I Can't One Night Stand You

Ему должно быть скверно. Ему должно быть стыдно, словно он предает свой собственный род. В каком-то смысле так оно и есть, ведь он всю жизнь был мальчиком Феррари. Его отец и брат, его семья и друзья — все они носили красное и до хрипоты поддерживали гарцующую лошадь. Но он не чувствует. Вины, во всяком случае. Красный цвет стал больше напоминать кровь. Его собственную кровь, забивающую легкие и сочащуюся из глаз и ушей. Он думал, что отдаст мир за Феррари, но не смог. Он не мог продолжать истекать кровью ради них, если они никогда не собирались зашивать его раны. Поэтому Шарль обратился в другое место, чтобы залечить эти шрамы. Ну, строго говоря, он не сам обратился. Он бы, наверное, позволил себе сгнить в красном Феррари до последней капли в жилах, если бы Кристиан не подошел к нему. Шарль помнит, что была какая-то беседа, несколько утешительных похлопываний по спине, и прежде чем он успел опомниться, уже составлялся контракт. Он еще не продлил соглашение с Феррари, хотя, скорее всего, сделал бы это. Он подписывал что угодно, когда соображал не очень ясно, а такое случалось часто. Шарль никогда не думал, что станет участником глупого сезона переходов в Формуле-1, но вот он здесь: сидит в переговорной с Кристианом и Хельмутом и не чувствует той вины, которую обязан чувствовать. — Что ж, если мы все договорились, я распоряжусь, чтобы финальный черновик контракта начали готовить немедленно, — объявляет Кристиан, поднимаясь из-за стола с довольной улыбкой на лице. Шарль кивает, чувствуя такое же удовлетворение. После переговоров с юристом, менеджером и представителями Ред Булл всё прошло гладко, и новая глава в его карьере была готова начаться. Это будоражит. Это абсолютно пугающе, но в то же время безумно захватывающе, и это кажется правильным. Словно Шарль и должен был сделать этот шаг. Он кивком прощается с остальными и выходит из комнаты. На выходе он делает глубокий вдох: нервы и тревога никуда не делись, несмотря на воодушевление. Он решает зайти в уборную, ополоснуть лицо холодной водой, чтобы взбодриться и напомнить себе, что всё это по-настоящему. Это действительно происходит. Он подписывает контракт с Ред Булл Рейсинг на следующий сезон. Быть альфой в Формуле-1 непросто, тем более — одиноким альфой. Считается, что альфы слишком агрессивны, иррациональны и непредсказуемы для того, чтобы пилотировать болид. На решетке их всего горстка: Кевин, Пьер и Алекс единственные, помимо него. На самом деле, иметь четырех альф в чемпионате — это хорошо. Это лучше, чем лет двадцать назад, когда пелотон состоял в основном из бет и пары омег, а альф не было и в помине. Но это не значит, что груз ожиданий, давящий на плечи, не ощущается тяжелым. Пресса вечно ждет, когда он сорвется, когда станет диким и неуправляемым, ведь все знают, что альфа на это способен, если довести его до предела. Однако в Шарля это вдалбливали годами. Пиар-подготовка Феррари не знает равных, и Шарль давным-давно выучил эти правила лучше, чем свои пять пальцев. Шарль тихо вздыхает, заходя в ванную комнату. Он направляется прямиком к раковине, чтобы плеснуть в лицо водой, наслаждаясь прохладой. Это освежает, словно морской бриз, касающийся кожи и успокаивающий чувства. Это усмиряет его бешено колотящееся сердце, пока он напоминает себе: он справится. Промокнув лицо бумажным полотенцем, Шарль решает, что он снова в нужном расположении духа, чтобы продолжать свой день. Дел осталось немного: тренировка с Андреа, а перед сном он, скорее всего, созвонится с Пьером. Он уже собирается выйти, и его рука тянется к ручке, как вдруг дверь распахивается настежь и с силой врезается ему прямо в лицо. — Блять! — стонет Шарль, мгновенно закрывая руками пульсирующий от боли нос. — О черт! — слышит он чей-то вскрик прямо перед собой. — Черт, мне так жаль, простите, — говорит человек. Шарль не видит его — глаза зажмурены от боли, пока он держится за лицо, но по запаху понимает, что это омега. Аромат сладкий, напоминающий мяту и чайные листья. Он творит чудеса, успокаивая Шарля в его довольно болезненном состоянии. Не то чтобы он собирался злиться. Шарль редко выходит из себя, его инстинкты альфы обычно смирны и довольствуются тем, что просто едва теплятся под поверхностью. — Я вас там не заметил, — восклицает незнакомец. Судя по звуку, он сделал шаг к Шарлю, пока дверь за его спиной закрывалась, возможно, готовясь выбрать себе следующую жертву. — Это заметно, — фыркает Шарль, и человек издает тихий писк — нечто среднее между смущением и сочувствием. — Мне правда очень жаль, — повторяет он тише, но теперь он гораздо ближе, чем раньше. Затем Шарль чувствует, как теплые ладони ложатся поверх его рук, отводя их от лица. — Дай я посмотрю, — говорит омега. Шарль, который всё это время крепко зажмуривался от боли, наконец моргает, возвращаясь в мир зрячих. Перед глазами всё немного плывет, и он чувствует себя слегка дезориентированным, видимо, удар дверью по лицу был действительно внушительным. Но в его жизни случались аварии и похуже, так что вскоре зрение проясняется, позволяя ему разглядеть того, кто стоит перед ним. И зрелище это поистине незабываемое. Первое, что видит Шарль, — это синева. Яркие, поразительные голубые глаза смотрят прямо в его собственные, они полны тревоги, а в самой глубине плещется чувство вины. Они сверкают, словно сапфиры, и ловят свет, как мерцающая гладь моря. Шарль чувствует, как сердце пропускает удар, а дыхание перехватывает от этой невероятной красоты. Он не может сдержать вздох, сорвавшийся с губ, и невольно делает шаг назад. В этих великолепных глазах беспокойство только усиливается. — Ты в порядке? — спрашивает человек. Нет. Шарль, прямо сейчас, совершенно не в порядке. И это не имеет никакого отношения к его пульсирующему носу. Он не отвечает, а просто завороженно смотрит на мужчину перед собой. У того захватывающая дух внешность: острые линии челюсти, выразительный нос и полные, чувственные губы, которые выглядят невероятно мягкими. Его кожа тоже кажется нежной, бледной в сравнении с золотистым загаром Шарля. Тот не может не задаться вопросом, насколько умопомрачительным был бы этот контраст, если бы их тела прижались друг к другу. Шарль скользит взглядом по лицу незнакомца, поднимаясь к светлым волосам — очаровательно растрепанным и взъерошенным, и спускаясь к золотистой щетине, покрывающей подбородок и челюсть. У него крепкая шея и широкие плечи, Шарль буквально лишается дара речи, потому что никогда раньше не встречал кого-то настолько мягкого и миловидного и в то же время такого мужественного и статного. По правде говоря, Шарль никогда не был типичным альфой. Он мускулист, но его сложно назвать качком в привычном понимании. Его черты лица лишены той резкой маскулинности, что присуща большинству альф. Он мягкий, весь состоящий из плавных линий, с четко очерченными губами и трепещущими темными ресницами. Артур всегда шутил, что из Шарля вышел бы идеальный омега, он мог бы стать моделью или кем-то в этом роде. Шарль всегда немного комплексовал из-за этого, хотя и старался не принимать близко к сердцу. Но иногда это чувство всё же поднималось из глубины души... навязчивое ощущение, что он «недостаточен». Что он не такой, каким должен быть. Что окончательно выбивало его из образа типичного альфы, так это отсутствие особого интереса к омегам. Конечно, они милые, но слишком хрупкие для него. Ему хотелось кого-то, кто способен противостоять ему на равных. Кто поставит его на место — будь то дружеское состязание, видеоигры или спальня. Впрочем, Шарль вряд ли когда-нибудь признался бы в этом вслух. Если бы кто-то узнал, чего он ищет в партнере... Он гнал эти мысли прочь и заставил себя смириться с тем, что, скорее всего, никогда не найдет истинную пару. Это ныло где-то глубоко внутри, как рана, которая так и не затянулась до конца. Шрам, который побледнел, но всё еще прощупывается, если провести пальцами по неровной коже. Но теперь... Этот омега. Этот пахнущий сладостью, мягкий на вид, но в то же время статный и мужественный омега, стоящий прямо перед ним... Mon Dieu, подумал про себя Шарль. Всё, чего он когда-либо хотел и в чем нуждался, закипало и рвалось наружу. Чувства, которые он так долго пытался подавить, с грохотом вырывались из своих застенков. Словно в его душе образовалось пустое пространство, которое внезапно осознало, что нашло недостающий фрагмент, и теперь распахивалось настежь, чтобы впустить его внутрь. Это просто смешно. Шарлю хочется фыркнуть на то, что, скорее всего, является не более чем плодом его разыгравшегося воображения. — Э-эй, привет? — Мужчина снова подает голос, и Шарль выходит из своего постыдного транса. — Ты точно в порядке? — Он выглядит настолько искренне обеспокоенным, что сердце Шарля трепещет так, будто он только что прошел инициацию и по уши влюбился в одноклассника. Шарль моргает. — Да... — Голос срывается, звучит натянуто, и он откашливается. — Да, я в порядке. Мужчина выглядит не слишком убежденным. — Ты уверен? — спрашивает он, приподняв бровь. — Может, мне стоит отвести тебя в медпункт на всякий случай? — Нет! — На этот раз у Шарля вырывается нервный смешок. — Я в норме, правда! — Должно быть, он из рук вон плохо скрывал те пятьдесят оттенков эмоций, что только что промелькнули на его лице. Этот человек и не догадывался, что сорок девять из них были разными формами симпатии. Незнакомец всё еще медлит. — Ну, если ты уверен... — Он замолкает. — Уверен, — Шарль пытается изобразить свою самую ободряющую улыбку, но, судя по тому, как мужчина поморщился, она больше похожа на гримасу боли. Тем не менее он прет напролом. — Я Шарль! — представляется он, возможно, чересчур воодушевленно, учитывая обстоятельства их знакомства. — Я знаю, — довольно сухо отвечает мужчина, и Шарль подавляет желание с силой хлопнуть дверью в ответ. — Ты здесь личность известная. Шарль понятия не имеет, что это должно значить, но у него нет шанса уточнить, потому что мужчина продолжает. — Я Макс. — Макс, — инстинктивно повторил Шарль, пробуя имя на вкус. Оно ему подходило. Красивое, но сильное. Властное, но с мягким послевкусием. Идеальное. И оно так правильно звучало, слетая с его собственных губ. — Макс, — произнес он еще раз, просто не в силах сдержаться. Макс, должно быть, счел его полным чудаком, потому что он слегка вздрогнул и посмотрел на Шарля с абсолютно нечитаемым блеском в глазах. — Ты здесь работаешь? — спросил Шарль и в то же мгновение захотел провалиться сквозь землю, потому что мужчина стоял прямо перед ним в униформе Ред Булл. Макса, впрочем, идиотизм Шарля не отпугнул, и он ответил вполне непринужденно. По крайней мере, хоть кто-то из них вел себя нормально. Шарль едва знал Макса, но у него уже появилось пугающее предчувствие, что рядом с этим человеком он никогда не сможет сохранять самообладание. — Я стратег, — сказал Макс. — О, — отозвался Шарль. Честно говоря, он ожидал чего-то другого, но это на удивление подходило Максу. Значит, немного зануда? — подумал он. — Мило. — Любишь возиться с цифрами? Макс нахмурился, и Шарль широко раскрыл глаза от того, каким суровым тот стал выглядеть. Если честно, это было даже сексуально. — Вообще-то, это не просто «возня с цифрами», — твердо отрезал он, и Шарль не смог сдержать нежной улыбки. — Я знаю, — усмехнулся он. — Ты незаменим для команды. И он не лукавил, потому что это было чистой правдой. Шарль лучше любого другого знал, насколько важна правильная стратегия для исхода гонки. Последние пять лет в Феррари он, по сути, сам был себе стратегом. — Не пойму, ты это серьезно или издеваешься, — ответил Макс, скрестив руки на груди. При этом движении его бицепсы напряглись, и Шарль понял, что никогда в жизни его так сильно не тянуло к другому человеку. Черт. Это очень плохо. — Я серьезно, честно! — Шарль шутливо поднял руки, сдаваясь. — Стратеги сопровождают меня на протяжении всей гонки, я от них завишу. — Он не виноват, что последняя фраза прозвучала с легкой горечью: в памяти тут же всплыло, насколько бесполезными бывали стратеги Феррари. Макс, должно быть, тоже это заметил, потому что слегка поморщился. Но это была гримаса сочувствия — Шарль почувствовал это по смягчившемуся, ставшему более нежным аромату мужчины. — Надеюсь, ты мастер своего дела, — сказал Шарль, наполовину дразня, а наполовину из-за чистой травмы, нанесенной его предыдущей командой. — Так и есть, — усмехнулся Макс. Он выглядел таким самодовольным, уверенным и настолько чертовски сексуальным, что Шарлю захотелось упасть на колени прямо здесь, в этой ванной. Черт. Черт, merde, putain... Может, дело было в том, что его только что приложило дверью по лицу, а может, он просто невероятно поплыл от этого мужчины, которого встретил всего десять минут назад, но он физически не смог заставить себя замолчать: — Думаю, я мог бы выигрывать каждую гонку, если бы твой приятный голос звучал у меня в ушах всё это время. Шарль с внутренним ликованием наблюдал за тем, какой эффект его слова произвели на Макса. Зрачки омеги чуть расширились, а его запах стал слаще — в нем отчетливо проступило возбуждение. Макс определенно тоже был в нем заинтересован, и от этого осознания становилось чертовски хорошо. Может быть, из этого действительно могло бы что-то получиться… Они оба вздрогнули от звука зазвонившего телефона Шарля. Ему отчаянно хотелось проигнорировать вызов и вместо этого, возможно, затащить Макса в одну из кабинок и зацеловать его до потери дыхания. Но он этого не сделал: он знал, что это Андреа, и знал, что этот немолодой бета придушит его собственными руками, если он пропустит тренировку. Он посмотрел на Макса, и сожаление о том, что приходится уходить, наверняка читалось на его лице яснее некуда. Омега тоже выглядел раздосадованным, но его взгляд был мягким, почти нежным, и Шарлю пока было достаточно и этого. — Мне пора, — прошептал он, хотя причин переходить на шепот не было. Просто так казалось правильным. — Хорошо, — ответил Макс таким же мягким шепотом, и на этом всё. Они разошлись, Шарль потянул на себя дверь (на этот раз обошлось без ударов) и позволил ей захлопнуться за спиной. Поспешно шагая по коридору и отчаянно пытаясь перезвонить Андреа раньше, чем тот наберет его снова и вставит нагоняй по телефону, Шарль поймал себя на мысли, что ему уже не хватает этого запаха сладкой перечной мяты.

