Молча

      Эграсса, по мнению Лололошки, невозможный. Вечно с прямой спиной и мягкой улыбкой. Просто вечный. Неизменно рядом и неизменно его друг. Он не знает, присуще ли одним эльфам такое постоянство, или что-то ещё, но ценит это дороже собственной жизни.       Может, они и не выросли вместе, но повзрослели с общей идеей и нежными редкими встречами в перерывах между путешествиями по мирам. Выросли вместе по-другому.       Лололошка помнит, что первый шрам получил, когда попал в третий мир, проблемный и совсем не дружелюбный. Какой-то бандит хотел размозжить топором череп, но промахнулся, лишь немного задев челюсть рядом с подбородком. Крови было больше, чем боли, и удар, кажется, немного задел кость.       Но на самом деле спустя время стало понятно, что это ничего страшного. Лололошка ответил ему тем же, только точнее — вырубил и вернулся обратно. А вот Эграсса эту царапину воспринял слишком нервно. Старался сделать всё, чтобы «из-за моих прихотей ты не портил себе лицо, Ло», но след так и остался. Лололошка успокаивал, что ему даже нравилось, а потом они оба стали относиться к шрамам пренебрежительно, иначе было бы слишком много поводов понервничать.       Со временем Лололошка привык, что рубашку лучше не снимать в местах, где много незнакомых людей — испугаются, начнут жалеть, и всё подобное. Был ещё отдельный слой девушек, которые кидали на шрамы очень двусмысленные и непонятные взгляды, и в эти моменты Лололошке хотелось просто убежать, но приходилось закапывать характером или мозгами под звонкий смех Вальда рядом. В целом больших неудобств не было, особенно когда существа вокруг привыкли.       Со временем шрамы появились у всех Первых. Пусть кожа или перья не всегда позволяли в этом убедиться, Лололошка точно знал, что они там есть. Невозможно за миллионы лет не обзавестись хотя бы одним, даже самым мелким и глупо оставленным.       И он искренне был уверен, что Эграсса — исключение. Всегда им был. Только не в том, что шрамов не было, а в том, что они уже виднелись на Эграссе задолго до всего этого: до Искры, до настоящих опасностей.       Поначалу Лололошка не обращал внимания. Просто видел иногда выглядывающие из-под рубашек светлые полоски. Время от времени они начинали сливаться с кожей, особенно под конец года, когда Эграсса заваливали работой, и он безвылазно сидел дома, но после хорошего лета всё возвращалось обратно. Как только Лололошка стал замечать, первое время проверял загруженность Эграссы по ним, как бы тот ни расписывал «прекрасные» дни в его отсутствие.       Когда Лололошка обзавёлся собственными шрамами, то начал задумываться о природе чужих. Откуда они? Но напрямую спрашивать не стал, тем более под одежду не лез. Прекрасно понимал, что о собственных не всегда был готов разговаривать, а это... Эграсса. Его хотелось обижать меньше всех в мультивселенной. Значит, остаётся просто наблюдать.       Единственное неудобство от шрамов, по мнению Лололошки, — реакция на них, если подытожить. Но в присутствии друзей он отлично чувствовал себя без одежды. Эграсса же постоянно поправлял рукава рубашки, кутался во что-то закрытое. Красивое, безусловно, но жутко неудобное в жару. Стеснялся всех. Не так, как мог бы Лололошка. Почти боялся, судя по тому, как нервно следил за тем, чтобы ничего не показывать.       Новых не появлялось, либо Эграсса очень хорошо скрывал их... Но то уже было хорошим признаком, ведь знать, что лучшего друга кто-то обижает, и ничего с этим не делать... Лололошка бы вряд ли простил себе такое. С другой стороны, Эграсса продолжает волноваться об этих шрамах до сих пор. До сих пор помнит, что кто-то обижал раньше. А он решил не лезть, не ворошить и так открытые раны, лишь для вида покрытые кожей.       