Кассир

В расписание добавили ещё одну пару, поэтому Стёпа возвращался домой почти на два часа позже, чем планировал. Устал как собака. А ещё нужно в магазин зайти, пожрать купить. Утром Стёпа доел последний хлеб, сделав из него два прекрасных бутерброда. Значит, если полениться и в магазин не идти, то спокойно отужинать бутербродами не получится. Готовить что-то более серьёзное было долго и лень. Даже пельмени. А вот бутерброды — наше всё. Только хлеба купить. С этими мыслями Стёпа зашёл в ближайший магазин около дома. Сразу свернул в хлебный отдел. Выбрал там булку хлеба. Потом подумал и взял ещё булочку. На завтрак. Ну и кефира бутылку. И с этим нехитрым набором отправился на кассу. Повернул за угол стеллажа с какими-то журналами и прочей печатной продукцией — и завис. Такого зрелища он не видел никогда и не ожидал увидеть сейчас. За кассой сидел гопник. Вот натуральный гопник. Какие в подворотнях деньги отжимают и телефон с камерой позвонить просят. Здоровенный, бритоголовый, с татуировками, торчащими из-под рукавов худи и около ворота. И всё это великолепие в фирменной зелёной жилетке магазина. Он сидел за кассой, пробивал какие-то продукты предыдущего покупателя, и лицо его было таким сосредоточенным, как будто он ровно в этот момент решал непосильную задачу. Весь вид этого гопника за кассой был настолько нелепым, что Стёпа даже усомнился — не померещилось ли ему с усталости. Живот ощутимо напомнил о себе и о том, что ужин сам себя не порежет, в бутерброд не уложит и не съест. Стёпа отвис и продолжил путь к кассе. — Пакет надо? — спросил гопник. Стёпа, само собой, услышал: «Сигареты есть?» — Нет, — ответил он. — Карточка магазина есть? «А если найду?» — слышалось Стёпе. — Точно нету... Гопник пропикал кефир и хлеб, а затем начал тыкать по монитору кассы, судя по всему выискивая булочку. Стёпа уже хотел отказаться от булочки, чтобы не создавать трудностей, но благоразумно решил этого не делать, поскольку гопник уже и так потратил кучу времени, выискивая её. Наконец искомая булочка обнаружилась, и гопник сделал ровно то, что и положено делать гопнику: потребовал деньги. — Сто тридцать восемь рублей. Стёпа пропикал карточкой и начал распихивать свои покупки по карманам. — До свидания, — зачем-то сказал он и вышел из магазина. Дома ждала колбаса, с собой был хлеб, и в итоге будут бутерброды. --- Олег, больше известный под именем Цербер, чувствовал себя идиотом. Мало того, что его обрядили в эту убогую жилетку, ему приходилось улыбаться как умалишённому, эти все «пакет, карточка», и сидел он тут, на этой тесной и неудобной кассе, на виду у всего района. Просто пиздец. А всё из-за мамки. Она решила ультиматум Церберу выставить: или на работу устраиваешься, или вали на все четыре стороны. Вот и сидел теперь Цербер, как кретин, на этой грёбаной кассе в этой грёбаной жилетке. Позорище. Ещё месяц назад он отбивал почки лохам в подворотнях за бабки, а теперь отбивал гречку бабкам. Цербер докурил, выбросил щелчком окурок в сторону урны, тот, описав дугу, упал прямо в середину «кольца», и гопник двинулся в сторону дома. Грёбаная смена закончилась, завтра ещё одна. А потом два дня выходных. Грёбаный пиздец. За прошедшие три недели Цербер так и не смог справиться с тем унижением, которое испытывал всякий раз, когда садился за эту кассу. Улыбаться он бросил почти сразу. Ему даже администратор как-то сказал, что как раз он может не стараться. Его улыбки, почему-то больше похожей на оскал, посетители пугаются. Цербер только обрадовался, что хотя бы выдавливать из себя тупую рожу не надо. Цербер шёл по своему району спокойным шагом властителя своей территории. Но чем ближе свой подъезд, тем очевиднее Цербер становился Олегом. И тут уже почти Олег заметил около подъезда какого-то чмыря. Он тут же быстро вернулся обратно в Цербера. Хер знает кто такой. Нарик, может? Цербер на своей территории нариков не любил. Стёпа чуть не плакал. Да чего уж там говорить. Плакал, конечно. Но внутренне. Негоже первокурснику сидеть у подъезда и рыдать в три ручья потому, что где-то проебал ключ от этого самого подъезда. Благо от квартиры ключ спокойно лежал в кармане. Знакомых у него тут нет, он снял эту студию совсем недавно, когда в институт поступил. А звонить в домофон в первую попавшуюся квартиру в 23:20 он считал не то чтобы неэтичным, но откровенно поступком, заслуживающим самого сурового наказания. При этом, что делать ему самому и как попасть в подъезд, он не придумал. Поэтому сейчас Стёпа просто сидел на перилах около подъезда, пил кефир из бутылки и ел булку, которую вообще-то хотел оставить на завтрак. Но не от булки хлеба же куски откусывать. И тут Стёпа как-то внутренне поднапрягся, весь подобрался, завернул остаток булочки и сунул её в карман. Кефир закрутил. Из темноты по направлению к нему двигался человек. Огромный, здоровенный, в капюшоне. «Бить будет», — только и успел подумать Стёпа. Когда тёмная фигура приблизилась, Стёпа с облегчением узнал в ней давешнего кассира и почти расслабился. Почти, потому что кассиром тот быть перестал, а вот гопником нет. — С дороги! — грубо сказал гопник-кассир и, отпихивая Стёпу плечом, открыл подъезд. Стёпа на радостях поймал открытую дверь и шустро переместил своё тельце внутрь. «Сосед, значит», — думал Стёпа, стоя за спиной этого гопника, ожидая, когда тот откроет свою дверь на третьем этаже и освободит проход для Стёпы, которому ещё два этажа подниматься. «Кто, бля, такой? Нужно будет пощупать», — думал Цербер, открывая квартиру. Гопник-кассир скрылся за дверью на третьем этаже с громким хлопком, а Стёпа поплёлся, еле передвигая ноги, на свой пятый. Наконец-то. Он скинул рюкзак, куртку, достал хлеб и остатки продуктов из карманов и пошёл ужинать. С чувством, с толком, с расстановкой.