Ненависть короне

⋆༺⟡༻⋆

☩ Эйгон II Таргариен ☩ Солнце уже высоко стояло над Красной Крепостью, когда Эйгон Таргариен, Второй своего имени, король андалов, Ройнаров и Первых Людей, открыл глаза. Свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые бархатные занавеси, резал зрачки, словно раскалённый клинок. Голова раскалывалась так, будто внутри черепа кто-то разводил костёр из сухих поленьев и поливал его кислым вином. Во рту стоял густой, мерзкий привкус желчи, вчерашнего вина и чего-то ещё — того, что он предпочитал не называть. Тело было тяжёлым, липким, словно обмазанным мёдом и потом. Простыни под ним — холодные в одних местах и отвратительно влажные в других. Королевские покои, где когда-то, по рассказам септонов, спали великие короли — сейчас больше напоминала логово зверя после долгой охоты. Пол был усеян осколками разбитых кувшинов; тёмно-красные пятна вина расползлись по ковру, словно кровь из свежей раны. На столе, опрокинутом набок, валялись остатки пиршества: огрызки мяса, засохшие корки хлеба, пустые кубки. Воздух стоял тяжёлый, спёртый — густая смесь запахов: кислого вина, дешёвых благовоний из борделей Флиботтома, пота, семени и того сладковатого, приторного аромата, который остаётся после ночи, проведённой в похоти. Рядом с ним, свернувшись калачиком на смятых простынях, спала девушка. Молодая служанка — одна из тех, что прислуживали в нижних покоях. Он не помнил её имени. Имена для него давно превратились в пустой звук, как и лица. Её кожа была бледной, почти прозрачной в утреннем свете, волосы — растрёпанные, тёмно-русые, прилипшие к потному лбу. Она лежала голая, без всякого покрывала. На бёдрах и запястьях отчётливо виднелись синяки — отпечатки его пальцев, тёмные, уже начавшие желтеть. Грудь поднималась и опускалась неровно, дыхание было тихим, прерывистым, словно даже во сне она боялась потревожить его. Эйгон лежал неподвижно несколько долгих мгновений, глядя в потолок, где золотые драконы на фресках скалились на него с насмешкой. «Опять…» — мысль пришла первой, тяжёлая, как свинец. Каждый раз одно и то же. Он просыпался вот так: с пустотой внутри, с телом, которое не хотело подчиняться, и с очередной девкой в постели, чьё имя он не удосужился запомнить. «Я даже не помню, как её зовут. Но помню, как она визжала подо мной. И это единственное, что хоть немного заглушает этот проклятый трон». Он повернул голову, и взгляд упал на её тело. Синяки на бёдрах выглядели почти красиво — как метки, которые он оставлял, чтобы хоть на миг почувствовать, что хоть что-то в этом мире принадлежит ему. Пальцы Эйгона сами собой сжались в кулак. Он грубо толкнул девушку в плечо — не сильно, но достаточно, чтобы она вздрогнула и открыла глаза. Глаза были карими, испуганными, с красными прожилками от недосыпа и слёз, которые она, наверное, проливала ночью. — Вставай, — голос его прозвучал хрипло, словно горло было забито пеплом. — И оденься. Девушка мгновенно подобралась. Она села, прикрывая грудь руками, хотя это было уже бессмысленно. Тело её покрывали следы ночи: засосы на шее, царапины на плечах, следы от зубов. Она не сказала ни слова. Только кивнула, быстро, покорно, и потянулась за платьем, которое валялось на полу у кровати, смятое и испачканное вином. Эйгон не смотрел на неё. Он отвернулся к окну, где за занавесями угадывался силуэт Королевской Гавани — крыши, дымы, далёкий гул города. «Пусть убирается. Пусть все убираются». Мысли его кружили, тяжёлые и вязкие, как вино. Он чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна отвращения — к себе, к комнате, к запаху, который теперь въелся в кожу. Чтобы не думать об этом, он закрыл глаза и позволил воспоминаниям прошлой ночи хлынуть обратно. Вчера всё началось, как всегда. С пира в малом зале, куда он созвал своих друзей, молодых лордов и рыцарей примерно его возраста, тех