подняла взгляд, и Леви впервые заметил в нем что-то осознанное. Она знала, о чем говорит.   – Цигнер из Хаммельнов. Хаммельны – дальние родственники Раухов, которых вы сорок лет назад пустили под суд за просрочку поставок. Он не ответит вам ни на одно письмо, подписанное Разведкорпусом.    – И как ты себе это представляешь тогда?    – На севере всего шесть семей, кто разводит лошадей и поставляет фураж на продажу, так или иначе, они друг с другом связаны. Если вам нужны лошади напрямую, нужно сначала выбрать, у кого вы их берете, потому что взять у одних – это навсегда закрыть себе остальных.   – И у кого нам стоит их брать, знаток лошадиных заводчиков? – Леви скрестил руки на груди, недовольно хмурясь. Он был далек от решения тыловых вопросов. Ему все равно, как Эрвин выкрутится – Эрвин всегда выкручивался.    – У Корфов. Они на отшибе, в ссоре со всеми, поэтому им терять нечего, а лошади у них лучшие. И шанс, что вы потеряете связь с остальными заводчиками, минимален.   Жена северянка – это не только сглаживание углов. Это сетка связей, имен, родственных линий, в которых Эрвин ориентировался плохо, а она, судя по всему, как рыба в воде. Леви, выросший в Подземном городе, где вся политика заключалась в том, у кого воровать можно, а у кого нельзя, узнавал подобных себе мгновенно. Та же порода, только другой масштаб и исходные данные.   В груди что-то дернулось. Он не испытывал подобного раньше, пожалуй, никогда. Это не было похоже на восхищение. Что-то более личное, собственническое, если так посудить. Гордость. Эта девушка, которая так небрежно разбрасывалась фактами и фамилиями северных семей, которые всегда были закрытой от всех коммуной, этой же ночью тихо поскребется в его дверь. Не к Эрвину. Не к кому-то еще. К нему. Да, пожалуй, это была гордость.    – Почему лучшие у Корфов? – встряла Ханджи. – Все наши лучшие лошади от Цигнера, это всем известно.   – А вы пробовали? Я росла в шести милях от них. У моего отца был их жеребец. Он его любил, кажется, больше, чем меня.    Значит, вот как. Эрвин женился не просто из политических соображений. Эрвин выбрал в жены не пустышку, а инструмент, который сам по себе отлично работал. Это было умно.       

***

 

 

 