***

Он звонит Пьеру поздно вечером, прямо перед сном, как и планировал. Пьер снимает трубку после первого же гудка вероятно потому, что каждый раз, когда он этого не делает, Шарль подшучивает, что тот слишком занят сексом со своей парой, чтобы поговорить с лучшим другом. — Кальмар! — приветствует его Пьер чересчур воодушевленно для десяти вечера. — Ну, как прошли переговоры по контракту? Шарль морщится от того, как громко Пьер спрашивает об этом по телефону. Технически ему не положено никому рассказывать о своих обсуждениях с Ред Булл. Конечно, для него рассказать лучшему другу не считается, но Кристиан и Хельмут могли смотреть на это иначе. — Хорошо, — отвечает он, стараясь скрыть в голосе неизбежную тревогу, возникающую при одной мысли на эту тему. — Все улажено, финальный черновик готовят прямо сейчас. Пьер на мгновение умолкает, и Шарль просто ждет, зная, что друг обдумывает ответ. — Звучит круто, — наконец произносит он медленно и слегка неуверенно. Шарль ждет продолжения. — Так почему у тебя такой расстроенный голос? — Вот оно. Пьер знает его лучше всех, даже через телефон. Лучше, чем Шарль знает сам себя. Шарль вздыхает. — Я не расстроен, просто... — Он замолкает, не зная, как это выразить. Как описать то, что он чувствует. — Тебе страшно? — договаривает за него Пьер. — Да, наверное, — соглашается Шарль, потому что ему действительно страшно. Но дело не только в этом. Это нечто большее. Слишком много всего. — Я чувствую себя виноватым, — наконец выдает он, молясь, чтобы Пьер понял. Он поймет, он всегда понимает. — Кальмар… — начинает Пьер, и у Шарля внезапно возникает отчаянное желание оборвать его прежде, чем тот успеет излить на него всё свое сочувствие и утешение. Ничто не поможет. Он будет чувствовать эту вину, возможно, до конца своих дней. — У меня такое чувство, будто я их предаю. Словно я предаю семью, которую принимал как должное. — Шарль, — произносит Пьер твердо. Так он говорит всегда, когда Шарль начинает себя изводить, а Пьер хочет напомнить ему, что он лучше того, в чем погряз. Что он лучше этого болида, лучше этой команды и способен на великие дела. Просто не с Феррари. Эти слова жгут, словно дезинфицирующее средство на открытой ране. Жгут, потому что это правда. — Семья должна всегда быть рядом. Семья — это там, где тебя любят. Там, где ты чувствуешь себя дома, — Пьер делает паузу, и Шарль понимает: друг хочет извиниться за то, что собирается сказать дальше. — Ты ведь не хуже меня знаешь, что Феррари уже давно перестала быть твоим домом. Шарль весь покрыт отметинами неудач. Ожоги и шрамы расчертили его кожу, он усеян порезами, синяками и следами от яростных укусов. Ничто из этого не заживает. У него просто нет шанса на исцеление. Стоит порезу затянуться, как он снова оказывается в огне и дыму. Ожоги третьей степени до самой шеи, а призраки провалов грызут его кости. Тени боли под кожей пульсируют в такт словам Пьера. Шарль знает: он прав. Он всегда прав. Феррари — не его дом. Они его не любят. Они не ловят его, когда он падает. Они позволяют ему лететь к земле без парашюта и не протягивают руки. Они не его семья. Шарль хочет, пожалуй, больше всего на свете снова найти свою семью. Он надеется, что Ред Булл сможет стать для него этой семьей. Шансов мало, и его надежда, скорее всего, неуместна, но он дрожит, балансируя на краю обрыва, и всё, что ему остается — это молиться, чтобы кто-то оттащил его от края, пока не стало слишком поздно. — Я знаю, — говорит Шарль, потому что что еще он может сказать? Внутри пусто и холодно, и, если подумать, ему, наверное, следовало съесть на ужин что-то посущественнее одного тоста. — Я встретил сегодня одного очень милого омегу, — внезапно выпаливает он, потому что отчаянно хочет сменить тему, а Макс был первым, кто пришел на ум. Если быть честным, Макс вообще не выходил у него из головы с того самого момента, как они столкнулись. — О-о-о, выкладывай! — отзывается Пьер. Он смеется, его тон мгновенно становится беззаботным, и Шарль благодарен за то, что тот понял намек и поддержал смену темы. — Да особо нечего рассказывать, — вздыхает Шарль, сожалея, что говорит правду. Ему хотелось бы, чтобы подробностей было больше. — Он ударил меня по лицу, потом мы немного поболтали, а потом позвонил Андреа, и мне пришлось уйти. — Что? — переспрашивает Пьер, и в его высоком голосе слышится явное недоумение. — Он ударил тебя по лицу? — Ага, — смеется Шарль. — Случайно заехал мне дверью по физиономии, когда я выходил из ванной, но... mon Dieu, это был самый прекрасный мужчина из всех, что я видел. Я бы с радостью позволил ему сделать это снова. Пьер посмеивается над ним, и Шарль легко может представить его нежную улыбку, когда тот произносит: — Ты такой странный, Кальмар. Шарль лишь мычит в ответ, потому что это правда. Он странный. Он странный, нетипичный альфа, который позволил бы Максу — самому красивому, совершенному и сексуальному омеге из всех, что он встречал, — делать с собой всё, что тому заблагорассудится. Как ни странно, ему совсем не стыдно в этом признаться. Это кажется… правильным. — И что, ты собираешься позвать его на свидание? — Пьер задает вопрос, который весь день не давал Шарлю покоя. — Нет, — отвечает он и морщится от громкого и раздраженного стона Пьера. — Я вообще хочу знать почему? — спрашивает тот. Шарль думал об этом, правда. На самом деле, он не переставал об этом думать. Но ответ очевиден. Макс — омега, а Шарль… едва ли альфа. Конечно, Макс не был самым типичным омегой в мире, но это не значит, что его тянет к мягким альфам, которые почти никогда не злятся и с трудом могут в одиночку открыть банку варенья. Макс был великолепен. Самый идеальный омега, которого он когда-либо встречал, и Шарль не думает, что когда-либо желал кого-то так сильно. Если бы истинные пары существовали на самом деле, Шарль, возможно, был бы достаточно безумен, чтобы поверить, что Макс — его пара. Но Макс слишком идеален. Слишком идеален для Шарля. Он никогда не захочет кого-то вроде него. — Всё слишком сложно, — выбирает Шарль самый простой ответ. — Я, скорее всего, не в его вкусе. Пьер вздыхает. — Шарль... — начинает он, но обрывает себя на полуслове, вероятно, понимая, что лучше не заводить этот разговор снова. Они проходили через это миллион раз, и всё всегда заканчивалось одинаково: Шарль оставался при убеждении, что он недостаточно хорош. Будучи потрясающим другом, Пьер, должно быть, чувствует уныние Шарля даже через телефон, потому что пытается разрядить обстановку. — С такими успехами ты закончишь жизнь старым и одиноким, — смеется он, но Шарль улавливает в его словах долю правды. Он и правда, скорее всего, закончит старым и одиноким. Без пары. Без щенков. Без семьи. Он это знает. Он это принял. Почти. Не поймите его правильно, он обожает ту семью, которая у него есть. Мама и братья для него всё. Но у Артура уже есть пара, как и у Лоренцо, у которого к тому же подрастают двое щенков. Это совсем другое. Семья, в которой ты родился, и семья, которую ты обретаешь сам. Шарль хочет иметь все виды семьи. Ему нужны мама, Лоренцо и Артур. Ему нужна команда, которая поймает его при падении и будет держать высоко над облаками. Ему нужна пара, которая осушит его слезы и будет целовать его улыбки. Он хочет щенков, чтобы помогать им расти и расцветать на его глазах. Он хочет жизнь, в которой он не будет одинок. Ему до смерти надоело быть единственным альфой без пары на стартовой решетке. Пьер не может этого понять, потому что у него есть Кика. У него есть его пара, его «навсегда». У Кевина есть Луиза и дети, у Алекса — Лили. За Шарлем — единственным альфой без пары — наблюдают все. Он превратился в обузу. У него нет надежной поддержки на время гона, нет никого, кто мог бы успокоить его, если он когда-нибудь впадет в ярость. Кажется, весь мир только и ждет, когда он наконец сломается. И он думает, что этот момент наступит скорее рано, чем поздно. — Я не хочу быть один, — слабо произносит он, и это совсем не та беззаботная маска, которую он хотел бы сохранить. Но Пьер понимает — он всегда понимает, — и он остается на связи, утешая Шарля до тех пор, пока боль и страх не отступают, позволяя ему наконец расслабиться и провалиться в сон.

