Good Luck, Babe!

Энид Синклер впервые увидела Бруно на вечеринке у Аякса. И замерла. Не потому, что он был красив в привычном смысле, а потому что у него были такие же угольные волосы, карие глаза, скулы — как и у… ну, вы поняли. Но он был именно таким, как и должен быть приличный парень-оборотень. Веселый, заботливый, добрый без всякой холодности, отстраненности или черного кофе со льдом. Это было идеально. Потому что за два месяца до этого Энид сидела на подоконнике их с Уэнсдей общей комнаты и смотрела, как та перечитывает страницы своего романа, которые она только напечатала. Сердце волчицы тогда выкинуло такое, что Синклер пришлось вцепиться в подоконник, чтобы не улететь, пока она завороженно пялилась на свою соседку. «Со мной что-то не так. Пока что. Но это временно», — сказала она себе тогда. И начала искать кого-нибудь, чтобы забыть это. Она просто найдет что-то настоящее, а не просто это секундное увлечение. Первые недели были похожи на наркотик. Бруно водил ее на вечеринки с неоновым освещением словно из подросткового сериала, легко касался ее талии, будто уже имел на это все права, а блондинка даже не сопротивлялась. Энид чувствовала себя спасенной. Каждый раз, когда он целовал ее в лоб, она думала: «Вот оно. Нормальные и надежные чувства. Мальчик, а не что-то спонтанное». Она начала отвечать на сообщения Аддамс односложно, а потом и вовсе перестала. А учитывая пренебрежение брюнетки к современным технологиям, эти послания и так были редкостью. Брюнетка ничего не сказала. Только один раз, случайно столкнувшись с ними в Джерико — Бруно держал Энид за талию, как мешок картошки — Уэнсдей подняла одну бровь. Всего на полсантиметра. Но волчица прочитала в этом взгляде всё: от «ты дура» до «я тебя предупреждала, Синклер, еще в тот вечер на подоконнике». Синклер постаралась никак не реагировать, проходя мимо, но в ее груди все же стал формироваться узел неуверенности в том, правильный ли выбор она сделала. Брюнетка развернулась и ушла, не оборачиваясь. На ней была новая черная куртка. Энид почему-то запомнила, как хрустнул под ее ботинками гравий, хотя брюнетка всегда передвигалась тише воды. Развязка случилась через четыре месяца. Бруно пришел к ней в комнату, где когда-то виолончель пела так, что у Энид сводило челюсть и сказал, что уезжает в другой штат. — Один, — уточнил он. И добавил, глядя в стену, — С тобой слишком шумно, Энид. Ты как фейерверк, а… моя стая этого не одобрит. Она не плакала. Блондинка сидела на том самом подоконнике и смотрела, как он собирает свою кожаную сумку. Руки волчицы дрожали. Внутри что-то сломалось с таким звуком, будто все кости разом сломались пополам. — Удачи, — бросил Бруно, пересекая порог и скрипнув дверью, оставляя Синклер в давящей тишине одиночества. Энид просидела так до утра. А на рассвете пошла в комнату самого дальнего уголка общежития, где Уэнсдей в течение последних нескольких месяцев часто продолжала упорно писать свой роман несмотря на эмоции, которые одолевали, но нельзя было их показывать. Писательница тихо приняла ситуацию, несмотря на невидимые шрамы, которые останутся навсегда. Блондинке нужно было признаться. Сказать, что Аддамс была права все это время, что Синклер пыталась убежать от себя, взяла дешевую копию, чтобы не чувствовать то, что чувствует по-настоящему, что она сломалась, но поняла все. Но комната была пуста. Зато на подоконнике лежал листок. Почерк Уэнсдей — острый и каллиграфический, словно нож превратился в перо: «Ты выбрала играть в мою игру на моем же поле, Энид. Но ты забыла, что я всегда выигрываю. Не потому, что я лучше. А потому, что я никогда не подменяю одно чувство другим. Живи теперь с этим.» Энид смяла бумагу, затем разгладила, проводя пальцами по знакомому почерку. Потом прижала к лицу и вдохнула — вдруг там каким-нибудь чудом остался запах духов, которыми всегда пользовалась Уэнсдей. Не осталось. В коридоре она столкнулась с ней лицом к лицу. Аддамс шла с виолончелью — вероятно, на вечернюю репетицию. Черная школьная форма, две идеальных тугих угольных косы, подведенные черным глаза и острый, как стекло, взгляд темно-карих глаз. — Слышала о твоем расставании, — голос брюнетки был ровным, не выдающим ни единой эмоции. — Бруно уехал. — Откуда? — хрипло спросила Энид. До нее только потом дошло. Это же Уэнсдей — конечно, она уже все знает. — В этой школе всё слышно. Особенно чужую боль. Они стояли в метре друг от друга. Блондинка хотела сказать, что она была дурой, что всегда важна была Аддамс, а Бруно… просто был просто дешевой подделкой. Но в горле застрял ком размером с её глупость. А потом Уэнсдей улыбнулась. Не той улыбкой, которую Энид видела пару раз — легким поднятием губ — чувства, все же нашедшие выход на поверхность, но только потому что писательница позволяла себе это для Синклер. Но сейчас… это была холодная, настоящая улыбка Аддамс с легким оттенком чего-то еще. — Удачи, детка, — коротко попрощалась брюнетка и пошла дальше, чеканя шаг. Волчица осталась стоять в пустом коридоре. И только тогда она поняла, что проиграла окончательно. Не Бруно, не себе, а Уэнсдей, у которой хватило гордости не бежать за ней, когда та уходила к чужой тени. И у которой хватило силы воли не принять её обратно. Энид зажмурилась. Она осталась одна. Потому что перепутала любовь с побегом. А Уэнсдей, как всегда, оказалась права: сбежать от себя невозможно. Можно только разби ться. — Удачи, — прошептала Энид в пустоту. И никто ей не ответил.