Лололошка надеется, что это хоть немного помогает.       К счастью, их доверию — так точно, и в этом представился шанс убедиться. Чем меньше Лололошка настаивает, тем больше Эграсса открывается сам, не боясь того, что на него начнут давить.       Он видит панику в чужих глазах, когда пьяный Вальдхар заваливается в сторону чужого тела и стискивает его в объятиях. Рукава и низ рубашки стягиваются вверх, показывая кожу, и Эграсса старается выпутаться, но что поделать с таким другом? Ничего. Вот и остаётся только аккуратно прятать руки, хотя, если присмотреться, всё равно можно увидеть начало шрамов.       Лололошка подходит к ним, вклинивается в беседу с Вальдом об очередной девушке. Красавица, судя по описаниям, гораздо интереснее, чем Эграсса сейчас, а тем более его внешний вид, так что сильно об этом беспокоиться не стоит. Разговор затягивается, отвлекает всех троих — и особенно одного-единственного эльфа — от лишних переживаний.       И, выждав немного, Лололошка незаметно для Вальдхара поправляет рукава Эграссы, внутри себя недовольно цокая: тот всё-таки дёрнулся, наверняка испугался. Он виновато смотрит в чужие глаза, тут же убирает руки, переключаясь на Вальдхара, чтобы дать пространство.       На удивление, Лололошка ловит благодарный взгляд после. Не что-то обиженное или расстроенное — а значит, Эграсса не против небольшой помощи... Это негласный, совсем тусклый зелёный свет, но Лололошка всегда хорошо считывает намёки... Когда они от лучшего друга. По своему нескромному мнению. Хотя бы этот намёк.       Позволением пользуется осторожно, чтобы случайно не сбить этот маленький прогресс. В следующий раз берёт Эграссу за руку, когда они увлечённо обсуждают один из многочисленных экспериментов в лаборатории. Жест, казалось бы, обычный, но Лололошка вдруг медленно скользит пальцами вверх, переходя на запястье. Подушечки находят едва ощутимые неровности и осторожно гладят их.       Эграссель прерывается на середине своего рассказа, удивлённо глядя на него. Молчание затягивается, но Лололошка не слышит просьб прекратить, не слышит слов вообще, поэтому продолжает пытаться успокаивающе двигаться. Они не делают вид, что ничего не происходит, но и не говорят об этом. Просто в какой-то момент рука напрягается, а Лололошка размыкает пальцы, позволяя Эграссе отодвинуться.       Просто теперь он берёт друга за запястье, если хочет куда-то увести, следит за тем, чтобы ткань прятала чужую руку вместе со шрамами. Эграсса ощутимо расслабляется в такие моменты, доверяя заботу об этом Лололошке, и тот не подводит, раз за разом приучает к таким прикосновениям.       Настолько, что спустя десятилетие Эграсса сам протягивает запястье, не запинаясь и не меняясь в лице. Они не разговаривают об этом, но Лололошка чувствует: ему позволили что-то личное. Что-то, чего не достоин больше никто. Зелёный свет — возможно, от пустотной магии — становится ярче, расцветает и рассыпается искрами вокруг, заманивая к себе.       Эграсса всё ещё невозможный и всё ещё с вечно прямой спиной. Умный, находчивый и бесконечно красивый. Лололошка не знает, что требует от него большего доверия: поцелуй или такие касания, но сейчас это неважно. Сейчас Эграсса доверился полностью, неловко впечатываясь своими губами в чужие. Лололошка мягко скользит по ним языком и даже там чувствует трещинки от укусов.       Он не дурак, теперь не дурак, наконец-то понимает, откуда взялись шрамы, откуда взялась тревожность. Но вместе с тем от Тадмавриеля взялся и сам Эграсса. Будь проклято это эльфийское почитание старших, но Лололошка и слова плохого не скажет о Тадмавриеле, пока этого не сделает его сын. Как бы тяжело ни было складывать два и два и знать, почему новых шрамов так давно не появлялось.       