***

Сезон завершается довольно стремительно: Ред Булл выигрывает чемпионат благодаря Карлосу и их чертову болиду-ракете. Шарль рад за них, правда. И когда он наблюдает за тем, как команда празднует успех, пока Карлос выбирается из машины, он не может не тосковать по тому, чтобы быть там, с ними — прыгать, кричать и побеждать. В Феррари с ним никто не разговаривает. Он получает пару дежурных улыбок и несколько похлопываний по спине, но в основном ловит на себе взгляды. Взгляды, полные предательства и отвращения, потому что они знают. Теперь все знают. Шарль подписал контракт с Ред Булл, и было официально объявлено, что в следующем сезоне он будет выступать в темно-синем цвете. Часть его души немного возмущена. Какое право имеют Феррари вести себя так, будто он их предает, когда именно они сдались и махнули на него рукой давным-давно? Он слишком долго истекал кровью цвета rosso corsa. Пришло время сделать вдох и зашить свои раны. Пришло время отрастить крылья и полететь. Довольно неожиданно в воскресенье вечером, когда он сидит в своем гостиничном номере, не делая, собственно, ничего, ему звонит Кристиан. Еще более неожиданно то, что, когда он снимает трубку, Кристиан приглашает его на вечеринку Ред Булл в честь окончания сезона. Что ж, черт с ним. Сезон окончен. Он больше не с Феррари. Он вот-вот станет частью семьи Ред Булл, и это — первый шаг в его путешествии. Что ему терять? Дорога до вечеринки не заняла много времени. В конце концов, она проходила прямо внизу, в том же самом отеле, где он остановился. Он не особо раздумывал над нарядом, просто набросил свободные черные брюки и белую рубашку на пуговицах. Когда он вошел, вечеринка уже была в самом разгаре. Музыка гремела так громко, что Шарль чувствовал ее пульсацию в собственной груди. По залу метались разноцветные огни, сопровождая тени множества тел — люди танцевали и двигались в такт биту. Сканируя взглядом помещение, он заметил чьи-то взмахи и увидел Кристиана, который звал его к себе. Шарль улыбнулся и быстро пробрался сквозь толпу в сторону Кристиана. Подойдя ближе, он понял, что тот стоит у столика с группой мужчин. Он не успел рассмотреть всех, как Кристиан уже похлопал его по спине и притянул для объятия. Должно быть, он немного пьян, — подумал Шарль. Его прошлый руководитель команды никогда не был настолько дружелюбен. — Шарль! Рад тебя видеть! — Кристиан широко улыбнулся, и он выглядел искренне довольным тем, что Шарль пришел. От ощущения, что тебе здесь рады, в груди стало тепло. — Давай я познакомлю тебя со всеми, — объявил Кристиан, и прежде чем Шарль успел опомниться, он уже стоял лицом к группе людей у стола. Кристиан ободряюще положил руку ему на плечо и начал всех представлять. — Карлоса ты, конечно, уже знаешь, — сказал он, и Шарль кивнул, улыбнувшись испанцу. Они не были самыми близкими друзьями в пелотоне, но Шарль знал, что тот отличный парень, и хотел бы подружиться с ним поближе. Кристиан продолжил: — Это Эдриан, наш главный инженер, — произнес он, и Шарль узнал мужчину постарше. Он продолжал кивать, пока Кристиан двигался дальше. — А это Ландо и Даниэль, наша прекрасная и хаотичная команда маркетинга, так что в следующем году держи с ними ухо востро, — рассмеялся он, и Шарль не смог сдержать смешок. — Эй! — выкрикнул один из двоих, Ландо, звуча довольно возмущенно. Шарль не упустил из виду, как Карлос, стоявший рядом с Ландо, собственнически положил руку ему на талию, отчего Ландо мгновенно забыл о своем протесте и буквально растаял от прикосновения беты. Наконец, его развернули к последнему человеку за столом, который до этого момента был скрыт от глаз Шарля самим Кристианом. — А это Макс, наш главный стратег. Будет ли ужасно банальным сказать, что в этот миг весь мир замер? Да, пожалуй. Но в глубине души Шарль — безнадежный романтик, и он действительно чувствует, как всё вокруг застывает, когда он встречается взглядом со знакомыми ярко-голубыми глазами. Прежде чем он успевает взять себя в руки и осознать, где находится, на его лице и в его аромате вспыхивает неприкрытый восторг. — Мы уже знакомы, — прямолинейно заявляет Макс, и Шарля могла бы задеть его резкость, если бы он не заметил ту добрую улыбку, которую Макс адресовал ему. Внутри Шарль буквально сияет от осознания того, что Макс в какой-то мере рад его видеть. Странное чувство, на самом деле. Может быть, это те самые альфа-инстинкты, которых он никогда раньше не испытывал. — О, чудесно! — Кристиан так и просиял, переводя взгляд с одного на другого. — У меня было предчувствие, что вы поладите. Да уж, — подумал Шарль, чувствуя, как в груди разливается приятное тепло, — у меня тоже есть такое предчувствие. Прошло несколько месяцев с тех пор, как он видел Макса в последний раз — в тот самый день их знакомства. Но эти глаза не покидали его. Эти песочно-блондинистые волосы и красивые, полные губы прочно поселились в его мыслях. Едва уловимый аромат сладкой перечной мяты преследовал его чувства, а мягкая кожа, резкая линия челюсти и рельефные бицепсы стали частыми гостями в его снах. Казалось, Макс теперь часть его самого, и всё его существо тосковало по нему так, будто он был необходим ему для выживания. Глупо, конечно. Возможно, это просто увлечение. Возможно одержимость. А возможно, что-то, что со временем пройдет. Как бы то ни было, это чувство захлестывало его с головой, и Шарль знал, что Макс тоже что-то чувствует. По крайней мере, что-то — вряд ли, конечно, в такой же чрезмерной и безумной степени, как сам Шарль. Это было очевидно по тому, как он не сводил с Шарля глаз. По тому, как темнел его взгляд и расширялись зрачки. Шарль чувствовал себя немного добычей, на которую ведут охоту, и ему это чертовски нравилось. Кристиан принес ему напиток и немного поболтал с Карлосом, поздравляя его с чемпионством. Шарль наблюдал за тем, как Ландо прижимается к его боку, и почувствовал укол ревности. Он скользнул взглядом в сторону — на Макса, который о чем-то говорил с Даниэлем, — и втайне пожелал, чтобы он сам мог вот так же прильнуть к этим сильным рукам. Внезапно Макс отвернулся от Даниэля, встретившись взглядом с широко распахнутыми глазами Шарля. В комнате и под воротником рубашки Шарля внезапно стало очень жарко. Музыка сменяется на что-то, чего Шарль никогда раньше не слышал. Ландо, однако, приходит в неописуемый восторг и начинает тащить Карлоса в центр зала, где танцует множество людей. — Обожаю эту песню! — хихикает он, и Карлос нежно улыбается. — Пошли танцевать! — И с этими словами они исчезают, касаясь друг друга и растворяясь в толпе двигающихся тел. Шарль провожает их взглядом, и от их нежности у него теплеет на душе. Он слегка вздрагивает, когда чувствует горячую ладонь на своем предплечье. — О! — выдыхает он, резко оборачиваясь, и видит Макса, стоящего прямо перед ним. В его глазах светится надежда, а губы тронуты мягкой улыбкой. — Прости, не хотел тебя напугать, — нежно произносит Макс. В грохоте помещения он говорит так тихо, что только они вдвоем могут его услышать. Он не убирает руку с руки Шарля, и это прикосновение обжигает, словно клеймо. Это так правильно. — Всё в порядке, — отвечает Шарль в то крохотное пространство, что разделяет их. Он знает, что выглядит сейчас совершенно очарованным, но ему плевать. Макс прекрасен, и он заслуживает знать, насколько он красив. Макс делает глубокий вдох. Воздух между ними становится горячим и тяжелым, и Шарль кончиком языка смачивает губы. Глаза Макса следят за этим движением. — Я хотел пригласить тебя потанцевать, — говорит Макс низким, безумно сексуальным голосом. Шарль просто тает от этого мужчины. Кажется, он нужен ему больше, чем воздух в легких. Он подается вперед, приближая свое лицо к лицу Макса, и позволяет легкой ухмылке коснуться губ. — Ну же, идем, — шепчет он. Рука Макса скользит вниз по его предплечью, переплетая их пальцы. Шарль вздрагивает от этого контакта, у него едва хватает времени перевести дух, как его уже тянут на танцпол. Это опьяняет. Чувство чужого горячего тела, прижатого к его собственному, пока они покачиваются в такт музыке. Макс смотрит на него затуманенными, полными желания глазами, его ладони скользят по плечам Шарля и вниз по спине. Шарль тяжело вдыхает, переводя взгляд на изящный изгиб шеи Макса, пока его собственные руки ложатся тому на талию. Он крепко сжимает Макса, почти до боли, и притягивает его вплотную, грудь к груди. Музыка кружится в воздухе вокруг них, трепеща в крохотном пространстве между их губами, пока ритм полностью поглощает все чувства. Шарль никогда раньше не испытывал такого сильного влечения. Он никогда так отчаянно не хотел держать кого-то, касаться, целовать, прижимать к себе. Он никогда не желал, не нуждался в этом так сильно, как сейчас. Это ощущается как базовая потребность. Как кислород, вода или еда. Кажется, он умрет, если не получит этого. Запах Макса становится густым, он сладеет с каждой секундой, и его кожа обжигает, когда Шарль просовывает ладони под его рубашку. Где-то на задворках сознания Шарль вспоминает, как давал себе обещание не заходить так далеко. Как убеждал себя, что всё станет слишком сложно, если он поддастся. Ничего бы не вышло. Макс бы его не захотел. Он бы разочаровался, узнав, что Шарль совсем не похож на того альфу, каким должен быть. Но он просто не может остановиться. Не сейчас, когда мягкое и сильное тело Макса прижато к нему — все эти соблазнительные изгибы и четкие линии, которые не должны были так идеально сочетаться друг с другом. Не тогда, когда кажется, что Макс тоже этого хочет. Макс запрокинул голову, слегка обнажая шею и задевая губами губы Шарля. Шарль, издал какой-то жалобный звук. Он сам от себя такого не ожидал и жутко смутился, но Максу это, похоже, понравилось, если судить по тому, как он теснее прижался к нему бедрами. Было так жарко. Шарль весь покраснел и изнывал, казалось, всё тепло исходит от тела, которое он сжимал в объятиях. Макс всхлипнул, когда Шарль прижался губами к его шее, пробуя его на вкус. Он был горячим. Настолько горячим, будто он весь был в огне. Шарлю потребовалось несколько минут, чтобы сообразить, что происходит. Разгоряченное, раскрасневшееся тело Макса и его густеющий в воздухе аромат. Он пах так сладко, даже приторно, и это вызывало самое настоящее привыкание. Словно этот запах звал Шарля за собой. — У тебя течка, — хрипло выдохнул Шарль, хотя это прозвучало скорее как вопрос. Наверное, он сейчас напоминает девственника. Впрочем, он вполне мог бы им быть, судя по тому, как его тело реагировало на феромоны Макса. Он никогда раньше даже не находился рядом с омегой в таком состоянии. Макс мычит в ответ, еще сильнее вжимаясь в Шарля: — Ага. — Он ухмыляется, глядя на Шарля из-под ресниц. — Хочешь мне помочь? И блять. Да, да, тысячу раз да. Он определенно хочет. Макс настолько чертовски горяч, что Шарль готов пускать на него слюни. Он так обезумел от мужчины перед собой, что с тем же успехом мог бы сам быть тем, у кого течка. Он быстро кивает. Должно быть, он сейчас похож на нетерпеливого щенка, потому что Макс хихикает и внезапно впивается в губы Шарля. Поцелуй выходит коротким, чересчур коротким, и Шарль пытается поймать эти прекрасные мягкие губы, когда Макс отстраняется. Впрочем, времени на жалобы нет: в следующую секунду Макс уже тащит его прочь из толпы, подальше от оглушительной музыки.