Бал проходил в одном из гостевых залов королевского замка, разумеется, потому что больше нигде в Митрасе не нашлось бы достаточно зеркал, чтобы верхушка военной полиции могла на каждом шагу любоваться собственным отражением. Слишком много света, слишком много позолоты на всем, что можно было ею покрыть, много гладко выбритых рож, привыкших жрать в три горла.    Леви стоял у колонны, привалившись к ней плечом, медленно прокручивал в пальцах бокал, к которому так и не притронулся, и едва сдерживался от того, чтобы не сплюнуть на этот наполированный до блеска паркет.   Официанты сновали между гостями с круглыми подносами, улыбаясь, как куклы. Леви раздражало в них все. От их смиренно опущенных голов до шепота «Прошу вас» с одинаковой интонацией каждому гостю. Ему хотелось схватить ближайшего за шиворот и спросить, не противно ли ему. Не противно, конечно. На столичных подачках можно было кормить семью.   Когда Эрвин решил повысить его в звании, он забыл упомянуть о том маленьком факте, что помимо огромной ответственности, на него ляжет обязанность светить лицом на подобных мероприятиях.    Военная полиция, раздражающая еще больше, чем кукольные официанты, оккупировала центр зала. Они стояли группками, широко расставив ноги, будто это прибавляло им важности, и громко гоготали над собственными плоскими шутками. Каждый из них был уверен, что держит мир за яйца. Каждый из них, Леви знал это с абсолютной точностью, обоссался бы при одном лишь виде живого титана, если бы кто-нибудь позволил им выйти за стены. К счастью, никто им такого не позволял, и они продолжали полировать своими задницами стулья в столице, считая себя центром земли.   Леви раздражало все.    Сдвинув брови к переносице, он считал, просто чтобы не сойти с ума от закипающего внутри раздражения. Он считал количество выходов, оконных створок, число свечей на помпезной, позолоченной, естественно, люстре, количество складок на шторах, и, конечно, количество мужчин, которые задержали взгляд на жене Эрвина дольше необходимых трех секунд. Он сбился со счета на восемнадцати.   Восемнадцать ебучих олухов.   – Леви, ты прожжешь дыру в спине Эрвина через три, два… – сбоку появилась Ханджи, которая закончила дискуссию с пожилым мужчиной-ученым и, видимо, решила сделать перерыв в светских беседах.    – Мгм, – без интереса промычал Леви, продолжая крутить бокал за длинную ножку.    – Вот это настроение, – она хохотнула, утаскивая с подноса пробегавшего мимо официанта новую порцию игристого, и растворилась в толпе, в поисках новой жертвы.   Эрвин и Марлен царственно стояли в центре зала, окруженные стервятниками из столичной администрации. Идеальная семейная пара: Эрвин с ровной как струна осанкой, и под стать ему – она. Леви старался не смотреть на ладонь Смита, которая по-хозяйски лежала на ее пояснице. Он имел на это полное право. Чертово право, подтвержденное актом в столичной ратуше, которое ему совсем не нужно.    Марлен была в темном винном платье из дорогого атласа. Длинные светлые волосы были собраны на затылке в объемную прическу, обнажая тонкую линию шеи. Она выглядела как королева. Даже в этом аскетичном платье без рюш, блесток и драгоценных камней, она была потрясающей. Жены высокопоставленных военных посмеивались над ее простотой, не замечая как их мужья подтирают слюни.    Общалась со всеми она, впрочем, тоже как королева – доброжелательно улыбалась, участливо кивала, ни одним жестом не показывала, что все это сборище ей тоже не по душе. А ей оно было не по душе, Леви точно знал. Она цедила уже четвертый бокал шампанского, пытаясь, видимо, отвлечься.    Он поставил свой нетронутый бокал на поднос проходящего мимо официанта и поднял глаза, поймав на себе чужой взгляд.   У колонны напротив стояла совсем молодая девчонка в светло-голубом платье, с какими-то жемчужными финтифлюшками в волосах. Она пялилась на него с такой откровенной заинтересованностью, что Леви на пару секунд натурально опешил. Дочь какого-то высокопоставленного хрена, не иначе. Тут все были чьими-то дочерьми или женами. С этими хорошо образованными скучающими девицами вечно одна и та же история – им хотелось экзотики, а нет ничего экзотичней капитана из Подземного.    Тоже мне, диковинка.    Леви фыркнул и отвернулся, краем глаза успев заметить, как она зарделась то ли от смущения, то ли от азарта.    Он перевел взгляд обратно в тот момент, когда Марлен заканчивала диалог с какой-то полной дамой в изумрудах. Она сказала Эрвину что-то на ухо, тот кивнул, и его рука наконец соскользнула с ее спины. Марлен двинулась через зал в сторону коридора, ведущего к уборным.   Леви хотел досчитать до ста. Но не выдержал на шестидесяти двух, срываясь с места в том же направлении.    Хвала тем, кто придумал отдельные уборные комнаты. Он пару раз стукнул костяшками по единственной закрытой и толкнул ее плечом после характерного скрежета замка.    Марлен в своем атласном платье стояла напротив зеркала в позолоченной, естественно, раме и вытирала салфеткой осыпавшуюся тушь. В скудном свете свечей она казалась еще более чарующей. Если бы Бог существовал в этом мире, то он точно не стал бы оформлять стихийное бедствие так.    – На тебя все пялятся, – недовольно процедил Леви.   – Не все, – весело хохотнула Марлен.    Он пересек уборную в два шага, вжал ее в холодный край мраморной столешницы и впился пальцами в талию, оставляя заломы на платье.   – Все. Каждый жирный ублюдок в этом зале уже мысленно нагнул тебя прямо в центре.    – Ревнуешь? – она вскинула бровь, и в карих радужках в отражении мелькнуло что-то до боли знакомое, насмешливо-ядовитое, от чего Леви всегда вело.    Он уткнулся кончиком носа куда-то за ухом, глубоко вдыхая запах ее парфюма.    – Вкусное шампанское? – ехидно спросил Леви.    Марлен извернулась и повернулась к нему лицом, приваливаясь к столешнице поясницей.    – Попробуй, – призывно приоткрывая губы, прошептала она.    Но знала, что не попробует.    Леви сжал ее ягодицы, притягивая к себе. Он перебирал пальцами, поднимая подол платья, желая добраться до теплой кожи без преграды.    – Только не мни, – выдохнула она. – Леви, пожалуйста, ради всего святого, не мни платье, я не смогу…   Он нехотя разжал пальцы, позволяя уже скомканному атласу скатиться по ногам.    – Так лучше?    – Не лучше, – устало выдохнула она.    Леви бегал безэмоциональным взглядом по ее лицу, задерживаясь на губах, которые он целовал лишь единожды. Невероятное упущение, если говорить по правде.    К черту.    – А так?    Он дернул ее на себя за локоть, разворачивая и придавливая спиной к стене, покрытой дорогой плиткой. Как он хотел ее себе. Всю без остатка. Без Эрвинов и Петр, без необходимости выбирать, без завистливых взглядов. Хотя, плевать на взгляды, пусть смотрят, если он сможет в этот момент стоять рядом, а она смотреть на него таким же мутным взглядом как в эту минуту.    Им обоим было недостаточно.    Карие глаза подернулись лихорадочной, слегка безумной поволокой. Ее губы приоткрылись, выпуская воздух из легких, освобождая место для так необходимого ее телу его запаха. Марлен подняла ногу и обвила ею его бедра, прижимая к себе настолько близко, что чувствовала выпуклость на его идеально отутюженных брюках. Изгибаясь змеей, она проехалась низом живота по возбужденному члену, скрытому тканью. И еще. И еще. Пока с его губ не сорвался нетерпеливый тихий стон, а тело рефлекторно не толкнулось навстречу.    Все произошло совсем не так, как в первый раз. Тогда Леви даже не отдавал себе отчет, тогда встреча после долгой разлуки была как гром среди ясного неба. Секундная вспышка, электрический импульс, пробежавший от макушки до кончиков пальцев. Сейчас он сделал это медленно, осознанно, с открытыми глазами, вскинул руку, больно сжимая ее щеки и наклоняя голову, придерживая бедро второй рукой.    Марлен перестала дышать, когда его губы были в паре миллиметров от ее. Она натурально замерла, даже моргнуть боялась, чтобы не спугнуть момент. Только в карих радужках, в полусантиметре от его, медленно расширились зрачки. Он видел это так отчетливо, что даже не нужно было заострять внимание. Расширились, поплыли, затопили все вокруг.    И в следующее мгновение она вцепилась пальцами в его плечи до побелевших костяшек.   – Так хорошо.   Он усмехнулся ей в губы и наконец прижался к ним, сразу углубляя поцелуй. У нее действительно был привкус кисловатого шампанского, чуть с горчинкой.    Он медленно провел языком по ее нижней губе так, будто пробовал что-то совсем новое, и Марлен впервые издала звук, которого он никогда от нее не слышал – что-то между мычанием и вздохом облегчения, что-то совсем беспомощное, давным-давно зародившееся в груди и просто ждавшее момента.    Это уже не просто похоть.    Это преступление.    Леви не умел целоваться так, как, видимо, должны это делать в столичных аристократических парах. Вся эта изысканность и целомудрие были ему чужды. Он умел только так – жадно, мокро, и ему все равно было мало. Он целовал ее так же, как пьют, чтобы утолить жажду в знойный день. Марлен, впрочем, тоже не церемонилась, продолжая всем телом ластиться к нему, словно кошка.    Ее пальцы скользнули вверх по шее, зарываясь в волосы и царапая кожу головы. Там точно не будет видно. Там можно.    – Если не хочешь помять – сними, – загнанно прошептал Леви в ее губы, поддевая лямку платья пальцем, стягивая ее с плеча, не дождавшись согласия.    Она и так всегда была согласна.    – У нас нет времени, – глубоко дыша в тон ему, прошептала Марлен.   – Тогда чего ты медлишь?    Марлен завела руки за спину, расстегивая ряд скрытых крючков. Атлас мягкими волнами скатился по телу, задерживаясь на округлых бедрах. Винная ткань скрывала шелковый лиф в тон, облегающий как вторая кожа, лишь подчеркивая возбужденные горошины сосков, к которым Леви с утробным рыком припал губами, обводя языком, выбивая из ее груди ответные стоны. Ткань в считаные секунды стала почти черной, намокая от слюны.    Не отрываясь от ее груди, Леви до конца стянул платье и откинул его ненужной тряпкой на столешницу рядом с раковиной. Он стоял перед ней на коленях, смотря на нее затуманенным взглядом.    Марлен смотрела на него сверху и не узнавала. Она знала Леви разного: молчаливого, злого, выпотрошенного, насмешливого, безжалостного. Но она не знала его такого – опустившегося на колени, с темными прядями, прилипшими к потному лбу, с приоткрытым ртом. И с глазами, в которых не осталось привычной ледяной корки. Все растопило, и теперь там плескалось что-то слишком мягкое. Он смотрел на нее так, как, наверное, смотрят на иконы. И от этого ей стало по-настоящему страшно.   Это точка невозврата, не иначе.   Леви, не отрывая глаз от ее, мягко коснулся губами кожи на животе, совсем рядом с кромкой белья.     Это было чертовски приятно, видеть ее такой. Хотя бы на эти несколько минут она принадлежала только ему. Ни Эрвину, ни тем зажравшимся рожам, которые весь вечер облизывали ее сальными взглядами. Никто и представить себе не мог, какая она на самом деле. Отзывчивая, просящая, чертовски пьянящая. Ничего общего с той фарфоровой куклой, которую все видели в зале.    Никто не знал, что она пахла жасмином. Как же охуенно.    Он подцепил тонкую ткань двумя пальцами и медленно потянул вниз. Шелк скользнул по бедрам, пока он не оказался у самых лодыжек. Леви аккуратно высвободил обе ее ступни, с каким-то нездоровым благоговением, разводя ноги шире.   Марлен глухо застонала и ударилась затылком о плитку. Прическа, которой, казалось, уже пора было поставить свечку за упокой, выдержала все ее судорожные метания. Сама она уже не выдерживала. У нее тряслись колени. Беспокойные пальцы в его волосах то сжимались, то разжимались. У нее, кажется, тряслось вообще все.   Она была мокрой с того момента, как он только вошел в эту чертову уборную, и сейчас, когда он развел ей ноги, это стало унизительно очевидно. Леви неторопливо, почти лениво, провел пальцами по влажной промежности.   – Пожалуйста, прекрати, – задушенно пискнула Марлен, с трудом проглатывая комок в горле. – Иди сюда, – она потянула его наверх, впиваясь ногтями в плечи.   Он послушно выпрямился, почти навалившись на ее обнаженное тело. Она сама потянулась к его ремню, расстегивая пряжку дрожащими пальцами. Это оказалось сложнее, чем когда бы то ни было, руки не слушались и были абсолютно ватными.    Они выдохнули в унисон, стоило Марлен провести сжатыми в кольцо пальцами по твердому, горячему члену.    – Тише, – выдохнул Леви, перехватывая ее запястья и закидывая их над головой, прижимая к стене. – Не суетись.   – У нас мало времени, – повторила она излюбленную фразу, подаваясь бедрами вперед, когда почувствовала, как головка проехалась по влажной коже, не входя.    Леви не торопился, проникая медленно, так, чтобы она чувствовала каждый миллиметр. С ее губ сорвался тихий, надрывный всхлип, который он поймал губами, жадно проникая языком в рот.    Марлен видела, как серые радужки напротив подернулись поволокой. Как ноздри раздувались, он изо всех сил держался, чтобы не сорваться на привычный бешеный ритм.    – Двигайся, – хрипло прошептала она, пытаясь дернуть бедрами, чтобы хоть чуть-чуть унять зудящее желание. – Пожалуйста.   – Подожди, – он опустил голову, глубоко дыша, сдерживая рвущийся наружу пожар в груди. – Секунду. Слишком…    Действительно, слишком. Все это было слишком.    Он толкнулся раз, еще и еще, и увидел, как она уплывает, откидывая голову назад. Леви целовал ее между толчками везде, где мог дотянуться – в шею, в ключицу, в уголок губ. В губы. Возвращался к ним каждые несколько секунд, словно пытался увериться, что они никуда не делись.    – Не закрывай глаза, – прошептал он ей в губы.   Она открыла тяжелые веки, пытаясь сфокусироваться. Он смотрел прямо на нее, и зрачки, некогда серые, стали почти черными. Это было ей знакомо, это она уже видела. Но было еще что-то, что было в новинку. Что-то, что заставило ее больно сглотнуть.   За дверью послышалась дробь женских каблуков и карикатурное пьяное хихиканье.    – Тише, – выдохнул Леви, услышав как она застонала, когда хихикающее нечто на каблуках было слишком близко к ним.   Ее тело напряглось, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Еще чуть-чуть. Буквально, пара движений. Леви прижался к ее губам, лишь бы ее вскрик не был слышен снаружи, а он был бы слышен.    Леви подхватил Марлен под оба бедра, когда почувствовал, что ее, расслабленное после оргазменной судороги, тело начало скатываться по глянцевой, невероятно дорогой и уникальной в своем роде, плитке.    Его выдержки хватило на несколько толчков. Стало слишком влажно. Слишком чувствительно. Слишком, почти нестерпимо, хорошо.   Он стоял пару минут, удерживая ее на весу, упираясь лбом в плечо и тяжело дыша, и только после мягко опустил на пол.    Марлен начала суетливо одеваться, заламывать руки, пытаясь застегнуть крючки на спине. Недовольно шипела, когда не попадала. Выдыхала, начинала заново.    – Дай, – произнес Леви, вставляя ремень в шлевки.    Она смотрела на его сосредоточенное лицо в отражении зеркала. Пальцы уверенно застегивали крючки один за другим, как будто случайно задевая оголенную кожу. Один, второй, третий. Перед последним он склонился и провел кончиком носа за ухом.    – Кстати, та девчонка в голубом платье, – безэмоционально произнесла Марлен, изо всех сил удерживаясь от того, чтобы не фыркнуть. – Я выцарапаю ей глаза, если она не прекратит.   Леви недовольно цокнул языком, поправляя ворот рубашки и галстук, который он завязывал с утра не менее получаса, пока ему на помощь не пришла Ханджи.     – Обязательно передам ей.   Им потребовалась минута, чтобы разойтись. Всего минута, чтобы сделать вид, что они почти чужие друг другу люди.   Выходя из уборной, он едва не сбил с ног ту самую девицу в голубом. Она злобно шипела и промакивала салфеткой расползающееся мокрое пятно на платье. Леви смерил ее скучающим взглядом и еле слышно усмехнулся, приподняв один уголок губ. Неуклюжесть тут была ни при чем.   В зале по-прежнему было слишком много света и слишком много позолоты. Эрвин по-прежнему изображал счастливого мужа и успешного командира, неизвестно, кого больше. Его ладонь по-прежнему лежала на ее пояснице. По-прежнему, по праву.    Леви взял с подноса проходящего мимо официанта бокал игристого вина, выпил его залпом, не поморщившись, и поставил пустой бокал обратно.   Кислая дрянь. Как и весь этот блядский вечер.    На ее губах оно было вкуснее.  

