Где вечно цветёт Нифредил

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂

Уилл красив. Все, кто знал его не мельком, не мимолётно, а достаточно близко — насколько он мог позволить — все знали, что мистер Грэм на самом деле — невероятно красивый мужчина. Он прятал взгляд своих небесных глаз за толстой роговой оправой, шелковую красоту кудрей прикрывал напускной неопрятностью, а богоподобную нежную улыбку маскировал хмурым выражением лица и легкой щетиной. Но даже так — мужчина оставался красив. Дальше лёгкой ширмы омега никого не подпускает, оставляя незванных гостей созерцать неприступные стены своей крепости. А особо настойчивых и прытких, вроде доктора Чилтона, мужчина с радостью обливает котлами с кипящей смолой из желчных замечаний и фактов. — Будь ты более открытым и дружелюбным, я бы даже решила что ты — урожденный нолдор, — Беверли чаще остальных подкалывала Уилла на предмет его происхождения. Омега опускал отмеченные печалью глаза в пол или же наоборот — возводил их к закрытому потолком криминалистической лаборатории небу — всем своим видом показывая, как ему «нравится» тематика их беседы. Поднимая руки вверх, женщина отступает на пару шагов, — Спокойно, ковбой, это просто шутка. Ты просто… Ты, порой, действительно похож на что-то сказочное. Уилл знал, на кого он был похож. Когда тигр смотрит в воду — он видит там тигра, а не лань. Омега же, внимательно всматриваясь в своё лицо в холодном отражении зеркальной глади в ванной, видел сына своего отца и неизвестной матери, видел долгие годы жизни и грусть одиночества, что сопутствует всем детям Амана. Грэм видит в зеркале звездный блеск в синеве своих глаз — действительно удивительно, что никто не заметил и даже всерьёз не задумался о том, кто он на самом деле такой. Ни одна душа даже не заподозрила в нём хотя бы полу-эльфа. Беверли не в счёт — она так шутит. Даже доктор Дю Морье, что гордится своей принадлежностью к роду тэлери, не смогла увидеть в нём сородича, разговаривая с мужчиной так, словно он нашкодивший щенок, а не спасающий ежедневно чужие жизни агент ФБР. Гадкий утенок на этом скотном дворе. И нет ему места ни в одном гнезде: ни среди людей, ни среди квенди. Но Ганнибал… Ганнибал был с ним вопреки всему. Грэм делал ему больно морально и физически, отталкивал ледяным молчанием, кусал доверчиво протянутую руку грубыми словами и лягался, отшатываясь от ухаживающих прикосновений. Но вместо уединения омега получил лишь ещё более глубокую преданность… И любовь. Любовь, к которой он привыкал так же долго, как когда-то подобранные им собаки привыкали к его ласковым поглаживаниям по холке. Пускаясь в бега после падения с утёса, Уилл начинает замечать, как всё же безжалостно время к людям. Ему совершенно плевать на всех вокруг, но только не на Ганнибала. Пепел мягких волос Лектера острыми пиками колет его в упругую мякоть сильного сердца. Мужчина с золотыми глазами стареет, в то время как сам Грэм почти не изменился. И, боясь сделать своими секретами хуже, он молчит. Но сколько ни прячь гной под белоснежной кожей и румянцем, а однажды он сожрет и отравит окружающую его здоровую плоть и со зловонием явится миру. Грэму невероятно жаль, что его личные недомолвки и тайны затронули самого дорогого человека в его жизни. — Уилл, что это? — Ганнибал держит в руках изящного вида брошь. Брошь, что является творением не человеческих рук. А Уилл молчит и только смотрит в ответ своими сияющими звездным светом глазами. Он бы всё равно не смог скрывать это вечно, ведь вечность — уже не его удел. Уилл молчит. Молчит и смотрит мужчине в руки — прямо на треклятую эльфийскую вещицу, что досталась ему в его небогатое наследство. — Это брошь, Ганнибал, — снисходительная улыбка озаряет гладко выбритое лицо омеги и Ганнибал готов поклясться, что от кожи Грэма исходит едва заметное свечение, — брошь в виде цветка. — Это — особенный цветок, Уилл. Откуда она у тебя? Серебро гномьей работы, украшенное эльфийскими руками, мягко сияло в ладони Ганнибала. Темные глаза альфы, отражая чистый свет магического предмета, отливали кровавым золотом. Словно дракон, спрятанный в тесный человеческий костюм, что расправил крылья и распарывает