***

Сердце Шарля колотится в ушах так сильно, что с тем же успехом он мог бы всё еще стоять внизу под грохочущими басами. Он чертовски нервничает, пока Макс тащит его в свой гостиничный номер. Неудивительно, что он в точности такой же, как у Шарля, разве что шторы и постельное белье другого цвета — насыщенного красного. Цвета Феррари. Типично, — думает Шарль. Впрочем, у него есть всего секунда, чтобы поразмышлять об этом, прежде чем Макс снова целует его. Этот поцелуй лучше того, что был внизу. Глубже, жаднее, полный желания и нужды. Это так хорошо, так чертовски хорошо, словно под кожей взрываются фейерверки тысячами и тысячами красок. Это как увидеть цвета, о существовании которых ты даже не подозревал; как почувствовать вкусы, которые никогда не касались твоего нёба; как услышать прекрасную новую мелодию, трогающую до слез. Макс издает непристойный звук — нечто среднее между стоном и всхлипом, когда Шарль проводит языком по линии его губ. Он приоткрывает рот, и Шарль немедленно проникает внутрь, наслаждаясь теплом и посасывая его язык. Поцелуй выходит влажным и неаккуратным, слюна стекает по их подбородкам, пока они поглощают звуки друг друга. Шарлю плевать. Это хорошо. Это слишком чертовски хорошо, ни на что не похоже, и он просто не может насытиться. Руки находят путь под его рубашку, и Шарль стонет от горячего прикосновения ладоней Макса к его коже. — Снимай, — ноет Макс, дергая за ткань, и Шарль оказывается всего лишь слабым, очень слабым мужчиной, который может только подчиниться. Его пальцы спешат к пуговицам, ловко расстегивая их, и позволяют рубашке соскользнуть с плеч и упасть на пол. Губы Макса оказываются на его груди в считаные секунды: он целует, посасывает и прикусывает плоть. Шарль вздрагивает, когда Макс проходится языком по его соску, а зубы задевают чувствительную кожу грудных мышц. Он чувствует, как полностью теряет контроль, и это должно было бы пугать. Это должно было бы заставить его инстинкты альфы взреветь, оскалить зубы и попытаться доказать свое превосходство. Но этого не происходит. Шарлю слишком хорошо. Это кажется правильным — позволить себе рассыпаться на части в руках этого прекрасного омеги. Позволить Максу брать всё, что он захочет, и владеть Шарлем так, как ему нужно. Шарль оказывается полностью голым прежде, чем успевает осознать происходящее — Макс поспешно стянул с него брюки и белье. Он немного сбит с толку, когда Макс усаживает его на кровать и устраивается на его коленях верхом, при этом сам оставаясь полностью одетым. Он никогда не помогал омеге в течке, но смотрел порно (хотя это, вероятно, не самое надежное или точное описание). Тем не менее, насколько он знает, омеги в течке обычно скулят, пребывают в отчаянии и умоляют о сцепке. Но Макс... Он полностью контролирует ситуацию. Он знает, чего хочет, и намерен это получить. Он смотрит на Шарля темными, полными похоти глазами, словно на блюдо, которое собирается поглотить. Это воодушевляет, и Шарль готов отдать ему всё, что может предложить. Макс утыкается лицом в изгиб шеи Шарля и делает глубокий вдох. — Блять, — стонет он, и Шарль вздрагивает от ощущения его горячего дыхания на своей коже. Подняв голову, Макс смотрит ему прямо в глаза вызывающим, похотливым взглядом. — Ты так чертовски вкусно пахнешь, — рычит он, и Шарль, честно говоря, жалобно скулит, потому что, черт возьми, Макс невероятен. Этот прекрасный, мягкий, сладкий омега сидит верхом на его обнаженном теле, рычит и собственнически скребет зубами вдоль его шеи. Все тело Шарля дрожит от ощущения губ и зубов Макса на его шее: тот кусает, сосет и зализывает кожу до тех пор, пока она не покрывается отметинами. Шарлю плевать, что они будут видны, он с радостью будет носить на себе это клеймо принадлежности Максу, пока оно не исчезнет. Даже потом он будет чувствовать призрачный след на коже и в глубине души продолжит знать, кому он принадлежит. Макс втирается бедрами в пах Шарля, и грубая ткань его джинсов создает восхитительное трение о обнаженный член. Шарль невероятно возбужден, он пульсирует от прилива крови, а на кончике скапливаются густые капли преэякулята. Шарль жалобно скулит, когда Макс слегка подается назад, лишая его этого ощущения ткани. Его жалкий звук тонет во рту Макса, когда тот снова впивается в его губы сокрушительным поцелуем. На этот раз язык Макса проталкивается внутрь, исследуя и пробуя на вкус с таким отчаянием, от которого Шарль становится только тверже. Он напрягается, когда теплая ладонь Макса наконец обхватывает его, возможно, сжалившись над его беспомощным состоянием. Он больше не чувствует себя собой, он чувствует себя лучше. Он словно парит над облаками в море волшебных красок и звездной пыли. В нем нет никакой агрессии или первобытных инстинктов, подогретых желанием обладать и клеймить — тем, чему его учили всю жизнь. Он не чувствует ничего, кроме туманной дымки грез. Идеальное удовлетворение от того, что его используют. От того, что его разбирают на части в руках Макса. Рассыпаться на кусочки только для него. Превратиться в крошечные осколки, которые Макс мог бы собрать и спрятать в своем кармане. Он чувствует, что принадлежит Максу. И он это чертовски любит. Он любит это, любит это, любит это. Ему нравится, как Макс медленно ведет рукой вверх по его члену, и это скольжение доводит его до исступления, когда пальцы наконец достигают самого верха, и большой палец касается влажной головки. Очередная капля предсемени срывается вниз, и Макс смеется. Он, черт возьми, смеется, и Шарль дрожит, падает, рассыпается. — Такой красивый, — рычит Макс, и его кулак сжимается крепче, когда он начинает водить вверх-вниз по дергающемуся члену Шарля. — Такой большой и тяжелый. Ты ведь так хорошо меня заполнишь, правда? Шарль издает протяжный звук, и это почти унизительно — то, насколько сильно он этого хочет. Насколько сильно он хочет быть хорошим для Макса. Заполнить его, позволить этому мужчине буквально насаживаться на свой член, позволить использовать себя как угодно, просто как игрушку для сцепки. Он не может сдержать порыв и ведет бедрами вверх, слабо преследуя кулак Макса, когда тот убирает руку. — Не двигайся, — рычит Макс, и Шарль мгновенно замирает, становясь мягким и податливым от этих слов. Он чувствует себя бесформенным в ладонях Макса. Он хрупкий и пластичный, словно теплая глина. Он бы позволил Максу вылепить из себя всё, что тот пожелает, и остался бы таким навсегда, сохраняя эту форму, этот узор, вечно сгорая от неутолимого желания быть послушным. Быть хорошим для Макса. Макс довольно мычит, и Шарль внутренне сияет. Он ведет себя хорошо для Макса. — Хороший мальчик, — хвалит Макс, и сердце Шарля буквально трепещет, а его счастье, без сомнения, светится в глазах, когда он сияющим взглядом смотрит снизу вверх на мужчину на своих коленях. — Ты мой красивый альфа, — бормочет Макс, прежде чем соединить их губы в еще одном нежном поцелуе, и Шарль окончательно пропадает в этом человеке. В место, откуда он больше никогда не захочет возвращаться. Это кажется сном наяву, когда Макс наконец начинает снимать с себя одежду. Он стягивает рубашку через голову — медленно, дразняще, прямо перед глазами Шарля. И прежде чем тот успевает хотя бы коснуться, хотя бы попробовать на вкус бледную, чистую кожу, Макс поднимается с его колен. Альфа жалобно скулит, но звук застревает в горле, когда Макс начинает стягивать свои обтягивающие джинсы, обнажая мощные, мускулистые бедра. Он чувствует себя совершенно беспомощным, словно его без предупреждения бросили на глубину. Он под водой, его чувства забиты, а разум окутан туманом. Но это, черт возьми, так хорошо, и ему не нужен воздух — ему нужен Макс на его члене, желательно в ближайшие пять секунд. — Пожалуйста... — его голос охрип и едва ли похож на его собственный. Ему всё равно. Всё, что он знает, — это то, что ему нужен, нужен, нужен Макс. Макс тут же возвращается к нему, теплыми ладонями обхватывает его щеки и мягко касается губами кончика носа. Он шикает на него, успокаивая, и это так мило. Слишком мило для того непристойного образа, в котором их обнаженные тела прижаты друг к другу — разгоряченные, покрасневшие и покрытые капельками пота. — Я здесь, мой альфа, я здесь, — воркует Макс, нежно перебирая пальцами пушистые волосы Шарля. Шарль роняет голову на плечо Макса, наслаждаясь божественным ощущением того, как пальцы омеги массируют его кожу головы. Его взгляд скользит вниз, между их телами, и именно тогда он видит это. Член Макса. Шарль повидал немало омежьих членов. В порно, во время случайных интрижек, у нескольких близких друзей в подростковом возрасте, когда они только исследовали свои тела после распределения по вторичному полу. Члены омег всегда казались ему милыми. Миниатюрные, аккуратные, розовые, слабые и подергивающиеся. Ничего особенного, по мнению Шарля. Почти бесполезные, и выглядели они соответствующе. Но Макс... Его член был крупным. Возможно, не таким толстым, как у Шарля, но почти такой же длины. И он был темным, гораздо насыщеннее по цвету, чем остальная красивая светлая кожа Макса. Он стоял, напряженный, между их животами, с отчетливой пульсирующей веной и крупной головкой. Член Макса был абсолютно великолепен, и Шарль почувствовал, как слюна скапливается у него на языке. Он приоткрыл рот, позволяя ей стечь по губам и подбородку. В этот самый момент рука Макса в его волосах замерла, и внезапно голову Шарля дернули вверх резким, властным движением за кудри. Жжение на коже головы было восхитительным, его рот открылся еще шире, невольно пропуская еще больше влаги. Шарль увидел тот самый миг, когда Макс заметил это — как потемнели его глаза, замирая на его рту, мокрых губах и каплях, висящих на подбородке. Он ухмыльнулся. — Ты пускаешь слюни по мне, куколка? И это окончательно добило Шарля. Всё его тело ожило от желания, от нужды, которой он никогда не знал прежде. Словно лава, расцветающая под поверхностью его кожи — обжигающая, опасная и умоляющая вырваться на свободу. Его бросило в жар, и Макс это видел, глядя на Шарля с тем же жгучим голодом, что терзал его самого. Макс снова целует его — мягко, томительно, и Шарль всхлипывает, потому что это одновременно слишком много и в то же время катастрофически мало. Он ловит ртом воздух, прижимаясь к идеальным губам Макса, когда тот отстраняется, приподнимается и тянется рукой назад, чтобы направить член Шарля. Шарль стонет, нуждаясь в большем, большем, большем. И он наконец получает это, когда чувствует, как тупая головка его члена упирается во что-то влажное и горячее. На глазах наворачиваются слезы, когда Макс опускается ниже, и его пропитанное смазкой кольцо обхватывает его с восхитительным давлением. Это скольжение — чистое блаженство, но при этом внутри так тесно. Шарль хочет остаться так навсегда: заполнять Макса, растягивать его, слушать эти прелестные вдохи и выдохи, которые тот издает, привыкая к вторжению. — Черт, какой же ты огромный, — стонет Макс, и впервые за этот вечер он выглядит слегка дезориентированным. Немного заезженным и слишком довольным, и Шарль упивается этим зрелищем. — Так хорошо для меня, альфа. Такой большой и толстый. Заполняешь меня до краев. Шарль издает протяжный звук, не в силах сдержать отчаянный толчок бедрами. От этого движения Макс падает вперед ему на грудь, в то время как член Шарля входит до самого конца, заполняя его полностью. Они оба стонут — это чувство невозможно описать словами. Шарль ведет ладонями вверх по мягкой коже бедер Макса, поднимая их выше, пока его руки не ложатся на его ягодицы. Он сжимает податливую плоть, и Макс издает глубокий, сексуальный стон, от которого Шарля пробирает дрожь. Они сидят так несколько мгновений, Макс тяжело дышит ему в грудь, привыкая к ощущению члена внутри себя. Шарль всхлипывает от того, как плотно его обхватывают стенки чужого тела, и всё его существо содрогается от удовольствия. Его член слабо дергается там, где он погребен внутри Макса, и он чувствует, как омега ухмыляется, прижимаясь к нему. — Тебе хорошо, альфа? — мрачно шепчет он, поднимая голову. Шарль чувствует, как на глазах наворачиваются слезы, когда он быстро-быстро кивает в ответ. И Макс, черт возьми, смеется. Смеется! А затем упирается обеими ладонями в грудь Шарля и придавливает его, пока тот не оказывается распростертым на кровати. — Хороший мальчик, — рычит он, и Шарль больше не может дышать. — Мой красивый альфа. Ты такой приятный внутри. Большой, тяжелый, так сильно меня растягиваешь. Шарль издает жалобный звук. Он весь раскраснелся до самой груди, его тело порозовело и блестит от пота, пока Макс смотрит на него сверху вниз с каким-то звериным блеском в глазах. Он чувствует себя собственностью. Словно он принадлежит Максу. Словно каждый дюйм его тела создан для того, чтобы его омега забирал и использовал его так, как пожелает. Он беззвучно ахает, когда Макс внезапно сжимается вокруг него. Он чувствует, как слюна снова скапливается на языке, и где-то на грани сознания отчаянно желает, чтобы Макс плюнул ему в рот. Макс упирается руками в грудь Шарля и медленно приподнимается. Шарль всхлипывает от этого затяжного, тягучего трения вдоль своего члена, и слезы градом катятся по его лицу. Шарль затаил дыхание, пока Макс на мгновение завис над ним — лишь самый кончик всё еще оставался внутри. Омега ухмылялся, глядя на Шарля с первобытным удовлетворением. — Лежи смирно и будь умницей, пока я трахаю себя на твоем члене, малыш. Макс с силой обрушился вниз, и Шарль вскрикнул: удовольствие захлестнуло его тело подобно приливной волне. Головка его члена ударилась во что-то глубоко внутри Макса, и они оба застонали, голос Шарля сорвался на высокий жалобный стон, а подбородок окончательно намок от слюны. Его бедра непроизвольно дернулись вверх, отрываясь от постели, и Макс недовольно цокнул. Он переместил ладони вниз, вцепившись в тазовые кости Шарля, чтобы удержать его на месте, пока продолжал насаживаться на его член. Шарль дрожит от наслаждения, всё его тело горит и покалывает, будто это у него сейчас течка. Он взглянул на Макса и снова вскрикнул, встретившись с ним взглядом. Глаза Макса оставались ярко-голубыми, но теперь они повлажнели и блестели от невыплаканных слез. Его щеки раскраснелись еще сильнее, а губы припухли от поцелуев и блестели от влаги. Шарль заскулил, его пальцы жалко впились в плечи Макса, пытаясь притянуть его ближе. Омега понял его без слов. Он ухмыльнулся и подался вниз, накрывая его рот горячим, бесстыдным поцелуем. — Черт, ты