Проводник и Банкрот

Акивили стоял в главном вагоне Экспресса, уткнувшись лбом в холодную металлическую панель возле смотрового окна. Ладонь его лежала плашмя на стене — там, где под обшивкой, глубоко внутри, мерно гудел двигатель, похожий на сердце спящего зверя. — Мой хороший, — пробормотал он, поглаживая панель большим пальцем. — Мой дорогой... я так скучал. Экспресс, разумеется, не ответил. Только гул стал чуть громче — или это просто показалось. — Ты ж моё золото. Такой славный. — Он прижался щекой к прохладной поверхности и прикрыл глаза. — Дай я тебя поцелую, солнце моё...

***

В трёх метрах от этой сцены, возле входа в вагон-ресторан, стояли двое. Аха опирался плечом на дверной косяк, сложив руки на груди. Он смотрел на Акивили — и в его взгляде смешалось столько всего, что хватило бы на небольшую оперу. Нежность. Раздражение. Тоска. И что-то ещё, чему в человеческих языках не придумали названия. — Эх, — выдохнул он наконец. Голос прозвучал тихо, без обычной театральности. — Даже завидно. Пом-Пом стояла рядом, нервно теребя лапками край своей миниатюрной формы. Она покосилась на Аху — снизу вверх, потому что ростом едва доходила ему до пояса, — и нахмурилась. — Завидно? — переспросила она. — Экспрессу? — Экспрессу. Звёздным рельсам. Планетам, на которые он ступает. — Аха не отрывал взгляда от фигуры Акивили. — Всему, к чему он прикасается с таким лицом. Пом-Пом фыркнула. Её уши дёрнулись. — Если он начнёт так сюсюкаться с тобой, я точно выгоню тебя с Экспресса. Аха медленно перевёл взгляд на неё. Уголки его губ дрогнули, и на лице расцвела та самая улыбка — мягкая, почти человеческая. Без обычной клоунады. — Ты такая милая, — сказал он. Пом-Пом не купилась. — Я не милая. Я официальный проводник и дух Экспресса. И я слежу за порядком. — Она чуть подалась вперёд. — Особенно за тобой. — О, Аха знает. — Он чуть склонил голову. — Расписка всё ещё у тебя? — Разумеется. — Пом-Пом выпрямилась с чувством собственного достоинства. — И проценты капают. — Аха помнит. — Особенно за мою любимую подушку, — проворчала она, — про тот бой ты, конечно, предпочёл забыть. Вот тут Аха осёкся. Улыбка на секунду сползла, и он прижал руку к груди — жест вышел почти искренним. — Признаю, — сказал он тихо, — Ахе нет оправдания за столь ужасный поступок. — Вот именно, — отрезала Пом-Пом. Аха тяжело вздохнул — так театрально, что уши Пом-Пом снова дрогнули от раздражения. — Все создания Акивили невероятно милые. Просто до безобразия. — Он покосился на Пом-Пом, потом снова перевёл взгляд на Акивили. — Ты. Экспресс. Я могу продолжить перечислять, но вы мои любимчики. Все под стать создателю. — Под стать? — переспросила Пом-Пом. — Упрямые, обаятельные и совершенно неспособные любить Аху. — Он растянул губы в улыбке. — К сожалению. Пом-Пом хотела что-то возразить, но Аха уже оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд, не сводя глаз с фигуры у окна.

***

Акивили всё ещё стоял лицом к пролетающим за стеклом звёздам. Одна рука лежала на панели Экспресса, вторая — расслабленно вдоль тела. Аха смотрел. Он смотрел всегда — одинаково. Без вариантов. Без переключений. Когда он глядел на Акивили, никаких золотисто-карих не было и в помине. Только бардовый. Глубокий, тёмный, как застарелое вино или свернувшаяся кровь. И пустой — совершенно пустой, без единого блика. Так смотрят на единственную звезду в небе, которая ещё не погасла. Пожирающе, неотрывно — с голодом, который не утолить За стеклом проплывала туманность — алая с золотом, живая, медленная. Её свет прошёл сквозь стекло, скользнул по лицу Ахи, отразился в зрачке... ...и погас. Совсем. Ни блика. Ни искры. Как будто свет, добравшись до его глаз, передумывал существовать. Пом-Пом поёжилась. Прямо ей страшно не было — она не боялась Аху, она вообще мало кого боялась. Но от этого взгляда становилось не по себе. — Мне не по себе, когда ты так смотришь, — сказала она тихо, почти шёпотом. Аха не шелохнулся. — А как Аха на него смотрит? — Я уже говорила. — Скажи ещё раз. — Как будто он вот-вот исчезнет. Аха моргнул. Медленно. Очень, очень медленно. — Маленький проводник слишком проницателен, — сказал он. — Это опасно. — Я не боюсь тебя, — заметила Пом-Пом. — И зря. Аха страшный. — Ты должен мне кучу денег. Ты не страшный, ты банкрот. Аха не ответил. Даже не усмехнулся. Только ресницы дрогнули — и всё. Потому что именно в этот момент его мысли ушли далеко — дальше, чем обычно. Дальше, чем следовало. О чём он думает сейчас? — Аха смотрел на неподвижную фигуру у окна и чувствовал, как внутри что-то медленно, неумолимо сжимается. Наверняка о прошлых версиях. О том, что было. О том, что снова будет. О том, что не вышло. И о том, что не выйдет. Ох, его Акивили. Как преодолеть Завершённость? Вопрос, на который у Ахи не было ответа. А если бы и был — он бы его не использовал. Потому что убить Терминуса значило потерять самого Акивили. А этого Аха не умел не хотел. Хотя, если честно, Акивили в последнее время и сам неплохо справлялся. С упорством, достойным куда более глупого Эона, он раз за разом искал способы. Не выходило. Не потому, что он был слаб — он был Освоением, куда уж сильнее. А потому, что Завершённость всегда ждала в конце. И он всегда становился ею. Неудачный суицидник. А у Ахи с каждым разом разбивалось сердце всё сильнее. Интересно, что будет на этот раз?

***

Акивили вдруг пошевелился. Он оторвал ладонь от панели Экспресса и обернулся. Их взгляды встретились. Пауза затянулась на несколько долгих секунд. Пом-Пом замерла между ними, переводя взгляд с одного на другого. А потом Акивили пошёл к ним. Он подошёл медленно, неспешно — и вдруг наклонился и легко, привычным движением подхватил Пом-Пом на руки. Та не сопротивлялась. Если она и была духом Экспресса, то сейчас — просто в его ладонях — она становилась обыкновенной плюшевой игрушкой. Она, гроза всего Экспресса, которую боялись больше, чем самого Акивили, в его руках становилась просто мягкой, доверчивой игрушкой. Удивительно — Не обижай бедняжку Пом-Пом, — сказал Акивили ровно. Губы его тронула лёгкая улыбка. — А то такими темпами мой собственный долг увеличится. Верно? Аха моргнул. — Твой долг? — А ты думал, что ты один отдуваешься? — Ладно, — сдался Аха. — Аха будет хорошо себя вести. — Не верю, — сказала Пом-Пом. — Аха тоже, — признался Аха. Акивили усмехнулся — тепло, тихо, почти неслышно — и понёс Пом-Пом в сторону вагона-ресторана. Шаги Акивили стихли за поворотом. Аха остался один. Он постоял неподвижно — секунду, две, три. Потом медленно, очень медленно подошёл к той самой панели, которую только что целовал Акивили. Протянул руку. Кончики пальцев коснулись тёплого металла — там, где только что лежала чужая ладонь. — И чем же всё кончится теперь.