Всё, что можно Лололошке, — это, глядя в глаза, потянуть рукава рубашки вверх в один из дней. Они уютно сплелись в клубок на диване в лаборатории, наконец-то греясь, а не стараясь, наоборот, охладиться. Лололошка почему-то редко попадал в Архей ранней весной, и сейчас прижиматься друг к другу под пледом, а не в липком зное на короткие секунды, было почти непривычно, но не менее хорошо.       Эграсса не протестует и не нервничает — больше не нервничает. Лололошка в награду за это поглаживает открытые запястья и одновременно мягко касается его губ, благодарит за всё безграничное доверие, переданное так легко. Потом — щеки, кончика уха под тихий смех, скулы, шеи...       Когда Лололошка доходит до одетых плеч, дыхание спирает у обоих. Немой вопрос повисает в воздухе, и Эграсса тянется к завязкам на рубашке, но его останавливают. Лололошка сам стягивает верх, помогает выпутаться из шёлка, обнажая то, что, кажется, больше никто, даже из Первых, не видел.       Все шрамы старые, но какие болезненные — оставленные рукой самого близкого существа. На плече, у самого края, мелкие круглые следы, чуть ниже — точки, словно оставшиеся от уколов, но как грубо, как криво нужно вводить иглу, чтобы такое произошло? А ведь Тадмавриель был отличным врачом и прекрасно знал, как делаются уколы. Лёгкие царапины в виде едва заметных шрамов на запястьях казались... Чем-то простым по сравнению со всем остальным — их Лололошка хотя бы видел и мог приготовиться.       Он понимает, что Эграсса считывает малейшую растерянность и храбриться бесполезно, но всё равно держит лицо, снова возвращаясь к шее. Успокаивается, чтобы успокоить и его. Здесь никаких отметин, к счастью, нет, хотя позже стоит проверить спину... Лололошка уже строит планы на будущее, и это немного отвлекает от негатива. Гораздо приятнее думать о том, что он найдёт где-нибудь мазь для рассасывания шрамов или неряшливо разрисует их — немного приложит свою руку к телу Эграссы, чтобы с его полноценного согласия, чтобы по его настоящему желанию и чтобы ему обязательно понравилось.       Они всё ещё не говорят. Молчат в такие моменты, общаются глазами и телом. Лололошка перехватывает Эграссу поперёк талии, спускается к тем неровным кружкам на плечах и проходится по ним губами несколько раз. Так красиво: Эграсса высокий, немного худой и оттого словно мягкий и нежный. Если бы Лололошка не знал, сколько в нём силы, точно обманулся бы.       Эграсса поправляет на них плед, а он ловит руку, переходя сразу к ладони. Оставляет поцелуй на тыльной стороне, на другой, переворачивая её, и поднимается к злосчастному запястью. Теперь, правда, шрамы на нём кажутся не самыми страшными — как вершина айсберга, единственный немой крик о помощи, которую сам Эграсса просить не умел. И даже так он этот крик прятал, стыдился.       Глаза в глаза, и Лололошка успокаивает прикосновениями так, как может, целуя шрамы, каждую царапину — кривую или ровную, толстую или тонкую, глубокую или поверхностную. Сверху совсем не дышат, впитывают его внимание, как губка. Хоть кто-то, кроме Лололошки, додумался немного пожалеть Эграссу? Хотя бы вслух, облекая в слова своё сочувствие, свою поддержку?       По Эграссе видно, что нет. Он жмётся, привыкая к ощущениям, новым и неизведанным, пытается дать что-нибудь в ответ, и Лололошка настойчиво эти попытки пресекает, возвращаясь к запястьям. Сегодня всё внимание только на Эграссе.       Они никогда об этом не заговорят. О том, как Лололошка всё замедлялся, надеясь касаться осторожнее, а Эграсса ещё судорожнее цеплялся за чужие плечи, вздрагивал каждый раз так, словно вот-вот появятся новые шрамы.       Не появятся. Лололошка позаботится.