такой красивый, — пробормотал Макс прямо в его губы. Шарль издал тихий всхлип, не в силах вымолвить ни единого членораздельного слова. Ему должно было быть стыдно за себя. Он вел себя совершенно не так, как подобает альфе, но он просто не мог заставить себя раскаяться. Это казалось правильным. Это ощущалось так чертовски идеально, будто Макс был тем самым недостающим кусочком пазла, который он искал всю свою жизнь. Макс насаживается на член Шарля с грубой, неистовой силой, и альфа чувствует, как внутри него закипает восхитительное напряжение. Он плачет и бессвязно бормочет что-то, но его всхлипы прерываются, когда Макс целует его снова, и снова, и снова. Он крепко вцепляется в плечи Макса, позволяя омеге вести их обоих к финалу, и сам следует за ним. Внезапно Шарль чувствует знакомое распирание у основания своего члена — его узел начинает разбухать. — Блять, — стонет Макс, утыкаясь лицом в шею Шарля и всасывая кожу прямо под челюстью. Альфа скулит, не в силах остановить свои бедра, которые теперь сами толкаются вверх, попадая в такт движениям Макса. Узел Шарля продолжает увеличиваться, пока он вжимается в Макса, каждым скольжением задевая само кольцо входа. Макс утробно рычит, выгибая спину и прижимаясь к его груди так тесно, как только возможно, пока его мышцы растягиваются вокруг утолщающегося узла. Внезапно он скребет зубами по шее Шарля, прямо по его пахучей железе, и именно это окончательно выбивает почву из-под ног Шарля. Он издает тонкий жалобный звук, и все его мышцы каменеют от наслаждения. Макс в последний раз с силой насаживается на его узел как раз в тот миг, когда Шарль кончает внутрь него. Макс издает какой-то звериный звук, достигая собственного пика, он кончает без прикосновений, пока его член зажат между их телами. Он сжимается вокруг чувствительного члена Шарля так сильно, что у того кружится голова. Восхитительное удовольствие пульсирует в его венах — это чистая эйфория. Этот момент кажется магическим. Чудесным и идеальным, и Шарль знает, что никогда не захочет отпускать это чувство. Шарль крепко обхватывает теплое тело Макса, прижимая его к себе так, словно от этого зависит его жизнь, и слушает, как их сердца бьются в унисон. Комнату наполняет тяжелое, прерывистое дыхание, пока они оба постепенно приходят в себя после пережитого пика. Макс осыпает шею и плечо Шарля мягкими поцелуями, то слизывая капельки пота, то прикусывая его челюсть. Шарль тихо хихикает, извиваясь под ним, и Макс наконец отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза. Взгляд Макса стал более сфокусированным, в нем появилась ясность, и Шарль понимает, что туман течки немного рассеялся — по крайней мере, на время. — Привет, — шепчет он в пространство между ними. Его голос звучит нежно и шелковисто, он такой же хрупкий, как и этот момент. Это кажется нереальным — то, насколько ему хорошо. Насколько правильно ощущается этот человек, которого он едва знает, в кольце его рук. Его аромат одурманивает, и Шарлю хочется вдыхать его вечно. — Привет, — тихо хихикает Макс в ответ. Он такой красивый. Идеальный. Прекрасный, как капли утренней росы на лепестках цветов — прозрачные, но сияющие перламутром в первых лучах рассвета. Шарль осознает: он стоит всего на свете. Конечно, он не может сказать это вслух. Макс решит, что он сошел с ума. Они ведь почти не знакомы. Поэтому он выражает свои чувства без слов — через поцелуй. Нежное прикосновение губ, бархатистое и мягкое, они замирают так, общаясь на языке тишины. Шарль поднимает руку, обхватывая челюсть Макса, проводит большим пальцем по его щеке и улыбается прямо в поцелуй, не в силах сдержаться. В этом поцелуе нет ни зубов, ни языка. Им это не нужно. Это не страсть и не похоть, это поцелуй, рожденный трепетом эмоций. Шарль чувствует странную, незнакомую доселе боль в груди, будто его сердце трескается пополам, чтобы освободить внутри место для Макса. Где-то в самой глубине души Шарля рождается отчетливое чувство: это оно. Макс — тот самый. Всё, что он когда-либо искал. Его сердце, его душа, его вторая половина. Глупая мысль, на самом-то деле. Они отстраняются друг от друга, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, с глазами, полными чувств, которые они оба слишком боятся озвучить. Шарль знает, что чувствует сам, но не может прочитать Макса. Всё происходит слишком быстро. Слишком рано, и Макс может не разделять его эмоций. Он слегка меняет их положение, и Макс ахает. — Прости! — тут же выпаливает Шарль, потому что меньше всего на свете он хочет причинить Максу дискомфорт. Он здесь для того, чтобы тому было хорошо, чтобы он чувствовал себя любимым. Хотя последняя часть, вероятно, не входила в обязательную программу. Макс мычит: — Всё в порядке. — Но он морщится, когда Шарль снова двигается, подтягивая их обоих выше по кровати, чтобы устроиться спиной к изголовью, оставив Макса у себя на коленях. Шарль уже собирается извиниться снова, но Макс прерывает его еще одним коротким поцелуем в губы. — Всё хорошо, — посмеивается Макс, целуя его в уголок рта, а затем в кончик носа. Это так интимно — так, будто между ними есть нечто большее, чем просто одна ночь секса. Будто между ними будет нечто большее. Возможно. — Ты в порядке? — внезапно спрашивает Макс, и Шарль немного хмурится. — Разве не я должен это спрашивать? — говорит он. Он никогда раньше не помогал омеге в течке, но он почти уверен, что именно он должен присматривать за Максом, а не наоборот. — Нет, — твердо отвечает Макс, и между его бровями пролегает едва заметная морщинка. Затем он повторяет вопрос: — Ты в порядке? Шарль улыбается, потому что Макс чертовски милый, когда становится серьезным. — Да, — говорит он. — Это не было... слишком? — продолжает Макс. Он выглядит нервным и неуверенным в себе, и Шарль не может этого допустить, поэтому он ласково проводит ладонями по спине Макса, поглаживая его вдоль позвоночника и успокаивающе касаясь плеч. Макс буквально тает в его руках, и его аромат становится еще слаще, если это вообще возможно на данный момент. — Мне говорили, что меня бывает слишком много, — шепотом поясняет Макс. — В постели. Особенно во время течки. От этих слов в Шарле вспыхивает глухая ярость. Собственничество, которого он никогда раньше не чувствовал. Потому что тот, кто сказал это Максу, определенно его не заслуживал. Не заслуживал того, чтобы обнимать его, целовать и любить. — Всё было идеально, — отвечает Шарль, глядя Максу прямо в глаза, чтобы тот понял: он не лжет. Макс идеален. — Ты уверен... — Да, — прерывает его Шарль, закрепляя свой ответ твердым поцелуем. — Мне это безумно понравилось. Понравилось то, как ты взял всё в свои руки и говорил именно то, чего хочешь. Это было так возбуждающе. Ты невероятный. Макс смеется, смущенный той серьезностью, с которой говорит Шарль. — Спасибо, что позволил мне командовать. Немногие альфы на такое согласны. — Глаза Макса на мгновение тускнеют, будто в его мысли прокралось что-то мрачное. Словно дурное воспоминание, которое он предпочел бы забыть. Шарля внезапно захлестывает непреодолимое желание стереть любые негативные мысли и чувства, которые когда-либо терзали Макса. Он тянется к его руке, осторожно переплетая их пальцы. Это интимный жест, возможно, даже слишком, но сейчас он кажется единственно верным. — Мне плевать на всё это дерьмо, — говорит он, и говорит искренне. Он никогда не был типичным альфой. Ему не нужно доминировать каждую секунду. Всю жизнь он из-за этого комплексовал, но рядом с Максом это почему-то перестало иметь значение. Прямо сейчас Шарль с абсолютной уверенностью знает одно: он счастлив просто от того, что Макс рядом. Это осознание пугает и даже немного ужасает, поэтому он поспешно отгоняет его прочь. — Я дам тебе всё, что ты захочешь, — в конце концов произносит он. Это звучит достаточно честно, но при этом не слишком навязчиво, чтобы не спугнуть Макса. И Макс улыбается — ярко, красиво, и его глаза загораются так, что у Шарля замирает сердце. Мрачность исчезла, Макс выглядит счастливым, а его аромат сладкий и уютный. Шарль чувствует приятное тепло в груди от осознания того, что он смог поднять настроение своему омеге. Своему омеге. Он ловит себя на этой мысли снова и снова. Не стоит. Он забывает, что это за ситуация. Кто они друг другу. Это может быть просто интрижкой на одну ночь. В конце концов, Макс просил помочь ему с течкой, а не предлагал влюбиться, связать себя узами, заниматься сексом до конца дней и заводить кучу щенков. К своему ужасу, Шарль понимает, что именно этого он, похоже, и хочет. Он определенно сошел с ума. — Как долго длится твоя течка? — спрашивает он, просто чтобы хоть что-то сказать. Он точно не может сейчас раскрыть всё безумие своих мыслей. Макс на мгновение задумывается, прежде чем ответить: — Обычно три дня. — У тебя забронирован номер на такой срок? Он кивает: — Я понимал, что, скорее всего, не успею добраться домой до начала, поэтому забронировал его на несколько дней дольше. Макс выглядит так, будто хочет сказать что-то еще, но колеблется. Он кажется неуверенным в себе, возможно, даже встревоженным. Шарль сжимает его руку, их пальцы всё еще переплетены. — Тебе не обязательно оставаться на всё время моей течки, — наконец произносит Макс, и Шарль буквально ошарашен. Неужели Макс действительно думает, что он бросит его в такой момент? Шарль сомневается, что смог бы уйти, даже если бы захотел. Всё в Максе вызывает зависимость, кажется, он больше не сможет жить без него. Он вообще не уверен, сможет ли когда-нибудь снова стать нормальным после этого. — Я знаю, у тебя наверняка есть дела, — продолжает Макс. — Нет, — тут же отвечает Шарль, едва давая ему закончить. — Я останусь. Макс всё еще выглядит сомневающимся. Возможно, виноватым. — Я хочу этого, — заверяет его Шарль. Его свободная рука всё еще лежит на бедре Макса, и он мягко впивается пальцами в кожу, массируя её успокаивающими круговыми движениями. — Я хочу остаться и позаботиться о тебе, — мягко признается он. — Почему? — Макс смеется, но в этом смехе нет веселья. Он защищается, пытается оттолкнуть Шарля, но альфа не позволит ему этого. — Потому что ты альфа, а я омега в беде? — Нет, — твердо отвечает Шарль. Он подается вперед и прижимается своим лбом к его лбу, они так близко, что дышат одним воздухом. Это чудесно, это правильно, и Шарль хочет, чтобы Макс чувствовал себя таким же счастливым, как он сам в этот миг. — Потому что ты — это ты. Я хочу заботиться о тебе. У Макса перехватывает дыхание. Он выглядит потрясенным, будто совсем не ожидал от Шарля таких слов. Он, должно быть, немного слеп, — проносится в голове у Шарля, ведь ему кажется, что его привязанность более чем очевидна. Они больше ничего не говорят. Макс просто смотрит на него, и выражение его лица медленно меняется: удивление уступает место чему-то иному. Чему-то более опасному и в то же время уязвимому. Чему-то, что, возможно, им обоим еще рано чувствовать, но они оба знают — это чувство уже здесь. Они, конечно, игнорируют это. Макс целует его, проникая языком в его рот, покусывая его губы, и всё снова становится идеальным. Макс снова насаживается на него, прыгая на его члене, пока Шарль толкается вверх. Это ощущается даже лучше, чем в первый раз: Макс шепчет ему на ухо похвалы о том, какой он замечательный альфа. Они засыпают, запутавшись в объятиях друг друга, пока Макс уютно устроился на узле Шарля. Шарль просыпается от того, что рот Макса обхватывает его член. Он стонет, позволяя омеге двигать своей красивой головой вверх-вниз, пока не изливается ему в горло. Затем он переворачивает Макса и грубо трахает его в позиции на четвереньках, пока тот не начинает кричать в простыни. В какой-то момент они заказывают еду в номер. Шарль следит, чтобы Макс пил много воды, а затем кормит его с рук маленькими кусочками, поглаживая по волосам и целуя в щеки, пока тот не начинает ныть, что больше не может съесть ни крошки. Шарль тоже немного ест, а затем получает десерт, лаская Макса языком, пока тот извивается и корчится под ним. Они трахаются снова и снова, и конечно же, Макс каждый раз умоляет о сцепке, чтобы унять обжигающее пламя своей течки. Они делают это на кровати, на диване и в душе, но их любимой позой остается та, где Макс сидит верхом на коленях Шарля и медленно раскрывается, принимая его член в себя. Это чудесно, словно сон, и Шарль хочет, чтобы это никогда не кончалось. Но всё когда-нибудь заканчивается. Хорошее не длится вечно. Шарль знает это лучше, чем кто-либо другой. Он слишком часто чувствовал боль утраты. Слишком много раз. Он знает, как сильно это ранит. Он знает, как невыносимо больно будет, когда всему придет конец. Он лежит без сна, пока Макс надежно свернулся у него под боком, и внезапно осознает: он не сможет через это пройти. Он недостаточно силен, чтобы выдержать ту боль, с которой будет сжиматься его грудь, как будут ныть легкие и гореть горло от нужды в Максе — словно тот и есть воздух, необходимый для жизни. Продолжать жить после этого будет слишком больно. Жить. Забывать. Двигаться дальше. Потому что он любит его. Он любит Макса. Как бы глупо и невероятно это ни звучало. Это жалко, наивно, по-детски и до безумия глупо, но это правда. Он любит его. Он хочет его так, как никогда ничего не хотел в своей жизни. Он хочет целовать его, любить и вечно держать в своих объятиях. Он хочет семью с Максом. Жизнь с ним. Шарль смотрит вниз на спящего Макса. Тот выглядит таким умиротворенным. Таким красивым и мягким, что Шарлю хочется свернуть его в крошечный комочек и навсегда спрятать в своей ладони. Но он не может. По миллиону причин. Макс — это всё, а Шарль… Шарль — это ничто. Макс может симпатизировать ему сейчас. Он хорош для секса, для интрижки на одну ночь. Но что будет, когда Макс захочет остепениться? Найти истинную пару? Начать настоящую жизнь? Ему понадобится настоящий альфа. Не Шарль. В конечном итоге никто никогда не выбирает Шарля. Он вечно недостаточно хорош. Так было всегда, и так будет впредь. Шарль не думает, что сможет пройти через это снова. Но он также не может видеть, как всё это закончится. Поэтому он этого и не делает. Он не встречает финал лицом к лицу. Он не говорит «прощай». Течка Макса полностью прошла. Шарль ему больше не нужен. Скорее всего, он даже не хочет, чтобы тот оставался рядом. И Шарль уходит. Он даже не смотрит на Макса, когда выбирается из постели. Не целует его спящего и не шепчет слов прощания в тишине гостиничного номера. Он просто уходит, потому что это чертовски больно.