 

 

***

 

    Он так и не научился говорить ей «нет», когда дело касалось не принципиальных вещей. А ночная прогулка у озера не была чем-то существенно принципиальным.    Небольшое озеро находилось в паре километров от штаба, спрятанное в глубине перелеска. Оно было совсем маленькое, издалека почти игрушечное.    Марлен расстелила брезент под широкой кроной вековой сосны. Леви, остановился в десятке метров, опустив руки в карманы брюк, невольно любуясь картиной почти пасторальной. Она лежала на брезенте, приподнявшись на локтях, и рассматривала черную водную гладь.    Она была невероятно красива всегда, но сейчас, вдали от бездушных стен штаба и чужих взглядов, она казалась особенно волшебной.    – Долго будешь там стоять? – откинув голову назад, спросила Марлен.    Леви медленным шагом подошел к ней, не садясь.    – Ты украла эль? – изогнул бровь он, когда увидел лежащие рядом с ней две бутылки из темного стекла.    – Не украла, а взяла, – хмыкнула она. – У меня есть некоторые привилегии, знаешь ли.    Она подвинулась и приглашающе похлопала ладонью по месту рядом.    – Пользуешься именем мужа, чтобы достать пойло?    – Тоже думаешь, что это апогей семейной жизни?    Эль был полным дерьмом – теплый, приторно сладкий, но оставляющий горькое послевкусие на языке. Или ему уже просто горчило всегда.    – О чем думаешь? – нетерпеливо спросила Марлен через десять минут молчаливого созерцания обсидиановой глади, в которой отражались неестественно яркие звезды.   Леви сделал щедрый глоток и недовольно поморщился.    – О том, что раз уж ты прикрываешь воровство фамилией Смита, то могла бы выбрать что-нибудь получше, чем это, – он качнул бутылкой и посмотрел на нее на просвет. – И о том, что завтра мы будем чесаться как шелудивые псы. Это место кишит комарами.   Марлен тихо засмеялась. Не так как обычно язвительно, а мягко обволакивающе и тепло.    – Так? – она почесала его плечо, царапая ногтями через ткань кофты. – Или так? – пальцы переметнулись куда-то в область ребер.   Леви дернулся, чуть не расплескав содержимое бутылки.    – Ну надо же, – Марлен кровожадно улыбнулась, блеснув глазами. – Капитан «Лучший в борьбе с титанами» боится щекотки, ну и ну.   Он едва успел отставить бутылку, когда ее пальцы вновь прошлись по его ребрам, вызывая неконтролируемые судороги.    – Ну все, прекрати, – но кажется ее запал уже невозможно было остановить.    Они катались по земле, и, если бы не заливистый женский хохот, со стороны можно было подумать, что они дерутся.    – Тебе что, пять? – ему удалось поймать ее запястья и прижать их к земле, садясь на нее верхом.    Она смотрела на него снизу, вздернув подбородок. Раскрасневшаяся, взлохмаченная, с этой своей невыносимой ухмылкой. Леви в очередной раз поймал себя на мысли, что понятия не имеет, как справляться с этим стихийным бедствием. Ее невозможно предсказать, ее невозможно контролировать, ее невозможно игнорировать. И нужно ли вообще?    – Так о чем ты думаешь на самом деле? – успокоившись, спросила она, отпивая из бутылки, чтобы смочить горло. – В глобальном смысле.   Леви усмехнулся. Вся его жизнь теперь, если вычеркнуть из нее тренировки, титанов и Разведкорпус, сводилась к тому, чтобы думать о том, как выпутаться из того клубка, в котором он запутался как котенок.    – Ни о чем.    – Не думал, что будет после?    – После чего?    – После всего, – пожала она плечом. – После титанов.   – То есть никогда?    Леви вздохнул. Она всегда умела спросить какую-нибудь херню, умела возвращать его к тому, от чего он предпочел бы отмахнуться.   – Ну, а если бы у тебя была возможность помечтать, – Марлен вернулась к созерцанию неба, находя известные ей созвездия. – Что бы ты хотел?    – Дом, – коротко сказал он, и в груди неприятно кольнуло.    У него никогда не было дома. Сначала комната в борделе, потом комната у Кенни, потом комната у Фарлана, потом казармы штабов Разведкорпуса. И ни одно из этих мест он не мог назвать домом. Просто место, где он спал.    – Просто дом? И все?    – Семью и дом, – уточнил он, прикрывая глаза. Разум подкидывал кадры из возможной жизни без титанов, без службы.   – А я? – деланно обиженно выпятив нижнюю губу, спросила Марлен.    – А ты навсегда останешься женой человека, которого я предал, – он нервно ковырял этикетку на бутылке, подцепляя уголок ногтем.    Марлен допила остаток эля и отставила бутылку. Помолчала минуту, глубоко вдыхая носом.    – А если не останусь? – она редко говорила серьезно, даже сейчас это походило на нелепую шутку.   Леви не ответил. Только мотнул головой, отгоняя от себя калейдоскоп картинок из призрачного будущего. Почему-то у маленькой девочки, сидящей на его плечах, были светлые волосы и карие глаза.        Они возвращались к штабу по очереди, проведя остаток времени в безмолвии. Он вошел в замок, когда небо уже окончательно посерело, а первые лучи окрасили каменные стены в бледно-розовый. В коридорах было тихо, только где-то вдалеке гремел посудой дежурный по кухне. Леви двигался бесшумно, по привычке обходя особенно скрипучие доски.    Он не ожидал, что кто-то будет в коридоре в такой час.   Петра в пижаме, растрепанная после сна, вышла из общей уборной. Она обернулась, услышав шаги, и на ее лице отразилась смесь облегчения и сонного недоумения.   – Леви? – зевнув, спросила она. – Где ты был?   – Не спалось, – бросил он, не останавливаясь. – Гулял.   – Всю ночь?   – Всю ночь.   Она молчаливо двинулась за ним, дойдя до двери в его комнату.    – Ты мог простудиться, – сказала она, проводя рукой по холодному плечу.    И тут его накрыло. Иррациональная злость накатывала волнами. Он не должен был злиться, Петра не сделала ничего плохого, она вообще никогда не делала ничего плохого, но именно это его и бесило. Ее чистота и абсолютная слепота. То, как она смотрела на него с безусловной, преданной нежностью, не замечая, что от него за версту разит чужой женщиной и враньем.   – Со мной все в порядке, – отрезал он сухо. – Я не ребенок, Петра. Не нужно проверять, дышу ли я по ночам.   Она отступила на шаг, растерянно моргая.   – Я просто волновалась. Это же нормально – волноваться за того, кого любишь?   Любишь. Он хотел заорать, схватить ее за плечи, тряхнуть как следует: «Оглянись. Раскрой свои глаза, черт возьми». Но он должен был сказать это не так. Нужно было просто подобрать момент. Поэтому все, что ему оставалось это молчать и злиться на нее за то, что она не видит, и на себя за то, что он такой, какой есть, и, кажется, любит другую.   – Да, прости, – холодно сказал он, обходя ее. – Я пойду, попробую поспать.    – Спокойной ночи, Леви.  