немногих, кто ещё не боялся открыто гулять с королём и пить с ним до беспамятства. Сэр Томас, этот вечно сальный и похотливый ублюдок с Чёрноводной, сэр Марк, худой и острый на язык, всегда готовый на любую пакость ради королевской милости, и ещё несколько молодых рыцарей, чьи имена Эйгон забывал уже через час после того, как кубки опустели. Стол ломился от вина — тяжёлого, сладкого, красного, от которого уже через час в голове начинало гудеть, как в кузнице. Они пили, орали похабные песни, которые септоны велели бы выжечь каленым железом, и травили такие грязные истории, от которых даже самые потасканные шлюхи Флиботтома сплюнули бы в сторону. Они ржали над тем, как одна девка из борделя вчера отсосала сразу троим за кружку эля, как другая визжала, когда её драли в задницу, пока она захлёбывалась собственной блевотиной. Сэр Томас хлопал ладонью по столу так, что кубки подпрыгивали, а сэр Марк ржал особенно громко, показывая гнилые от вина зубы. Эйгон хохотал вместе со всеми — громко, наигранно, оскалив зубы, будто ему действительно было весело. На самом деле он просто хотел заглушить этот вечный гул в голове. Он пил дальше, пока мир не начал плыть, пока стены не качнулись, а пол под ногами не стал мягким, как гнилое мясо. Потом они спустились в нижние покои. Служанка, с которой он проснулся в одной кровати, была одной из них. Она вошла с подносом, глаза опущенные, щёки красные от стыда. Он схватил её за запястье, пальцы впились в кожу, оставляя первые тёмные следы. — Иди сюда, — приказал он тогда, голос уже заплетающийся от вина. — Королю скучно. Она не сопротивлялась. Никто никогда не сопротивлялся. Он прижал её к столу прямо там, среди остатков еды и разлитого вина. Платье задрал грубо, одной рукой, другой вцепившись в её волосы так, что она вскрикнула. Стол скрипел под ними, кувшины падали, вино текло по её бёдрам, смешиваясь с потом и кровью, он порвал ей что-то внутри, но ему было плевать. Он трахал её жёстко, безжалостно, вбиваясь снова и снова, словно хотел вырвать из себя всю эту пустоту, весь этот страх, который грыз его изнутри с того самого дня, как они надели на него корону. — Громче, сука, — рычал он ей в ухо, кусая мочку до крови. — Я хочу слышать, как ты орёшь для своего короля. Она кричала. Визжала, стонала, всхлипывала — смесь настоящего страха и отчаянной покорности, которая всегда заводила его сильнее, чем любое умение. Он кончил в неё первый раз прямо так, на столе, не вытаскивая, чувствуя, как густое горячее семя выплёскивается глубоко внутрь. Потом, не давая ей даже вздохнуть, потащил в постель. Там всё было ещё грязнее. Он перевернул её на живот, прижал лицом в подушку, чтобы не видеть её заплаканных глаз, и взял снова, впиваясь пальцами в бёдра так, что кожа лопалась под ногтями и оставались кровавые полумесяцы. Она пыталась угодить: выгибалась, шептала дрожащим голосом «мой король… ваше величество…», но он не слушал. Для него она была просто куском тёплого мяса. В какой-то момент он даже позвал ещё одну — или ему показалось? Нет, только она. Вторая, наверное, сбежала раньше, не выдержав. Он помнил только, как она тихо плакала, когда он наконец отвалился от неё, но всё равно держал за волосы, заставляя её губами и языком доводить его до конца в третий раз. «Глотай всё, — бормотал он пьяно, задыхаясь. — Королевское семя не для пола, шлюха». Она послушалась, давясь и кашляя. А потом он провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где ему снился Железный Трон — огромный, зубастый, живой. Он жрал его заживо, вонзая в спину тысячи ржавых мечей, и чем сильнее Эйгон дёргался, тем глубже они входили. Теперь, в утреннем свете, воспоминание вызывало только тошноту. Эйгон почувствовал, как желудок сжимается в тугой комок, и едва сдержал рвотный позыв. «Что я творю… Каждый раз одно и то же». Мысль была привычной, но от этого не