***

Итак, межсезонье для Шарля начинается весьма депрессивно. Весь полет обратно в Монако он просыпает, а вернувшись в свою квартиру, первым же делом забирается в постель, кутается в одеяло и начинает хандрить. Он киснет около пяти дней, прежде чем отругать себя за то, что ведет себя жалко и нелепо. Затем он страдает еще три дня, после чего всё же решает взять себя в руки и вернуться к жизни. Он тренируется, ходит за продуктами, встречается с друзьями. Жизнь почти кажется нормальной. В груди поселилась тупая ноющая боль. Он чувствует себя не совсем в своей тарелке, будто лишился части самого себя. Но он может это игнорировать. Две недели, проведенные с семьей на Рождество, действительно поднимают ему настроение. Семья всегда согревает его сердце и заставляет чувствовать себя любимым так, как ничто другое. Мама понимает, что с ним что-то не так, в ту же секунду, как видит его, но не лезет с расспросами. Она просто заключает его в объятия, делясь своим ароматом и лаской. После этого Шарлю становится гораздо лучше, потому что мамины объятия всегда самые лучшие. Артур и Лоренцо приезжают через несколько дней после него, оба со своими парами. Лоренцо, конечно же, привозит своих двоих щенков, и Шарль тут же бросается к ним, напрочь игнорируя старшего брата, чтобы зацеловать малышей. Он смеется, когда Лоренцо жалуется, что Шарль теперь любит щенков больше, чем его. Дело в том, что Шарль обожает детей. Он так хорошо с ними ладит, он знает, как к ним подойти и как о них заботиться. Это одна из причин, по которой Артур шутит, что в душе Шарль на самом деле омега. В нем просто живет какой-то врожденный отцовский инстинкт, который он не может объяснить. Он искренне не может дождаться того дня, когда у него появятся собственные щенки. Если этот день вообще когда-нибудь настанет. А пока что он вполне доволен тем, что может баловать племянницу и племянника своей любовью. Большую часть этих двух недель он проводит, играя с ними, читая им сказки и примеряя на себя роль (по его скромному мнению) самого крутого и коварного злодея во всех их играх. Время с семьей проходит чудесно, и это здорово помогает прочистить мозги. Но в конечном счете, когда день подходит к концу, он всё равно видит сапфирово-синие глаза и красивую улыбку в каждом своем сне. Перед началом предсезонных тестов он на неделю отправляется к Пьеру в Милан. Зимой им не удавалось толком пообщаться или провести время вместе: Шарль был занят самобичеванием, а Пьер разъезжал по отпускам со своей парой. Однажды, когда они выбираются пообедать в уютное маленькое кафе, Пьер одним махом разрушает весь тот прогресс, которого Шарль достиг за время своей хандры и поездки к родным. — А что вообще у тебя произошло с тем омегой, по которому ты сох? Шарль давится кофе, отчаянно кашляя и отплевываясь, потому что меньше всего он ожидал, что Пьер заведет разговор о Максе. В его мозгу теперь есть отдельный сектор, зарезервированный специально для мыслей о Максе. И все стены, которые он так тщательно выстраивал вокруг этой зоны, чтобы заставить себя не думать о Максе (о его глазах и его улыбке) постоянно, в мгновение ока рассыпались в прах. Его мысли пускаются в неконтролируемое пике, и во всём виноват Пьер. На самом деле, не стоило так сильно винить Пьера. Если быть честным, стены эти изначально не отличались прочностью, а прямо по центру в них стояла огромная дверь, которую Шарль в своих мыслях постоянно держал распахнутой настежь. Прогресс был весьма сомнительным. Даже стыдно. — Э-э... — выдавливает он, потому что, ну, ответ на этот вопрос слишком уж сложный. Он собирался рассказать Пьеру. Правда. Он рассказывает Пьеру всё. Но то, что произошло с Максом… это выходит далеко за рамки всего, что он когда-либо знал или чувствовал. Это не поддается его собственному пониманию, и Шарль даже не уверен, что смог бы облечь это в слова, попытайся он сейчас. — Я знаю этот взгляд, — обвиняюще произносит Пьер, впиваясь в него пронзительным взором. — Что ты натворил? Шарль мысленно проклинает сверхъестественную способность Пьера распознавать его склонность к саморазрушению. Он даже не уверен, было ли у него что-то особенное на лице, или Пьер просто настолько хорошо знает его и его дурацкие решения, что чует их в воздухе. Он колеблется, пытаясь подобрать слова. Пьер продолжает выжидающе смотреть на него, и в конце концов Шарль решает, да к черту всё. С Пьером не нужно беспокоиться о тактичности. С ним он может быть собой, а не тем вышколенным пиарщиками красавчиком, образ которого в Феррари вдалбливали ему в голову. — Я провел его течку вместе с ним, — выпаливает он. Похоже, теперь настала очередь Пьера давиться кофе. — Что?! — пищит тот, и Шарлю приходится подавлять смешок от того, как сорвался голос друга. Шарль цокает языком. — Да, и дальше только хуже. Пьер одаривает его таким страдальческим взглядом, будто ему уже больно от того, что Шарль собирается сказать, хотя тот еще не произнес ни слова. Похоже, Пьер и впрямь знает его слишком хорошо, у него есть все основания опасаться слов, готовых сорваться с губ друга. — Я понял, что люблю его, а потом ушел, пока он спал. Шарль выпаливает это практически на одном дыхании, отчаянно желая покончить с признанием раз и навсегда. Дело в том, что он сам понимает: своим уходом он всё испортил. Он знает, что у него мог быть шанс, что он мог бы поговорить с Максом, пригласить его на свидание и во всем разобраться. Но вероятность того, что всё пойдет прахом, была слишком пугающей. Макс кажется его чертовой родственной душой. Рядом с ним Шарль верит, что магия, сказки и всё, что между ними, существует наяву. Будто любовь разлита в воздухе и в самой земле, и всё вокруг идеально. Как во сне. Но это настолько же реально, насколько реален сон. А значит, Шарлю нужно было проснуться. Потому что он знает Макса всего три дня. Он видел его всего дважды. Они провели вместе одну течку. И теперь Шарль в него влюблен. Это жалко, нелепо и унизительно. Шанс один на миллион, что Макс чувствует то же самое. Ради собственного рассудка он не может так рисковать. — Шарль, — произносит Пьер слегка натянутым голосом. Шарль не может разобрать, то ли другу жаль его, то ли он в нем разочарован. Скорее всего, и то, и другое сразу. — Я знаю, что это глупо, — перебивает он Пьера, прежде чем тот успеет озвучить очевидное. — Я и сам знаю, что я идиот. Пьер хмурится. Он выглядит обреченным, будто не знает, что сказать или сделать. Шарль понимает его чувства. Он словно зарыт по горло в песок — неподвижный, застывший, и единственное, что в нем еще живо, это болезненный стук сердца. Он пуст и бесполезен, истекает несбыточными мечтами о безответной любви. Он заплутал в терновом лабиринте, и куда бы он ни пошел, везде его ждут лишь изорванная кожа и кровавые раны. — Ты не идиот, кальмар, — наконец произносит Пьер. Его голос звучит мягко и утешающе — именно так, как всегда звучит голос лучшего друга. У Пьера есть талант взывать к здравому смыслу, когда всё остальное бессильно. Шарль не знает, что бы он без него делал. — Влюбляться — это нормально, — говорит он, и Шарль вздрагивает. Пьер, конечно, замечает это. — Я серьезно, — продолжает он, и Шарлю хочется немного поплакать. — Тебе можно любить. Позволь себе быть влюбленным, Шарль. На словах это звучит так просто. Но на деле всё иначе. Это никогда не будет просто. Для него «нормально» не существует, когда речь идет о Максе. Они едва знают друг друга. Макс пронесся через его жизнь, как ветер над океаном — коснулся на краткий миг, чтобы больше никогда не встретиться в бескрайних просторах воздуха и воды. После этого они долго молчат. Возможно, Пьер ждет ответа, а может, просто не знает, что еще добавить. Шарль чувствует только, как у него перехватило горло — оно саднит, словно от наждачной бумаги, и пересохло, как в пустыне. Он не может выдавить ни слова. — Почему ты никогда не позволяешь себе просто быть счастливым? — внезапно спрашивает Пьер. Шарль резко вскидывает голову. До этого он сверлил взглядом искаженное сердечко на кофейной пенке. Как иронично, думает он. Его собственное сердце сейчас выглядит так же: размытое, бесформенное, будто кто-то отхлебнул большой глоток, а остальное бросил остывать. — Что? Пьер вздыхает и опускает взгляд в свою чашку. Она уже пуста, у него хватило ума допить кофе, пока тот был горячим. Он определенно сообразительнее Шарля. — Ты будто боишься позволить себе быть счастливым, — говорит он. — Ты сам отказываешь себе в том, чего хочешь. — Это неправда... — пытается возразить Шарль, но осекается, потому что знает: это чистая правда. Он будто наказывает себя за то, что недостаточно хорош. Он не чувствует себя достойным того, о чем мечтает, и поэтому запрещает себе это иметь. Возможно, думает он, тогда он будет работать усерднее, станет лучше. И, может быть, когда-нибудь он заслужит право на счастье. — Шарль, — твердо, как нечто само собой разумеющееся, произносит Пьер. Он явно в шоке от того, что Шарль вообще пытается это отрицать. — Ты помнишь, сколько времени нам потребовалось, чтобы убедить тебя подписать контракт с Ред Булл? Я, твоя мама, Артур — мы почти сдались, потому что думали, что ты никогда нас не послушаешь. Шарль отводит взгляд. Он принимается изучать стену, скользя глазами по декору и многочисленным свисающим растениям. Здесь царит немного небрежная, но уютная атмосфера. И всё же, это не самое подходящее место для того, чтобы изливать душу и обсуждать свои дурацкие привычки к саморазрушению. — Я этого не заслуживаю, — бормочет он. Его голос едва слышен за шумом и суетой кафе, но Пьер его слышит. — Что именно ты не заслуживаешь? — мягко спрашивает он. Шарль снова переводит взгляд на Пьера, нервно встречаясь с ним глазами. Он ничего не отвечает. Однако его молчания Пьеру вполне достаточно, чтобы всё понять: его лицо меняется, и он тянется через стол, чтобы сжать руку Шарля, безвольно лежащую на скатерти. Пьер выглядит совершенно раздавленным, и Шарля накрывает волна вины. Ему не следовало ничего рассказывать. Не следовало во всем этом признаваться... — Кальмар, — шепчет Пьер, слегка сжимая его ладонь. Тепло его руки проникает сквозь холодную кожу Шарля, и ему становится капельку легче. — Ты заслуживаешь счастья. Возможно, больше, чем кто-либо другой кого я знаю.