 

 

***

 

    – Я думала, ты у милашки Петры, – язвительно, как и всегда, когда речь заходит о Рал, протягивает Марлен, заходя в столовую и обвивая руками со спины шею Леви, сидящего во главе стола. Глубокой ночью в их распоряжении был почти весь замок, но даже зная, что в штабе не принято шастать после отбоя, они старались быть начеку.    Он пьет чай с ромашкой, привычно держа кружку за ободок. Ханджи когда-то говорила, что ромашка успокаивает, а ему, черт возьми, неплохо было бы успокоиться. Он стал слишком неспокоен, как бы ни пытался доказать самому себе обратное.    Дерзкое «Не подходи ко мне больше» перестало иметь хоть какой-то смысл, когда той же ночью аристократически тонкие пальцы Марлен путались в волосах Леви, который после очередной перепалки разложил ее на своей кровати и, кажется, был нацелен показать ей гребаные звезды, стоя перед ней на коленях.    – Не начинай, – отмахивается Леви.   Марлен наливает себе стакан прохладной воды и садится на соседний стул, обнимая притянутые к груди колени. В ночном халате, с неопрятным пучком на голове, без маски надменности и насмешки она кажется Леви… прекрасной. Она давно стала для него прекрасной. И дело даже не в красоте или складной фигуре. В последнее время их безудержный, сносящий крышу секс все чаще начали разбавлять разговоры, и, поразительно, но она оказалась воспитанной, начитанной и интересной девушкой, с хорошим чувством юмора. Она могла поддержать практически любую тему, интересовалась даже тем, что не должно интересовать обычных гражданских девушек. Она все еще была исчадием, но он все реже в мыслях называл ее хоть как-то кроме имени.   Леви слишком рано потерял мать, и всю жизнь, сам того не осознавая, тянулся к чему-то, что могло закрыть брешь. Леви любил Петру, но как-то не по-настоящему. Он позволял любить себя, как бы паршиво это ни звучало. Он принимал ее заботу, ее нежность, ее тепло. С благодарностью, но без особого трепета. Петра была доброй, светлой и совершенно недостаточной для того, чтобы разбудить в нем то, что он сам считал отмершим. Тепло, которое дарит Петра успокаивающее и убаюкивающее.    Марлен же не из тех, кто мог бы заменить ему материнскую любовь. Она была сносящим все на своем пути ураганом, даже когда, как сейчас, визуально была спокойной и кроткой. Она не дарила убаюкивающее тепло, подобно Петре, она сжигала плоть до костей. Ее тепло дразнило, било под дых, оно не пело колыбельных – оно орало дурниной.    И оно заставляло чувствовать себя живым.    От этого осознания становилось так легко и тошно одновременно. Он погряз в этом по уши.    Он по уши влюбился. И влюбился давно.   – Я больше не хочу, – кружа донышком фарфоровой чашки по столешнице, произносит Леви сухо, – так.    – Как так? – Марлен непонимающе, даже слегка насмешливо, приподнимает бровь.   – Через ненависть, через оскорбления, через боль, – он озвучивает то, что беспокоило его с первого дня, потому что все это выглядит нездорово. – Чувствую себя садистом, когда наказываю тебя за твой грязный рот.    – Тебе не нравится мой рот? – Марлен усмехается. – Ты никогда не жаловался.    – Ты поняла, о чем я.   – Хочешь трахаться под одеялом с закрытыми глазами? – она отпивает глоток воды, смочив пересохшие губы. – Извини, но это не совсем в моем вкусе.    Леви устало сжимает переносицу двумя пальцами, обреченно вздыхая.    – Я не об этом, – закатывая глаза, произносит он. – Я не собираюсь трахать тебя под одеялом, но и ассоциировать секс с наказанием я не хочу.    – Леви, ты же, надеюсь, понимаешь, что я не думаю так на самом деле, когда говорю все это? – она говорит тихо, нервно заламывая пальцы. – Это просто… слова. Как нарушение табу, знаешь? Ты как с цепи срываешься после этого.   – Я сорвался с цепи из-за твоих слов один раз, – признается он, опустив глаза. – В остальном это было просто желание. Это давно переросло злость.    – Ладно, – Марлен расплывается в улыбке, наблюдая, как прежде озадаченное лицо Леви становится спокойным и мягким. – Хорошо. Давай попробуем.   Он в полной тишине моет свою чашку, вытирает руки о вафельное полотенце и подходит к неуклюже сидящей на стуле Марлен, которая продолжает обнимать острые колени.    – Не расслабляйся, – он больно сжимает ее щеки, наклоняясь слишком близко. – Я не забыл, что ты ненасытная сука, – он небрежно мажет губами по скуле. Наверное, это уже не искоренить.    Перед тем, как покинуть столовую, Леви крепко сжимает латунную ручку двери и оборачивается через плечо.   – После миссии я поговорю с Петрой, – безапелляционно заявляет он. – А ты с Эрвином. Понятия не имею, чем все это закончится, но меня все это окончательно заебало.   Он выходит из столовой, тихо прикрывая за собой дверь, не дождавшись ответа.       