становилось легче. Он знал, почему так происходит. Знал слишком хорошо. Это всё из-за короны. Из-за того, что отец — этот слабый, вечно больной Визерис — даже не смотрел на него при жизни. А потом отец умер, и всё изменилось. Мать, дед, весь этот проклятый совет решили, что именно он должен сесть на трон. «Ты — наш король. Ты — надежда дома Таргариенов». Надежда. Ха. Он был просто куском мяса, на который они повесили корону, чтобы не дать Рейенире и её ублюдкам захватить власть. Он знал, что война приближается. Чувствовал её запах в воздухе — запах крови, драконьего огня и предательства. Эймонд уже точил свой клинок, Хелена бормотала свои пророчества, а он… он просто хотел забыться. Девушка наконец собрала платье. Руки её дрожали, когда она натягивала его через голову. Она бросила на него быстрый, испуганный взгляд — и тут же опустила глаза. «Боится, — подумал он с горькой усмешкой. — Все боятся. — Убирайся, — бросил он. — Да, ваше величество, — прошептала она едва слышно. Голос был хриплым от криков ночи. Она сделала реверанс — неловкий, торопливый — и попятилась к двери, держась за стену, словно ноги не держали. Эйгон не провожал её взглядом. Он сел на краю кровати, свесив ноги на пол. Пол был холодным, липким от разлитого вина. Тело ныло: мышцы болели от напряжения, а в голове пульсировала боль, будто кто-то бил по вискам молотом. Он провёл рукой по лицу — щетина кололась, волосы были спутаны и пропитаны потом. «Король, — подумал он с презрением. — Вот он я. Король Вестероса. Сижу голый в своей собственной грязи и не могу даже вспомнить имя шлюхи, которую трахал всю ночь». Внутренняя пустота нарастала. Он слышал шаги в коридоре, далёкие, но приближающиеся. Алисента. Королева-мать. Та, что родила его, а потом превратила в инструмент. И дед — Отто Хайтауэр, старый паук, который плёл свою сеть ещё до того, как Эйгон появился на свет. «Я не просил этого, — мысль жгла, как вино на свежей ране. — Никто не спрашивал меня. Отец умирал, а они уже шептались за моей спиной: „Эйгон должен стать королём“. А я… я хотел просто жить. Пить. Наслаждаться жизнью. Не думать о драконах, о Рейенире, о том, что весь Вестерос ждёт, когда я наконец проявлю силу, которой у меня никогда не было». Он встал, пошатываясь. Ноги подкосились на миг, и он схватился за столбик кровати. Комната качнулась. На простынях остались следы — тёмные пятна, которые слуги потом будут отстирывать, отводя глаза. «Пусть отстирывают. Пусть весь двор знает. Пусть шепчутся. Я — король. Я могу делать, что хочу». Но сил стоять не хватило. Колени дрожали, голова кружилась так, что пол уходил из-под ног. Эйгон тяжело, почти рухнул обратно на край кровати. Матрас просел под его весом. Он сидел сгорбившись, упираясь локтями в колени, и тупо смотрел на свои босые ноги. «Король…» — мысль вышла горькой, как желчь. Но даже эта мысль не принесла облегчения. Потому что он знал правду. Он ничего не мог. Не по-настоящему. Мать и дед держали его на коротком поводке. Совет давил. Война надвигалась. А он… он был просто мальчишкой в короне, который пытался утопить страх в вине и чужих телах. И тогда он услышал голоса за дверью. Голос матери. — Стой. Голос Алисенты прозвучал тихо, но властно. Служанка замерла, как мышь перед кошкой. — Повернись ко мне. Послышался шорох ткани, Алисента достала что-то из складок своего платья. Тихий звон стекла о стекло. — Пей, — приказала она холодно. — Сейчас же. Элис всхлипнула. — Ваша милость… — Пей, — повторила Алисента, и в её голосе не осталось ни капли тепла. — Это лунный чай. Выпей всё до дна. Если в тебе уже зреет его семя, оно не приживётся. А если ты откажешься, я прикажу влить его тебе силой. Наступила тяжёлая тишина. Эйгон слышал, как девушка тихо плачет, но всё же берёт пузырёк дрожащими пальцами. Она кашлянула, подавилась горькой жидкостью, но продолжала пить. Алисента