***

Предсезонные тесты заставляют нервничать. Шарль чувствует себя не в своей тарелке. Темно-синий цвет его рубашки Ред Булл кажется неправильным, фальшивым. Будто на нем надет карнавальный костюм. Словно он самозванец посреди гаража, которому не место здесь, среди всех этих людей, которые выглядят так, будто рождены в темно-синем. Шарль был рожден в цвете Rosso Corsa. Он истекал этим цветом, он выплакал его. А теперь он с головы до ног облачен в цвета соперника, и это кажется сплошным притворством. Он почти боится, что Фред и Кристиан вот-вот выскочат перед ним с криком: «Ха! Попался!», но понимает, что это нелепо. В последнее время ему кажется, что всё, что он делает — нелепо. Он сам одна большая ходячая шутка. Канатоходец, балансирующий над пропастью и готовый сорваться в любой момент на потеху публике. Кристиан внезапно появляется перед ним, застав его в одиночестве во время обеденного перерыва. Фреда нигде не видно, и на лице руководителя нет ни тени злобы, так что Шарль мысленно называет себя идиотом за свои страхи. — Ты в порядке, парень? — спрашивает он, и в его голосе слышится искреннее беспокойство. В Феррари никто особо не волновался о его самочувствии, если только это не влияло на исход гонки, поэтому Шарль поражен тем, как участливо звучит Кристиан. Он удивляется еще больше, когда тот садится напротив него. Когда Шарль не отвечает, Кристиан, видимо, принимает это как подтверждение того, что дела плохи. И, похоже, его это действительно заботит, потому что он уточняет: — В чем дело? — Ни в чем, — тут же отвечает Шарль. Опыт в Формуле-1 научил его: никогда не смешивай личные проблемы и чувства с работой. Кристиан усмехается: — Да брось, парень. Ты можешь мне доверять. Теперь ты часть моей команды, и моя работа приглядывать за тобой. Так что не так? Шарль ошеломлен. Он правда не ожидал, что Кристиан окажется таким... заботливым. Он прокручивает его слова в голове. Он — часть команды. Команда будет о нем заботиться. Ему разрешено говорить Кристиану, когда ему плохо. От этого становится не по себе. Это просто не укладывается в голове. — Я просто… — начинает он и тут же осекается. Что вообще сказать? — Это всё очень странно, — наконец решает он. К удивлению, Кристиан, кажется, понимает его с полуслова. Он хмыкает и согласно кивает. — Поначалу всегда будет странно. Ред Булл — уникальная команда. Но мы здесь как одна большая семья, и теперь ты — часть этой семьи. Не бойся делиться с нами своими идеями. Мы ценим мнение каждого. Семья. Шарль хотел этого больше всего на свете — чтобы Ред Булл стал для него семьей. И теперь Кристиан сам предлагает это ему. Кладет прямо в руки, позволяя бережно сжать в ладонях и прижать к сердцу. Семья. Команда, которая слушает его и ценит его мысли. Руководитель, которого искренне заботит его состояние, когда он выглядит подавленным. Это кажется сбывшейся мечтой. Внезапно его накрывает волна чего-то непередаваемого. Возможно, это облегчение. Ощущение безопасности и защищенности. Словно целебный бальзам успокаивает его тревоги, разглаживая морщинки на лице и укутывая в защитное одеяло. Оно мягкое и уютное, связанное вручную с любовью, и по ощущениям напоминает объятие. Напоминает семью. — Спасибо, — искренне говорит он, улыбаясь Кристиану так тепло, как только может. Он говорит это от чистого сердца. В то же время он чувствует себя немного глупо из-за того, что так сильно накрутил себя. Ему стоило понять это еще в тот миг, когда Кристиан впервые к нему подошел. Когда команда приняла его с распростертыми объятиями. Когда он впервые надел эту новую темно-синюю рубашку и увидел в зеркале новую версию самого себя. Ему стоило понять, что здесь он в безопасности и ему не о чем беспокоиться. — Не за что, — Кристиан усмехается и быстро бросает взгляд на часы. — Ой, мне пора, но тебе приятного аппетита, доедай свой ланч. Шарль кивает, провожая его взглядом. — Ах да, еще кое-что, — вдруг добавляет Кристиан. — Ты Макса в последнее время не видел? К счастью, Шарль еще не успел вернуться к своему салату, иначе он определенно подавился бы помидором. — Нет! — пищит он чересчур громко. Это звучит чертовски подозрительно, и ему хочется просто провалиться сквозь землю прямо в свою миску с салатом. Кристиан вскидывает бровь, в его взгляде поровну беспокойства и веселья, и Шарль буквально вжимается в стул, чувствуя, как щеки заливает густой румянец. — Он просто тебя искал, только и всего, — объясняет Кристиан. — Думаю, он хотел обсудить стратегию. Разобраться в твоем стиле вождения и технике. Ну конечно. Макс — стратег. Он часть команды. Шарль тоже часть команды. Им предстоит работать вместе. Шарль знал это. Он готовился к этому всю зиму, чтобы, когда придет время, вести себя нормально и работать с Максом, не чувствуя, будто у него вырвали кусок сердца. Вот только время пришло, и он чувствует себя каким угодно, только не нормальным. Та когда-то слабая боль в груди усилилась десятикратно, а от одной мысли о новой встрече с Максом в животе начинают порхать бабочки. В легких будто посеяли семена, которые затаились там, как бомбы с часовым механизмом. И теперь они срабатывают, расцветая и взрываясь лепестками, перекрывая доступ к воздуху и сдавливая дыхание. Его подташнивает. — Ты в порядке, дружище? — голос Кристиана вырывает его из пике собственных мыслей. Он кивает, показывает большой палец и натянуто улыбается. — Всё отлично. Кристиан смотрит на него с едва заметной, многозначительной усмешкой, которую Шарль не может разгадать. Он еще раз по-доброму улыбается Шарлю и уходит в сторону боксов. Салат Шарль так и не доедает, аппетит пропал окончательно.