***

 

    В тот вечер она была дежурной по кухне. Она стояла у глубокой раковины, намыливая гору грязных тарелок. Все уже разбрелись по комнатам, тишину замка прерывало только плескание воды.   Это всегда казалось ему странным. Он достаточно хорошо ее узнал, чтобы перестать считать ее изнеженной аристократкой, но это все равно казалось странно непривычным, потому что она никогда не отлынивала. Другие офицерские жены, окажись они в штабе, нашли бы сотню-другую причин увильнуть от грязной посуды и липких столов. Марлен же молча закатывала рукава, закалывала волосы повыше и работала без демонстративного страдания.    Леви остановился в дверях, наблюдая за ее монотонными движениями, за тем, как она машинально убирает прядь, спадающую на лоб тыльной стороной ладони. Он все чаще ловил себя на том, что стал любоваться ею без намеков. Просто потому что это она.    Он молча убрал спавшую на глаза прядь ей за ухо и мягко провел пальцами по шее, вызывая ее улыбку.    – Ты что-то хотел, капитан? – спросила Марлен, не оборачиваясь на него, чувствуя, что он облокотился поясницей о столешницу на расстоянии вытянутой руки.   Хотелось ближе. Хотелось не скрываясь.    – Почему ты выбрала меня? – спросил Леви, нервно поглаживая ободок кружки, в которой осталось несколько глотков остывшего, никуда не годящегося, чая.   – Опять? Ты же уже спрашивал, – она замерла с грязной тарелкой в руках.   – Тогда ты отшутилась, – он мотнул головой. – Я про другое. Ты умная, достаточно, чтобы просчитать риски. Ты знала, что я с Петрой, что я – правая рука твоего мужа. Что мой чин и мое происхождение – это мина, на которой ты сама можешь подорваться, если все вскроется. И ты все равно полезла.   Марлен привычно хмыкнула и пожала плечами.   – Думаешь, я выбирала головой?    – Я склонен думать, что ты никогда ничего не делаешь просто так. Даже когда изображаешь безмозглую стерву.   – Я не выбирала тебя как выгодную партию, если ты об этом. Я вообще не выбирала. Просто ты меня видел.    – И это все?   – Ты не представляешь, каково это – быть невидимкой в собственной семье, потом в браке. Эрвин хороший человек, но… Правда, я его уважаю. Он смотрел, но не видел. Да и, никто не видел, если говорить по правде. Для всех я жена, они даже глаз поднять боятся. Ты был единственным человеком, который не пытался извлечь из меня выгоду. Ты просто бесился, но продолжал видеть меня, а не дополнение. А это... знаешь ли, подкупает.   – Это самый идиотский критерий выбора, который я слышал.   Она хотела ответить что-то колкое, но язык не повернулся.    – Ты бы правда все разрушила ради меня? – спросил он тихо.   Марлен подняла на него глаза, кривя губы в улыбке.   – Ты не понимаешь или хочешь, чтобы я озвучила?       

***

 

    После миссии Леви не поговорил с Петрой. Он вообще теперь никогда с ней не поговорит. Марлен узнала все от Эрвина, потому что Леви по возвращении не выходил из комнаты, и даже через дверь источал нежелание видеть кого-либо.    – Иди уже, – бросает Эрвин, когда ее мельтешения по их комнате начинают вызывать пульсирующую боль в виске. – Я еще долго не усну.   Она поднимает на него испуганный взгляд. Он догадался, вряд ли знает наверняка, но он всегда был настолько чутким, что не мог не понять. Просто она все это время жила в мире, обособленном от реальности.    – Потом поговорим, потому что ваша связь уже не терпит отлагательств, – бросает он ей в спину.    Марлен дергает головой в каком-то подобии кивка и спешно выбегает из комнаты, не заботясь о конспирации. Больше нет тех, перед кем стоило прятаться. А остальным… а остальным поебать, как выразился Леви однажды.    Впервые она стучит, такого не случалось раньше. И все равно входит в комнату, не дождавшись ответа.   В комнате непривычно темно, даже свеча, которая непременно была свидетелем их бессонных ночей, не горит. Сгорбленная фигура Леви сидит на краю кровати, в полном обмундировании. Он даже не снял куртку с нашивками крыльев свободы. В комнате стоит тошнотворный застоявшийся металлический запах, Марлен не сразу находит его источник, но когда понимает, ее руки начинают мелко дрожать. Он не поднимает головы, когда она закрывает дверь на замок. Он вообще никак не показывает, что заметил ее появление, но она точно знает – он заметил. Леви замечает все.   Пройдя вглубь комнаты, она приоткрывает форточку, сидеть в окружении этого смрада невозможно.   – Уйди, – хрипло говорит Леви, не поднимая головы.    Конечно, сильнейший не хочет, чтобы кто-то видел мгновения его слабостей. Уже завтра он будет в строю, наденет маску хладнокровного макиавеллиста, подобно Эрвину, перевернет страницу и продолжит жить дальше. Но сейчас нужно переболеть.     Она подходит к нему, опускается на колени перед сгорбленной фигурой, усаживаясь между его разведенных колен. Запрокидывает голову, пытаясь поймать его взгляд, но он смотрит в пол, куда-то в точку между ее коленом и носком собственного сапога.   Его костяшки разбиты, покрытые уже высохшей кровяной коркой.    – Уйди, – повторяет он еле слышно, когда чувствует прикосновение теплых губ к разбитой коже.    – Нет, – также тихо отвечает она и прикасается лбом к его руке.    Только почти обессиленная ладонь, которая путается в волосах на ее затылке говорит о том, что он сам в глубине души не хочет, чтобы она уходила.    Она не говорит ничего. Ему сейчас не нужны слова утешения, и это, пожалуй, единственное, что она знает наверняка. Любая ее фраза прозвучит или пусто, или фальшиво. Она не может разделить его скорбь, но может дать чуточку тепла, которое так ему нужно. Поэтому она просто держит его руку у своего лба и молчит.    Проходит минута, или пять, или полчаса. Она не знает точно, время расплылось и утратило четкие очертания. Она чувствует только, как медленно согреваются под ее кожей его ледяные пальцы.   – Я раздену тебя, – с ноткой заботы говорит Марлен, отстраняясь. – Хорошо?    Он слабо кивает, но не делает ни одного движения навстречу.    Куртка задубела от высохшей на ней крови, Марлен аккуратно сняла ее, успокаивающе гладя по плечам. Кожаных ремней бессчетное множество, и она, признаться, понятия не имеет, как правильно их снимать, поэтому действует по наитию.   – Отклонись чуть-чуть назад, – расстегивать ремни на груди, которая была почти прижата к коленям, было задачей невыполнимой.     Он мутным взглядом наблюдал за тем, как порхают ее пальцы, стягивая ремни, рубашку, ботинки.    – Хочешь сходить в душ? – спросила она, оставляя легкий поцелуй на щеке.    Он продолжает упрямо молчать, наверное, это значит нет. Или да. Или нет. Кажется, она начинает паниковать.    – Ладно, – она нервно выдыхает и зачесывает волосы назад, оглядываясь по сторонам. – Ладно, завтра.    Черт, она никогда не видела его таким, она даже не знает, что делать. В небольшом платяном шкафу она находит футболку и свободные штаны, пахнущие мылом, как и вся его одежда.    – Поднимись на секунду, – шепчет она, берясь за его ремень на брюках.   Она стягивает с него пропитанные грязью штаны без намека на то, что это тело, к которому она прикасалась сотнями других способов. Сейчас это просто Леви, усталый и надломленный, и ей нужно уложить его спать. Он ложится на край, поворачиваясь лицом к окну. Она обнимает его со спины, желая словно коконом закрыть его от всего мира.    – Шшш, я здесь, – шепчет она, гладя его по голове. – Я никуда не уйду, слышишь?    Он не отвечает. Но его ладонь находит ее руку, лежащую у него на груди, и накрывает ее сверху, переплетая пальцы. Он горячий, несмотря на то, какой холодной была его ладонь.   – Я люблю тебя, – хрипло шепчет Марлен, находя губами выпирающий позвонок на шее, такой же как ее, который он иногда кусал до искр из глаз. – Люблю тебя, – она хаотично водит носом по коже, вдыхая такой родной аромат его тела. – Боже, как сильно я тебя люблю.      