стояла молча, не отходя ни на шаг, пока не убедилась, что пузырёк опустел. — Хорошо, — произнесла королева-мать наконец, и голос её стал ещё холоднее. — А теперь слушай меня внимательно. Если хоть одно слово об этой ночи сорвётся с твоих губ, если хоть кто-то в Красной Крепости узнает, что ты была здесь… я позабочусь, чтобы тебя вырвали из этого замка и отправили в самый грязный бордель на Крюке. Ты будешь обслуживать портовых грузчиков и пьяных матросов, пока не сгниёшь заживо. Ты меня поняла? — Д-да, ваша милость… — прошептала Элис, едва слышно. Шаги служанки, раздались по коридору и быстро стихли. А затем дверь в королевские покои открылась. На пороге стояла Алисента Хайтауэр. В тёмно-зелёном платье. Её взгляд медленно обвёл разгром в комнате: разбитые кувшины, пятна вина и семени на простынях, голого сына, сидящего на краю кровати. — Боги милосердны, что отец твой уже мёртв и не видит, во что ты превратился, — произнесла она тихо, но каждое слово было пропитано презрением и болью. Алисента сделала шаг вперёд. Только губы её сжались в тонкую, бледную линию. — Одевайся, Эйгон, — произнесла она твёрдо, хотя в голосе сквозила усталость, которую она уже не пыталась скрыть. — Приведи себя в порядок. Твой дед и члены совета уже собрались в малой палате. Есть важные вести, которые не могут больше ждать, пока ты валяешься здесь в собственной грязи. Эйгон сидел неподвижно несколько долгих мгновений, глядя на мать снизу вверх. Голова раскалывалась, во рту стоял вкус желчи и вчерашнего вина. Он медленно провёл ладонью по лицу, и издал короткий, хриплый смешок, больше похожий на рычание. — Важные вести, — повторил он с ядовитой насмешкой, голос его был низким и пропитанным похмельем. — Конечно. Ещё одно собрание, где вы все будете тыкать мне в морду, какой я позор для дома. Он медленно поднялся с кровати. Голый, не делая ни малейшей попытки прикрыться. На бёдрах и животе ещё виднелись следы ночи. Эйгон шагнул ближе к матери, пошатнувшись, и посмотрел ей прямо в глаза, мутные, фиолетовые, полные злости и горечи. — Я не просил этой короны, мать. Никто, слышишь меня? Никто не спрашивал меня. Вы с Отто просто надели её мне на голову, как ошейник на пса, и теперь удивляетесь, почему я пытаюсь сдохнуть. Голос его стал ниже, опаснее, почти шёпотом, но в нём клокотала ярость: — Скажи мне честно, мать… ты хоть раз пожалела, что родила именно меня? Алисента стояла неподвижно, только пальцы её крепче сжали складки платья. Но она не отвела взгляд. На мгновение в её зелёных глазах вспыхнула настоящая ярость, холодная и острая. Губы сжались в тонкую, бледную линию, а дыхание стало чуть глубже. Она смотрела на голого, неумытого сына, окружённого следами его ночного разврата, и в этот миг вся материнская боль смешалась с презрением королевы. — Довольно, — отрезала она резко, и голос её прозвучал как удар хлыста, хотя она почти не повысила тон. — Мне надоело выслушивать твои пьяные жалобы. Ты — король, Эйгон, хочешь ты того или нет. И сегодня ты будешь вести себя соответственно. Приведи себя в божеский вид. Умойся. Есть важные вести, которые касаются трона и всего королевства. Она сделала шаг назад, последний раз окинув комнату брезгливым взглядом, словно видела не королевские покои, а сточную канаву. Алисента резко развернулась и вышла из покоев. Тяжёлая дверь захлопнулась за ней. Шаги её быстро удалились по коридору, оставив после себя только тяжёлую тишину. Эйгон стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Злость кипела в нём, смешиваясь с похмельной тошнотой и привычным, вязким отвращением к самому себе. Не прошло и минуты, как дверь снова открылась. Вошли трое слуг: двое молодых мужчин и одна женщина. Все с опущенными глазами, лица бесстрастные, как у статуй. Они несли большие медные кувшины с горячей водой, деревянную лохань, чистые полотенца, кусок грубого