***

Шарль делает судорожный вдох, прежде чем постучать в дверь кабинета Макса. Его рука дрожит, когда он наносит два легких удара, после чего она бессильно падает вдоль туловища. — Войдите! — доносится знакомый голос. Он нерешительно толкает дверь, сердце в груди колотится как сумасшедшее. Это просто разговор. О работе. Ничего судьбоносного, ничего невозможного. За исключением того, что это и есть невозможно. Кажется абсолютно немыслимым снова смотреть на Макса, видеть эти потрясающие глаза и улыбку, от которой плавится сердце. Слышать его голос и вдыхать его чудесный аромат. Для Шарля невозможно делать всё это и не упасть на колени, признаваясь, что он любит Макса всем сердцем и только и делал, что думал о нем все те два месяца, что они были в разлуке. Невозможно войти в эту комнату и притворяться, будто его сердце не рвется из груди, чтобы влететь прямиком в теплые объятия Макса. Шарль делает робкий шаг внутрь, едва отходя от порога. К удивлению, он не падает на колени. И не вспыхивает спонтанно пламенем, чего он тоже втайне ожидал. Это было бы логично. Шарль объят огнем любви, языки пламени лижут его кости, выжигая его изнутри. Но обжигает еще сильнее, когда их взгляды встречаются. Дыхание Шарля обрывается, когда он сталкивается с пронзительной синевой этих глаз. Макс выглядит... Что ж, он выглядит идеально. Он и есть идеал. Сильный, мужественный, статный. Но в то же время сияющий и какой-то мягкий, прекрасный, как мерцающий кристалл, где за слоями твердой породы скрывается чистый, сияющий цвет. Он очаровывает, как руна чистоты. Волшебный, будто его посыпали волшебной пыльцой, а утром его разбудило пение птиц. Шарля тошнит. — Кристиан сказал, что ты хотел поговорить, — хрипит он, неловко застыв в дверном проеме. Макс, со своей стороны, тоже выглядит довольно потрясенным при виде Шарля. Хороший это знак или нет… пожалуй, для сохранности сердца Шарля лучше об этом не задумываться. После странно долгого молчания Шарль переминается с ноги на ногу. Его ладони вспотели, и он вытирает их о джинсы. — Насчет стратегии? — сухое горло протестует против хриплых слов, слетающих с губ. Макс хмурится, будто действительно не понимает, о чем говорит Шарль. В груди начинает нарастать паника. Неужели Макс не хотел его видеть? Он злится на Шарля за то, что тот ушел, не сказав ни слова? Он знает, что Шарль в него влюблен? Тишина затягивается, она холодная и нежеланная, как ледяной дождь, что бьет из уродливых серых туч и пропитывает до костей. Шарль вздрагивает, желая спрятаться обратно за дверь и убежать. И он это делает. Он разворачивается и несется по коридору прежде, чем успевает осознать свои действия. За спиной слышится какой-то шум, а затем Макс окликает его: — Шарль, подожди! Он не останавливается, просто продолжает бежать. Вероятно, в глазах многочисленных сотрудников, мимо которых он проносится, он выглядит как сумасшедший. На повороте он чуть не сбивает с ног одного из своих механиков, и ему следовало бы извиниться, но на глазах наворачиваются слезы, а горло слишком сжато, чтобы выдавить хоть слово. В конце концов он добегает до туалета, распахивает дверь и мысленно благодарит всех богов за то, что там никого нет. Не проходит и пяти секунд с тех пор, как Шарль оказался внутри, как Макс влетает следом за ним. — Шарль... — выдыхает Макс. Он тяжело дышит, и Шарлю было бы его жаль, но, вообще-то... Макс не обязан был, черт возьми, за ним гнаться! Кости Шарля пропитаны страхом и промерзли насквозь, они превратились в лед, готовый треснуть от любого прикосновения. На ресницах, словно хрупкий жемчуг, закипают слезы. Он не может. Не сейчас. Он думал, что готов увидеть Макса, но один только взгляд на него заставляет сердце расцветать цветами. Прекрасными цветами с пронзительно острыми шипами. Шипы взрываются внутри него, вспарывая внутренности и заставляя харкать кровью. Шарлю больно. И он чувствует себя идиотом. Потому что как он мог позволить себе так влюбиться? В этом нет смысла, он едва знает Макса. И все же сердце кричит о нем, будто тосковало по нему всю жизнь. — Шарль, — повторяет Макс, на этот раз медленнее. Он восстановил дыхание и теперь стоит всего в паре метров, пригвождая Шарля к месту своим пронзительным взглядом. — Я... я правда хотел поговорить с тобой. В его словах сквозит нерешительность, будто он нервничает или не знает, что сказать. От этого Шарля одновременно бросает то в дрожь, то в пот. — Но не о стратегии, — продолжает Макс. Кости Шарля разлетаются вдребезги, ледяные осколки осыпаются и прорываются сквозь кожу. Разрывая плоть и выворачивая его наизнанку, пока мир вокруг вращается. Он не может. Ни сейчас, ни когда-либо. Даже неважно, о чем Макс хочет с ним поговорить. Ему больно просто дышать с ним одним воздухом. Шарль знал, что он не в порядке, но это уже дно. Он всего лишь жалкий альфа с хрупким сердцем, который не может даже признаться в чувствах омеге, в котором нуждается больше, чем в кислороде. Шарль ничего не говорит. Он не может. Он просто смотрит на Макса и ждет, когда тот заговорит. Макс делает шаг вперед. Шарль чувствует, как сердце забилось еще чаще, бешено колотясь в груди — звук целого табуна страха и эмоций. — Почему ты ушел? — в лоб спрашивает Макс, и Шарля снова начинает подташнивать. Хорошо, что этот разговор происходит в туалете. Он резко вдыхает и упирается рукой в раковину, чтобы не упасть. — Когда я проснулся, тебя уже не было, — продолжает Макс, и его голос звучит... тихо. Мягко. Грустно. Шарль сглатывает подступившую к горлу горечь и сверлит взглядом уродливую треугольную плитку на полу. — Мне нужно было уйти, — хрипит он. Голос звучит жалко и надломленно. Он ненавидит себя. Всего этого можно было бы избежать, будь он настоящим альфой. Будь он сильным и уверенным в себе. Смелым настолько, чтобы сказать Максу, что любит его, и заявить на него права. — Почему? — снова спрашивает Макс, всё так же мягко и нежно. Слезы всё-таки срываются. Шарль больше не может их сдерживать. Они катятся по щекам, горячие и обжигающие, как лава. — Больно, — шепчет он. Из-за слез всё плывет перед глазами, но два белых пятна перекрывают море синей плитки. Он моргает, чтобы хоть немного прояснить зрение. Эти пятна — кроссовки. Кроссовки Макса. Шарль резко вскидывает голову и видит, что Макс подошел почти вплотную. Он пересек разделявшую их пропасть и вошел в личное пространство Шарля. Тот делает резкий вдох, который буквально пронзает легкие. Новые слезы катятся из глаз, когда он наконец позволяет себе встретиться с Максом взглядом и посмотреть в эти идеальные, чудесные, причиняющие боль глаза. Где-то в пространстве между ними слышится судорожный вздох, и прежде чем Шарль успевает что-то осознать, две широкие ладони обхватывают его лицо, а большие пальцы начинают стирать слезы с его щек. Он больше не может сопротивляться. Шарль издает жалобный всхлип и просто рушится на грудь Макса. Жалкое зрелище. Альфа, рыдающий в руках омеги. Вот почему он никогда не был достаточно хорош. И никогда не будет. Недостаточно хорош для Феррари. Для Ред Булл. Для Макса. Даже для самого себя. Черт. Кристиан сказал, что Шарль — достойная часть их семьи. Наверное, просто хотел быть вежливым. — Тсс, — шепчет Макс, прижимаясь губами к его волосам. Шарль только рыдает еще сильнее, пряча лицо в изгибе шеи Макса. Его руки взлетают вверх, вцепляясь в рубашку омеги, сжимая ткань в кулаках. Макс крепко обнимает его, прижимая к своей теплой груди. Это чертовски унизительно. Будто Шарлю мало было того, что он и так ни капли не походил на правильного альфу, так теперь он еще и ревет на плече у омеги. Того самого омеги, из-за которого он, собственно, и страдает. Ему хочется вырвать сердце из груди. Сжевать его и выплюнуть в раковину. Забрать назад всё, что он когда-либо чувствовал. Каждую эмоцию, которая сделала его таким слабым, мягким и никчемным. Вытравить эту любовь, что обвивает его кости, словно хищные лианы, пожирающие его изнутри. — Прости меня, — бормочет он в мокрую ткань рубашки Макса. Он чувствует, как руки, обнимающие его, сжимаются сильнее. — За что, schatje? — шепчет Макс. Шарль не знает, что значит это слово, но чувствует: узнай он перевод, разрыдался бы еще сильнее. Он не отвечает. Он и сам не уверен, за что именно извиняется. За всё сразу. За то, что ушел, не дождавшись пробуждения Макса. За то, что влюбился в него, хотя они были кем… интрижкой на одну ночь? За то, что сбежал, когда Макс хотел поговорить. За то, что сломался и разрыдался у него на руках. За то, что он самый жалкий альфа из всех когда-либо существовавших. Макс вздыхает, и Шарль напрягается. Руки Макса перемещаются на его талию, и он осторожно отстраняет Шарля — ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. Их лица разделяют считанные сантиметры, и Шарль наверняка выглядит как полное ничтожество. Но в глазах Макса читается что-то такое, чего Шарль не может понять. Что-то загадочное, но прекрасное, оно мерцает в его зрачках, словно драгоценный камень, вынесенный на берег волной. — Ты веришь в истинных пар, Шарль? — внезапно спрашивает Макс. Что? Шарль качает головой, шмыгая носом, слезы постепенно отступают, сменяясь полным замешательством. Истинные пары? Если бы Шарль в них верил, он бы наверняка вбил себе в голову, что Макс — его судьба. И после такого он бы уже точно не оправился. — А я верю, — говорит Макс, не вдаваясь в подробности, и Шарль начинает думать, что выплакал столько слез, что у него начались галлюцинации. — Что? — пытается выдавить он. Получается какой-то полухрип-полушепот, и Шарль вздрагивает от звука собственного голоса. Макс улыбается. Улыбка едва заметная, почти призрачная, но Шарль ее видит. — Они существуют, — на этот раз он улыбается по-настоящему, и это всё так же прекрасно, как Шарль помнил. — Моя сестра и её пара. Они истинные. Шарль моргает. О чем Макс вообще говорит? Все знают, что истинные пары — это просто миф. К тому же, даже если бы они были реальны, вероятность того, что кто-то действительно встретит свою судьбу… один на восемь миллиардов. — О чем ты говоришь, Макс? — спрашивает Шарль, и его голос наконец звучит чуть менее хрипло. В груди начинает нарастать что-то похожее на страх. — Ты… ты издеваешься надо мной? Макс хмурится: — Что? Конечно нет, schatje. Шарль высвобождается из объятий Макса. Он чувствует себя нелепо. Грудь и голова раскалываются. Всё тело ноет. А Макс смотрит на него так странно. — Шарль, — произносит Макс, делая шаг вперед вслед за отступившим Шарлем. — Я пытаюсь сказать тебе, что ты — моя истинная пара. Кажется, в этом туалете не осталось ни единой молекулы кислорода. — Ты издеваешься надо мной, — задыхаясь, выдавливает Шарль. Макс делает еще шаг, и на этот раз Шарль не сопротивляется, когда тот снова притягивает его в свои объятия. Большие теплые ладони поглаживают его вдоль позвоночника, Шарля пробивает дрожь, и он, не задумываясь, снова утыкается лицом в шею Макса. Теперь, когда слезы перестали застилать глаза, а дыхание немного успокоилось, он наконец-то отчетливо чувствует запах Макса. Он еще более освежающий и манящий, чем в его воспоминаниях. — Ты мой альфа, — выдыхает Макс ему в волосы, продолжая успокаивающе поглаживать его по спине и плечам. — Нет, — бормочет Шарль. — Я не альфа. Руки Макса замирают. — Почему ты так говоришь? Шарль еще сильнее вжимается лицом в кожу на шее Макса, трется щекой, буквально пропитываясь его запахом, будто тот нужен ему, чтобы просто дышать. И в каком-то смысле так оно и есть. — Я жалкий, — печально шепчет Шарль. — Я даже не смог сказать тебе, что люблю тебя. — Малыш, — нежно зовет Макс, и Шарль издает тихий, жалобный звук. Макс мягко отстраняет его от своей груди и в сотый раз за этот день заглядывает прямо в глаза. — Ты идеальный альфа именно такой, какой ты есть. Ты мой альфа. Моя пара. Шарль пытается покачать головой, но Макс подхватывает его за подбородок, удерживая лицо на месте. — Разве ты этого не чувствовал? Разве ты не тосковал по мне? Не нуждался во мне каждой клеточкой тела? Не думал обо мне всё это время? Новый жалобный всхлип срывается с губ Шарля, но он ничего не может поделать — только позволяет Максу держать себя и тонет в его прекрасных глазах, слушая шепот, заполняющий пространство между ними. — Я знаю, что ты это чувствовал, schatje. Всё потому, что ты мой. Мой альфа. — Макс подается вперед, соприкасаясь лбом со лбом Шарля, их носы мягко соприкасаются кончиками. — Godverdomme. Я чувствовал то же самое, малыш. — Макс… — жалобно стонет Шарль, но его голос обрывается, когда горячие губы накрывают его собственные. Этот поцелуй — как пожар, выжигающий душу Шарля. Рай, к которому можно прикоснуться, пронзает его золотистым теплом. Белое пламя и сияющий солнечный свет. Всё яркое, жаркое и идеальное затапливает его вены, когда Макс проводит языком по контуру его губ. Шарль ахает, и Макс проникает языком внутрь, тут же касаясь нёба и заставляя Шарля вздрогнуть. Его руки крепко сжимают талию Шарля, прижимая их тела вплотную друг к другу. Он впивается в его губы так жадно, будто голодал месяцами. Кончики пальцев впиваются в кожу Шарля, и тот втайне надеется, что там останутся синяки. Когда они отстраняются, Шарль снова плачет, но Макс улыбается так лучезарно, что он не может не улыбнуться в ответ. — Я люблю тебя, — шепчет Макс, нежно смахивая слезы Шарля. Он целует каждую его влажную щеку и еще один раз в самый кончик носа. — Ты моя родственная душа, малыш. Моя половина. Шарль хмурится. — Ты не можешь меня хотеть, — шмыгает он носом. — Никто меня не хочет. Я ужасный альфа. — Малыш, — печально произносит Макс, глядя на Шарля своими добрыми, великолепными глазами. Он кладет руку ему на шею и снова прижимается лбом к его лбу. — Ты мой альфа. Ты идеален для меня. Я хочу тебя больше, чем ты можешь себе представить. И он снова целует Шарля. Горячо, глубоко и так искренне, что... что ж. Кажется, Шарль готов ему поверить.

***

Шесть месяцев спустя. — Это несправедливо! — драматично дуется Шарль, рассматривая себя в зеркале. Позади него Макс, развалившись на их кровати, заходится в истерическом смехе. — Перестань смеяться! — ноет Шарль, разглядывая метку на своей шее. И еще одну под грудной мышцей. И ту, что сбоку на талии. Да, именно! Макс оставил ему целых три, черт возьми, метки. Три! А он Максу — всего одну! Шарль оборачивается, чтобы сердито посмотреть на своего омегу, который всё еще пребывает в истерике, хихикая и тыча в Шарля пальцем, будто его страдания — самое смешное, что Макс видел в жизни. Connard. Он продолжает дуться, и смех Макса наконец стихает, тот поднимается с кровати и подходит ближе. Шарль невольно пробегается взглядом по мускулистому телу своего омеги. Волна возбуждения проносится сквозь него, когда он вспоминает, как эти крепкие бицепсы прижимали его к постели, и щеки обдает жаром от тупой боли чуть ниже спины. Макс вчера очень хорошо о нем позаботился. О-о-очень хорошо. — Мне нужно было, чтобы все знали, что ты мой, — просто говорит Макс с довольной донельзя ухмылкой, обвивая руками талию Шарля. Альфа только закатывает глаза. — Ты такой собственник. — Чертовски верно, — фыркает Макс. А затем, просто потому что он невозможный человек, он оставляет на щеке Шарля большой мокрый поцелуй. Альфа пищит и пытается отмахнуться от него. — Ты буквально моя родственная душа. Ты правда думаешь, что я куда-то денусь? Макс улыбается. Широко, ярко и красиво. Сердце Шарля тает, и он не может удержаться — подается вперед, чтобы поцеловать его в губы. Макс отвечает на поцелуй, и Шарль со вздохом растворяется в нем. Его чувства затапливает сладкая мята, пока Макс целует его до головокружения. Вскоре Макс уже ведет его к кровати и мягко опрокидывает на простыни. Он покрывает шею Шарля поцелуями и оставляет отметины по всей его груди. Альфа довольно мычит, когда Макс снова проводит языком по местам укусов и принимается за его соски, заставляя Шарля извиваться и жалобно стонать под ним. Возможно, он не самый типичный альфа, но и Макс — отнюдь не типичный омега. Им это и не нужно. Макс показал ему: неважно, каковы ожидания окружающих, пока Шарль в ладу с самим собой. Несмотря на то, что они истинные, они хотели немного подождать, прежде чем делать что-то официально. В конце концов, статус родственных душ не гарантирует, что всё сложится само собой. Над отношениями всё равно нужно работать и постоянно разговаривать друг с другом. Но пока что им это давалось удивительно легко. За последние несколько месяцев Макс научил Шарля понимать, что он не стал меньшим альфой из-за своей мягкости или эмоциональности. Шарль Леклер был идеален именно таким, каким его создала природа. И создан он был для того, чтобы идеально заполнить собой сердце Макса Ферстаппена. Наконец, прошлым вечером, в самый разгар летнего перерыва, они не выдержали. Они узаконили свои отношения, связав себя навеки парой брачных укусов. Или четырьмя… Шарль фыркает, когда Макс снова проводит языком по одному из укусов, немного успокаивая свежую рану. — Поверить не могу, что ты укусил меня трижды! — ноет он, почти физически ощущая, как Макс закатывает глаза. — Если бы я знал, что ты так поступишь, я бы сам тебя всего метками покрыл! Макс приподнимается, устраиваясь на коленях Шарля, и с весельем смотрит на своего партнера сверху вниз. — Я не планировал, — смеется он. — Просто потерял контроль. Шарль чувствует, как щеки снова обдает жаром. Тем не менее, он скрещивает руки на груди и продолжает театрально дуться на Макса. Макс улыбается и прикусывает губу, глядя на него. — Ну, — шепчет он, наклоняясь так, чтобы их губы соприкоснулись, — ты всегда можешь поквитаться со мной, заделав мне парочку щенков. Шарль стонет, не в силах сдержать непроизвольное движение бедер. Макса слегка подбрасывает у него на коленях, и он коварно смеется над реакцией Шарля. — Не сейчас, cheri, — ухмыляется Шарль в ответ. — Сначала нам нужно выиграть чемпионат. Макс сияет и запечатлевает на губах своего альфы многообещающий поцелуй. — Ты чертовски прав! Да, — думает Шарль, со вздохом отвечая на поцелуй, — они определенно созданы друг для друга.