***

 

    Марлен возвращается в их с Эрвином комнату лишь под утро, ни на секунду не сомкнув за ночь глаз, даже тогда, когда дыхание Леви выровнялось и ему удалось уснуть. Она продолжала ласково гладить его по голове и касаться губами всего, до чего могла дотянуться, бормоча о том, как любит.    – Как он? – Эрвин тоже не спит, встречая рассвет в кресле у окна.    – Дерьмово, – отвечает Марлен, залезая на кровать, в надежде поспать хотя бы час.    – Он будет в норме, – говорит Смит, зная его как свои пять пальцев.    Она рассеянно кивает и отворачивается к стене, подпихивая ладонь под щеку. Эрвин ложится рядом.    – Я не дам развод, вы же это понимаете? – устало произносит Эрвин.    Марлен невесело усмехается, приподнимаясь на локте. Вероятно, ей не удастся поспать этой ночью ни минуты.    – До сегодняшнего дня я даже не думала, что ты знаешь.    – Несложно догадаться, – пожимает плечами Смит.    – Как?    – Ну, для начала, ты не всегда выжидала, пока я усну, точнее, почти никогда не выжидала, – Эрвин не сводит глаз с облупившегося потолка, сложив руки на животе. В его голосе нет ни тени ревности или обвинения, но в груди Марлен все равно завязывается комок вины.    – И ты просто...   – Ничего не говорил? – заканчивает за нее Эрвин, чуть заметно улыбаясь уголками губ. – А что я должен был сказать? Вы оба – взрослые люди. По крайней мере, формально. К тому же, – он делает паузу, подбирая слова, – после того как я рассказал тебе о себе, я чувствовал себя в некотором роде... обязанным. Ты дала мне возможность сохранить лицо, положение, все то, что позволяет мне заниматься моим делом, не требуя ничего взамен. У тебя тоже есть потребности.    Марлен садится на кровати, подтягивая колени к груди, как делала всегда, когда чувствовала себя уязвимой. Эрвин остается лежать, закинув руку за голову и глядя в потолок.   – Обязанным, – хмыкнула она, – Обязанность не равноценна позволению трахать свою жену за спиной, – горько произносит она.   – Справедливо, – соглашается он. – Однако, когда я понял, что это именно он... – он замолкает.   – Что? – она поворачивает голову, пытаясь разглядеть его лицо в предрассветных сумерках.   – Я решил, что из всех возможных вариантов этот – наименее хреновый, – спокойно поясняет Эрвин. – Если бы кто-то другой... – он садится, откидываясь на спинку кровати. – Если бы кто-то другой посмел прикоснуться к тебе, я бы, вероятно, сломал ему шею. Не потому, что я тебя люблю в романтическом смысле, ты знаешь. А потому, что ты – моя семья. Пусть и не совсем в традиционном понимании.   Марлен чувствует, как к глазам подступают слезы. Она не плакала с того самого дня, когда мать сказала ей, что политический брак – это все, на что она может рассчитывать как женщина ее положения. Но сейчас, слушая Эрвина, она ощущает странное, почти забытое чувство – быть ценной не за статус, не за красоту, а просто потому, что она – это она.   – Ты поэтому никогда не подавал виду? Даже когда мы стали... неосторожными?   – Отчасти, – Эрвин потирает переносицу двумя пальцами.    Марлен вопросительно изгибает бровь.   – Леви... он никогда не жил для себя, вся его жизнь – это борьба и служение. Он так долго был оружием, что разучился быть человеком. А потом появилась ты, – Эрвин смотрит на нее с какой-то странной, почти отеческой нежностью, – и он изменился.   – Ты использовал меня как терапию для своего лучшего солдата? – с усталой иронией в голосе спрашивает она.   – Ты не видела его взгляд до тебя. А я видел его каждый день. А теперь... он смотрит в будущее. Возможно, даже представляет его.   – Ты все равно невыносим, – невесело усмехается она.   – Знаю, – кивает он. – Он говорит мне это регулярно.   Они сидят на кровати бок о бок, пожалуй, впервые после той ночи, когда должны были консумировать брак. Муж и жена, которые никогда не были друг другу мужем и женой в полном смысле этого слова, но, возможно, были чем-то большим. Союзниками.    – Ты сказал, что не дашь развод, – вспоминает она. – Почему?   – Извини, но развод уничтожит все. Ты должна это понимать. Политический альянс с севером, финансирование Разведкорпуса, мою репутацию. Нас просто сотрут в порошок. Власть, военная полиция, центральная пресса – они только и ждут повода. Если я дам тебе развод, к следующему месяцу у нас не будет ни медяка на снаряжение и ни одного союзника в столице.   Марлен медленно кивает, сдерживая недовольство. Она всегда понимала это. Просто где-то глубоко надеялась, что существует другой выход.   – А еще, – добавляет Эрвин чуть мягче, – если я дам развод, ты выйдешь за него. Не сегодня, так завтра, это неизбежно.    Она задерживает дыхание.   – Муж аристократки не может быть действующим солдатом, особенно капитаном ударного отряда. Это противоречит всем нормам, ты же знаешь. Не думаю, что он будет рад отстранению.   – Я не... я не думала об этом, – честно признается она.   – Почему, по-твоему, он продолжал эту нелепую комедию с Петрой?   – Потому что... – она замолкает, потому что правда слишком горька, чтобы произносить ее вслух.   – Потому что если бы прекратил, это значило бы, что он выбрал себя, – заканчивает за нее Эрвин. – А Леви не умеет выбирать себя. Вся его жизнь – это отказ от себя во имя долга. Он бы никогда не позволил себе иметь то, чего хочет по-настоящему, если цена этого – разрушение всего.   Марлен утыкается лбом в колени и глубоко, прерывисто вздыхает.   – Тогда какого черта ты позволял все это? – глухо спрашивает она. – Если ты знал, что мы обречены?   – Я не говорил, что вы обречены, – поправляет Эрвин. – Я сказал, что не дам развод. Это разные вещи.   Она поднимает голову и смотрит на него с недоверием.   – Что ты задумал?   Эрвин улыбается уголком губ.   – Рано или поздно начнется гражданская война, но любые войны заканчиваются. Многое изменится. Старые альянсы потеряют силу, новые – возникнут. Положение аристократии может претерпеть значительные изменения, особенно если ключевую роль в победе сыграет человек из Подземного города, ставший капитаном. Ты понимаешь, о чем я?   Она смотрит на него, широко раскрыв глаза, начиная осознавать масштаб его замысла.   – Ты планируешь настолько далеко вперед? – как они вообще могли так наивно полагать, что Эрвин ничего не узнает. Он, кажется, имел уникальный навык, знать обо всем задолго до.   – Я командующий Разведкорпуса, – пожимает плечами Эрвин. – Думать на десять шагов вперед – моя обязанность, – он по-отечески потрепал ее по голове. – Поспи хотя бы пару часов, я не буду тебя тревожить.    Она возвращает голову на подушку, подпихивая ладонь под щеку и задумывается о том, что впервые за долгое время она чувствует не вину, не стыд, не страх разоблачения, а нечто иное.   Что-то похожее на надежду.      

***

 