свою оболочку по шву, вылезая наружу, расползается черной дырой зрачок. Бордо и янтарь танцуют совершенно дикий танец, закручиваются ослепительным пламенем балрога, выстегивая из обреченного на вечность сердца стыд. Стыд за молчание в течении этих потрясающих лет. Семь лет, покрытые ажурным кружевом невесомого обмана. Ложь, настолько искусно сотканная его умелыми руками, укутавшая их отношения, как тонкий паутинный полог. Лжец — вот он кто. Но рано или поздно всё тайное становится явным. Этот нарыв зрел давно, периодически мешая двигаться и дышать полной грудью. Пришло время без сожаления вскрыть его. В серо-зелёных глазах омеги сверкает холод так любимой его мужем хирургической стали. — Она моя, Ганнибал, — мужчина смотрит с интересом, задумчиво покручивая витое серебро цепочки в пальцах, — И всегда была моей. До этого она принадлежала моей матери. И её матери. Всем женщинам и омегам рода, что способны дать новую жизнь. Как символ надежды. Мысли мрачными тенями скачут в изломе бледных бровей беглого психиатра, сплетая из разрозненных нитей случайных совпадений гобелен с настоящим портретом Уильяма Грэма. Отсутствие каких-либо данных о его матери. Необъятные познания в самых разных направлениях. Щетина, что никогда не превращается в густую бороду. Одно из величайших чудес мира было у него под самым носом. Он искал звёзды в небе, а самая яркая лежала всё это время в его ладонях. Удивление на миг озаряет тигриные глаза альфы. — Когда ты хотел сказать мне, что я умру дряхлым стариком, но перед этим увижу твоё всё такое же прекрасное лицо? — И Уилл не выдерживает. Он бросается в объятия мужа, вцепляется в мягкий кашемир домашнего свитера до побеления костяшек, а в синеве радужек плещется мольба. Омега просит прощения за всё, доверчиво утыкаясь в загорелую ключицу носом, глотая открытым ртом такой родной запах. Слёзы обиды на самого себя жгутся на щеках, впитываясь в мягкую ткань на чужой груди. — Я люблю тебя. Люблю больше вечности, Ганнибал. И ни одно бессмертие не стоит того, если я буду обречён на него без тебя. Жестокие руки всепрощающим грузом ложатся на плечи Уилла, нежно баюкая мужчину в своих объятиях. — Подожди, драгоценный, — альфа опускает голову, вдыхая невесомый весенний аромат от буйных кудрей своего мужа, — Что ты сделал, Уилл? — Голос его дрожит, как струна виолончели, в этой дрожи столько тревоги за него, столько хрустальной нежности, что уставший от самого себя за долгие годы Уилл сдаётся. Признание выходит легче, чем он ожидал. — Я выбрал тебя, Ганнибал. Через боль и отрицание, но всегда выбирал только тебя. И будь у меня сотня возможностей поступить иначе — я бы снова, каждый раз поступил так же, — чуть шершавые от возни с лодочными моторами пальцы ласково касаются острых скул доктора Лектера, — Я отказался от дарованного мне долголетия и бессмертия. Я отказался от своего народа так же, как они отказались от меня. Теперь я буду с тобой. Прости меня за то, что так долго молчал, — брошка прикалывается к влажному от слёз свитеру альфы, сияя холодным, лунным светом. — Ты же знаешь — я не могу сердиться на тебя, мой прекрасный, своенравный омега, — Лектер с урчанием прижимает к груди притихшего виноватым щенком Уилла. В такие моменты он сильнее всего походил на себя прежнего, когда за мешковатой фланелью и растрёпанными кудрями прятал свою дивную природу. Знание, какой омега прекрасный маскировщик, заставляет его безжалостное сердце петь. Уилл не сразу расскажет Ганнибалу, что вот уже два года тот не поддаётся безжалостному ходу времени. И что так будет ещё довольно долго. Очень и очень долго — гораздо дольше, чем могла бы тянуться его обычная человеческая жизнь. Дольше, чем ищейки Джека Кроуфорда могут себе представить. А если цепные псы ФБР всё же однажды выйдут на них, что ж… Уилл покажет им, насколько хорошо эльфы умеют обращаться с холодным оружием. А затем они с мужем полакомятся их изысканно приготовленной плотью. И когда трапеза будет окончена, на заднем дворе их небольшого поместья у подножья гор он закопает безымянные кости, высадив сверху символ надежды и любви. Символ, что сияет серебром на одежде и в душе его альфы. Вечно цветущий нифредил.