    Ни проваленная миссия, ни бесчисленное количество мертвецов, которые, по ощущениям, до сих пор остались с Разведкорпусом – бестелесными, но такими натурально ощутимыми, ни напряженная атмосфера, казалось, были не в силах остановить жизнь, заставить хотя бы недолго замедлиться и выдохнуть. Бесстыжее, ослепительное солнце, обладающее сомнительным чувством юмора, заливало своим светом поле за штабным замком.    Стирка никогда не была ее обязанностью, но после миссии все смешалось, каждый помогал чем мог, пытаясь закрыть бреши, образовавшиеся в бытовых вопросах. Марлен без пререканий взяла на себя то, на что хватило сил. Полоскаться в мыльной воде в разы приятнее, чем убирать конюшни, хотя вряд ли бы хоть кто-то об этом заикнулся.    Мокрые простыни тяжело провисают под собственным весом на натянутых бельевых веревках. Она тянется за следующей, когда краем глаза замечает движение слева. Леви идет к ней через двор совсем бесшумно, он умел передвигаться так, чтобы никто не заметил, но Марлен замечала всегда, буквально, чувствовала его кожей. Несколько дней они не пересекались, несмотря на близость комнат. Леви погряз в бюрократической работе – рапорты, письма родственникам, а она просто дала время успокоиться.    Он подходит молча и берется за противоположную сторону белой ткани, которую она держит. Тянет на себя, расправляет, идеально подгоняет уголки, чтобы заломы на высохшем белье были ровными. Свое он всегда стирал сам, не доверяя никому – ни новобранцам, ни девушкам из соседней деревни, которые за небольшую плату могли помочь по хозяйству. Словно, если он сделает все идеально, то все в этом чертовом мире останется в порядке. Но ни начищенные до блеска сапоги, ни накрахмаленная форменная рубашка, ни чертовы простыни не даруют ощущения порядка. Порой этого недостаточно.   В окнах штаба за их спинами кто-то изредка проходит мимо стекла, но никому нет до них дела. После провальной миссии в штабе вообще как-то непривычно тихо.   – Эрвин знает, – нахмурив брови сказала Марлен, прерывая затянувшуюся тишину. – О нас.    Она ждет хоть какой-то реакции. Какой угодно – ругательства сквозь стиснутые зубы или наводящих вопросов. Но Леви молчит, просто берет следующую наволочку из медного таза, расправляет и перекидывает через веревку.    – Очевидно, догадывался давно, – цокнул он языком, даже не поднимая глаз, когда Марлен потеряла всякую надежду на его ответ.    – Он не даст развод, – продолжает она, потому что тишина становится похожей на муку. – Но, в целом, он не против… нас.   Слабая, неуклюжая попытка добиться от него слов, что все еще есть это «мы». Но она чувствует приближающуюся бурю, казалось, даже птицы затихли и спрятались.    Леви наконец поднимает на нее глаза, выцветшие на солнце до почти прозрачного.   – Мне нужно время, – честно и без утаек признается он. – Это не относится к тебе, просто…   Марлен кивает. Это было ожидаемо – Леви слишком долго душил чувство вины, которое изо дня в день преследовало его, подпитывало несмолкающую тревогу. Было глупо надеяться, что смерть Петры, с которой он мысленно пытался объясниться сотни раз, послужит толчком.   Леви ждал хоть какого-то просвета, пусть стыдного, горького, но облегчения. Но Петра ушла, оставив после себя только тьму, пожирающую изнутри и похрустывающую костями. Совесть теперь не соглашалась на уговоры, став одновременно и обвинителем, и судьей. Не перед кем теперь оправдываться, не у кого вымаливать прощение, некому смотреть в глаза и пытаться объяснить ту совершенную грязь, которая теперь казалась не изменой даже, а предательством.    – Я понимаю. Хорошо, – не понимает, не хочет понимать, даже пытаться не будет, но принимает. – Хорошо.   Они продолжают молча развешивать постиранное вместе – он на своей стороне, она на своей, между ними белая стена из хлопковой ткани. И эта стена теперь кажется бетонной. Иногда он задерживает руку дольше обычного, когда она протягивает ему прищепку, но теперь эти касания не вызывают трепет. Они вызывают только горечь на языке.   Марлен моргает, прогоняя то, что подступило к глазам, и тянется за следующей наволочкой.      

***

 

 

 

– Это что? – недоверчиво изгибает бровь Марлен, всматриваясь в поблескивающую на свету связку ключей на кожаном ремешке.   – Ключи от квартиры в Митрасе, – тихо отвечает Эрвин.    – И зачем они? – фыркает Марлен, начиная понимать, к чему ведет ее муж.    – Ты переезжаешь, – его серьезное лицо и гордо расправленные плечи говорят о том, что это не шутка. Он стоит у окна в дорожной куртке, а если не снял ее, то он ненадолго – заехал на пару часов между поездками. Возможно, он здесь именно для того, чтобы всучить ключи. – Становится небезопасно. Тебе лучше в этом не участвовать.    – Смешно, – скривилась Марлен.    – Я серьезно, – продолжает он. – Поживешь там пару месяцев, может до зимы.    – Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?   – Прекрасно понимаю.   – Жена командующего тихо переезжает в столицу после проваленной миссии и именно в тот момент, когда на Разведкорпус точит зуб вся столичная верхушка, – она кривит губы в горькой усмешке. – Это даже не похоже на бегство. Это и есть бегство.   Эрвин наконец оборачивается, и солнце, бьющее поверх верхушек деревьев, контрастно подсвечивает его пшеничные волосы.    – Говори уже, – устало говорит он.    – Я никуда не поеду, – скрещивает руки на груди Марлен.    – Что-то еще?    – Этого мало?    – Недостаточно. Мне нужен свой человек в столице в то время, когда у меня нет возможности присутствовать. Считай это командировкой, – по-солдатски сухо отчитался Смит.    Свой человек. Звучит почти лестно, если не вдаваться в подробности. Он уже все решил за нее, тратить время на то, чтобы его убедить в обратном бесполезно. Эрвин редко прислушивался к чужому мнению и сейчас не прислушается тоже.    Марлен обреченно опустила голову, закрывая лицо ладонями.    – Эрвин, – еле слышно говорит она, потому что голос начинает ее подводить и срываться. – Я не хочу прятаться.   – Собирайся, – мягко произносит он. – Тебе нужно время попрощаться?    Марлен даже не уточняет с кем именно. И без того ясно, что он имеет в виду.    – Думаю, это ни к чему.   Эрвин едва заметно кивает, словно между ними только что закрылась обычная сделка, и в каком-то смысле так оно и есть. Он застегивает верхнюю пуговицу куртки, поправляет лацканы, которые и так всегда идеальны, и идет к двери. У порога, не оборачиваясь, добавляет:   – Не считай это наказанием.    Она продолжает сидеть, уставившись в поблескивающую связку ключей на новом кожаном ремешке. И зарождающееся чувство предательства, кусачее, уже подбирается совсем близко, клацая зубами. Она обещала быть рядом. Так хотела упрямо сдержать его, даже после того, как он сам попросил о времени.    Хорошо. Она даст время. Столько, сколько ему нужно.    Она выходит из кабинета Эрвина.   Тихо. Как и всегда.      

***

 

Спустя четыре года

 

    Лагерь беженцев разбит на пустыре неподалеку от Либерио, точнее от того, что от него осталось. Марлен уже две недели не может отделаться от ощущения, что ее волосы постоянно припорошены пылью, потому что вся земля в этом месте вытоптана бесконечными очередями, люди в которых потеряли дом и родных. Все, что она видит в течение дня – это наспех разбитые палатки, котлы с похлебкой, ящики с провизией и люди, толпы людей, которые пока еще не понимают, как им жить дальше.   Марлен распределяет одеяла. У нее хороший почерк, поэтому ей вручили еще и журнал учета.    Она сидит на ящике под навесом, держа на коленях планшет с бумагами.    – Следующий, – говорит она, не поднимая головы.   К ней подходит женщина с ребенком на руках. Мальчишка спит, прижавшись щекой к ее плечу, он настолько болезненно худой, что Марлен невольно задерживает взгляд. Она выдает два одеяла и заполняет данные семьи в журнале.   – Спасибо, – говорит женщина.   – Идите к красной палатке, там выдают еду, – Марлен отводит взгляд, чтобы перестать пялиться.   Она поднимает голову, чтобы посмотреть, кто следующий, и в этот момент видит его.   Леви стоит метрах в сорока рядом с разгружающейся повозкой и опирается на трость, которой раньше не было. Он чуть худее, чем она его помнит, но, возможно, просто гражданская одежда сидит на нем свободнее, чем форма.    Марлен задерживает дыхание, невольно приоткрывая рот. Она ожидала увидеть кого угодно, но не его. После смерти Эрвина, она почти не слышала новостей о Разведкорпусе, а после Гула сбежала на материк. Йегеристы, чье положение на Парадизе было самым устойчивым, не питали теплых чувств к бывшей аристократии, а тем более к тем, кто хоть как-то был связан с Разведкорпусом и Смитом в частности.    Она приходит в себя, когда карандаш, лежащий на планшете, скатывается и падает на пыльную утоптанную землю.    – Вы уронили, – девушка, следующая в очереди на получение одеял, поднимает и протягивает его Марлен.    – А, да, – она кивает, возвращаясь из забытья. – Сильвия, подмени меня, – Марлен, не отводя взгляд от невысокой фигуры, пихает в руки напарницы планшет. Леви продолжает разговор с каким-то мужчиной в форме новой администрации, кивая на ящики с провизией.   Марлен огибает толпу и, как под гипнозом, идет к нему. Он неожиданно поворачивает голову, будто почувствовав прожигающий взгляд сбоку.    Их глаза встречаются.    Марлен, сделавшая еще несколько неуверенных шагов, замирает, потому что видит в ртутных радужках колючую ледяную корку. Не знает, имеет ли право приближаться.    Проходит несколько секунд и Марлен невольно расплывается в счастливой улыбке. Она не планировала. У нее, если честно, нет на это сил: она устала, у нее нестерпимо болит поясница, она с шести утра на ногах, а под ногтями, кажется, уже забился слой шерсти от этих чертовых одеял. Но губы сами решают растянуться в смущенной, слегка дрожащей, улыбке.    Он смотрит на нее еще секунду-две, и Марлен успевает подумать, что ошиблась, что улыбка была лишней, что за четыре года все рассеялось, и теперь они – лишь двое чужих людей, один из которых потерял память после контузии. Эта мысль успевает пустить корни в голове, и ей становится неуютно холодно, несмотря на палящее солнце.   А потом… Потом он улыбается в ответ. Так, как будто совсем забыл, как это делать. Но даже этот скупой изгиб губ, которые пересекает длинный шрам, полученный, вероятно, недавно, чувствуется как истинная эйфория.    Вокруг шумят люди в очередях, снуют туда-сюда, мелькая перед ее глазами, но Марлен слышит все, как через толщу воды. Она, кажется, слышит только грохот своего сердца, то ли от радости, то ли от страха и неведения.    ​​– Миссис Смит, – кивает Леви, когда, хромая, подходит к ней ближе.    Марлен нервно смеется. Он всегда издевался над ней, называя так. Сейчас все это не имело никакого смысла, но он упорно продолжал это делать. Так характерно для него.    – Леви, – имя приятно прокатывается по языку, лаская слух.    – Ты давно здесь?    – Несколько недель, – пожимает плечами Марлен. – А ты?    – С самого начала, но… – он запинается, и через мгновение становится понятно, почему. – Но встал на ноги недавно. Габи притащила меня сюда силой, потому что я «буду разваливаться от безделья».    Марлен дергается как от огня. Она не знает, кто такая Габи, и, по правде, знать не хочет. Это больно. Больно понимать, что он так легко вычеркнул ее из жизни. Сама она, кажется, так и не смогла отпустить до конца, как бы ни пыталась. Сначала тешила себя надеждами, что вот-вот Смит заберет ее обратно в штаб, и все станет как прежде. Когда Смита не стало, жизнь Марлен перевернулась с ног на голову, и уже не было времени на любовные утехи. Жила по инерции – ела, пила, изображала скорбящую вдову – до тех пор, пока жизнь на Парадизе не стала невыносимой для людей ее статуса.    – Габи?    Леви усмехнулся и махнул рукой, не пытаясь объяснить, что имеет в виду.    – Я по тебе скучала, – выдыхает она так неожиданно, что ее глаза неестественно расширяются.   И плевать, если за это время что-то изменилось. Плевать, если он с кем-то или, что еще хуже, женат. Плевать, если он разлюбил или считает все произошедшее между ними ошибкой. Просто наплевать.   Леви цокает языком, закатывая уставшие глаза.    – Есть планы на вечер? – спрашивает он без энтузиазма.    – Ты приглашаешь меня на свидание?    – Я приглашаю тебя на ужин, – поправляет он, но в серых глазах мелькает что-то слишком мягкое для простого приглашения. – В семь я буду здесь.    – Хорошо, – кивает она.    Возможно, в семь она заново обретет смысл жить не как бездушный механизм. Или, наоборот, потеряет этот смысл, но взамен обретет свободу.       

***

 

    Вечером уцелевший район Либерио, где размещались волонтеры, распиханные по гостевым домам и дешевым гостиницам, переставал быть похож на муравейник из людей, которым повезло не потерять жилье и работу. Вечером по темным улицам прогуливалась лишь молодежь и воркующие парочки. Леви и Марлен на фоне прохожих выглядели странно – уже не подростки, которые дорвались до вечерних прогулок без родителей, и не эти милые обнимающиеся влюбленные. Просто Леви и Марлен. Неспешно идущие в поисках приличного заведения, где им бы не мешала третья категория тех, кто не торопится домой – выпивохи, которым уже пора было бы заканчивать.    Мерцающая электрическим светом вывеска «Гавань» ярко выделялась на фоне других своей новизной. В небольшом ресторане на центральной площади, специализирующемся на блюдах из морепродуктов, почти не было свободных мест. Лишь одно – круглый столик у окна на двоих, с которого еще даже не успели убрать грязную посуду. Внутри приятно пахло свежеиспеченным хлебом, который, вероятно, пекли прямо здесь. Их обслуживала молодая девушка, дочь владельца, как она сама поделилась спустя время.    – Хорошее место, – отмечает Марлен, рассматривая декор, в ожидании блюд.    – Мгм, – кивает Леви, нервно двигая свой стакан по столешнице.    Им приносят пасту с самыми, как отчиталась дочь владельца, свежими морепродуктами на всем континенте. Она, конечно, лукавила, но отчего-то не хотелось с ней спорить.    За все время в Марлии Марлен не выбиралась никуда, проводя почти все время в лагере беженцев, перебивалась едой из палаток или с рынков. Верх гастрономических изысков, которые она успела попробовать на материке – это нечто под названием «мидии в маринаде», и после пресной еды с Парадиза, она испытала неописуемый восторг.    Леви неразговорчив. Он в двух словах рассказывает то, что им пришлось пережить после их последней встречи, но даже этот небольшой рассказ он тянул из себя силой. Марлен не настаивает, не спрашивает, слушает молча, иногда кивая.    – А Габи? Это твоя… – Марлен боится услышать ответ, но все равно упрямо бьется в закрытую дверь.    Леви опять цокает, желая, видимо, отмахнуться, но серьезный взгляд карих глаз напротив не дает права оставить вопрос без ответа.    – Габи – это Габи, – хмыкает Леви. – Ей пятнадцать.    – Твои вкусы поменялись настолько сильно? – усмехается Марлен в привычной для себя манере. Хоть что-то в этом чекнутом мире остается прежним – ее манера отшучиваться в, казалось бы, самых серьезных моментах.    Он закатывает глаза. К своему большому удивлению, Марлен замечает, что Леви чувствует себя неловко. Это что-то новое, такого раньше не случалось, во всяком случае, она точно не помнит, чтобы подобная эмоция хоть раз отражалась на его лице.    – А ты? – полушепотом спрашивает Леви после долгой борьбы с самим собой.    – Я?    – У тебя кто-то есть сейчас? – фыркает он нетерпеливо.    – Да, – кивает она, но быстро начинает смеяться над его озадаченным лицом, чуть надрывно, но с долей веселья. – Ты бы видел свое лицо. В перерыве между игрой в скорбящую вдову и шерстяными одеялами, знаешь, не было настроения строить личную жизнь.    Напряжение, одномоментно сковавшее Леви, отступает, и он расслабленно откидывается на спинку стула.    Напряжение Марлен же, напротив, выкручено на максимум. Носок ее туфли начинает отбивать нервный ритм по плитке. Нужно что-то спросить, нужно как-то начать разговор о них, нужно расставить все точки, но слова стоят комом в горле.    Леви накрывает ее руку своей ладонью и медленно проводит по тыльной стороне кисти большим пальцем. Она практически не помнит, как ощущаются его руки на коже, потому что тогда они были слегка не в себе. Но сейчас даже от такой небольшой ласки бабочки начали судорожно хлопать крыльями, вспоминая, кто именно управлял ими когда-то.   – Почему ты не взяла фамилию Смит? – неожиданно спрашивает он задумчиво, смотря на игру света на гранях стакана, который он крутит одной рукой, не убирая вторую.    Марлен хмыкает. Может, потому что этот брак был одним лишь названием?    – Мне она не понравилась, – кичливо отвечает она, дергая плечом. – Ну знаешь, слишком простая.    Леви делает щедрый глоток, выдыхая сквозь стиснутые зубы, пытаясь перебить горечь алкоголя.    – Аккерман тебя устроит? Она застыла, и на секунду в ее глазах промелькнуло искреннее недоумение. Аккерман? В голове всплыл смутный образ подружки Эрена, Микасы кажется, которую она видела издалека всего пару раз. Но тяжелый прожигающий взгляд напротив и нехарактерная для него уязвимая интонация буквально кричали о том, что речь не о хмурой девчонке. Это была его фамилия.    – Что?    – Достаточно сложная для тебя? – он поднимает уголок губ и смотрит прямо ей в глаза, чуть опустив пушистые ресницы.    Она расплывается в улыбке, чувствуя как в груди сердце сбивается с привычного ритма. Сначала совсем немного, а потом начинает со всей силы колотить о ребра.    – Думаю, в самый раз.