мыла и свежее королевское платье. Никто из них не осмелился посмотреть королю в лицо. — Мойтесь, ваше величество, — тихо произнёс старший слуга, не поднимая взгляда. — Королева-мать велела подготовить вас к совету. Он молча шагнул к лохани и позволил им делать свою работу. Слуги быстро наполнили её горячей водой. Пар поднялся густым облаком, на миг перебив тяжёлый запах комнаты. Когда Эйгон вошёл в лохань, горячая вода обожгла кожу — особенно в тех местах, где остались следы. Вода стекала по телу тёмными струями, смывая засохшие потёки вина, пота, семени и крови. Каждый раз, когда тряпка касалась чувствительных мест, Эйгон морщился, но молчал. Внутри него всё кипело. Когда его наконец вытерли насухо грубыми полотенцами, слуги помогли ему одеться. Чёрный камзол с золотыми драконами, тяжёлый плащ с вышитым трёхглавым драконом, сапоги из мягкой кожи. Они расчесали его серебристо-золотые волосы, попытались скрыть тёмные круги под глазами, но Эйгон раздражённо отмахнулся. — Довольно, — проворчал он хрипло. — Я не септа, чтобы меня раскрашивали. Слуги мгновенно отступили, склонив головы, и тихо вышли из покоев. Эйгон остался один. Он посмотрел на своё отражение в полированном серебряном зеркале: бледное лицо, мутные фиолетовые глаза, осунувшиеся щёки. Выглядел он всё ещё плохо. Запах вина и похмелья никуда не делся.

***

Он направился к двери. Коридоры Красной Крепости казались ему особенно душными и длинными сегодня. Факелы горели тускло, тени ползли по стенам. Стражники в белых плащах Королевской Гвардии вытягивались при его приближении, но Эйгон видел, как они быстро отводят глаза. Шёпотки за спиной, презрительные взгляды, которые старательно прятали за почтительными поклонами. «Король-пьяница», «король-развратник», «мальчишка в короне» — он почти слышал эти слова, хотя никто не осмеливался произнести их вслух. «Пусть шепчутся, — думал он с горькой усмешкой, чувствуя, как желудок снова сжимается от тошноты. — Пусть весь этот проклятый замок знает, что их король каждую ночь трахает служанок, потому что иначе не может заснуть под тяжестью долга». Наконец он остановился перед тяжёлыми дубовыми дверями малой палаты совета. Из-за них доносились приглушённые голоса — ровный, холодный тон деда, резкие нотки матери. Эйгон на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами, затем толкнул тяжёлую дверь и вошёл. За длинным дубовым столом сидели те, кого он меньше всего хотел видеть этим утром. Во главе, сидела Алисента. Её губы были плотно сжаты, а взгляд, брошенный на сына, был полон холодного, едва сдерживаемого гнева. Рядом с ней, как всегда невозмутимый и опасный, сидел Отто Хайтауэр — старый паук в тёмно-зелёном камзоле. Руки его спокойно лежали на столе, но глаза смотрели на Эйгона с привычной смесью разочарования и холодного расчёта. Тут же присутствовали ещё трое: лорд-командующий Королевской Гвардии, мастер над монетой и один из верных советников из дома Хайтауэров. Все они ждали его уже явно давно. Алисента первой нарушила молчание. Голос её был ровным, но в нём сквозило едва сдерживаемое раздражение: — Наконец-то ты соизволил к нам присоединиться. Эйгон прошёл к своему месту во главе стола, отодвинул тяжёлое резное кресло и тяжело опустился в него. Он откинулся на спинку, широко расставив ноги, и окинул присутствующих мутным, вызывающим взглядом. — Прошу прощения, что заставил вас ждать, — произнёс он с ядовитой насмешкой. — Надеюсь, я не слишком дурно пахну для вашего благородного собрания? Отто Хайтауэр слегка приподнял бровь, но промолчал. Алисента же сжала пальцы на подлокотнике кресла так, что костяшки побелели. В комнате повисла напряжённая тишина. Эйгон взял со стола кубок — кто-то из слуг заранее наполнил его вином — и сделал большой глоток, не обращая внимания на осуждающие взгляды. — Так что за важные вести, которые не могли подождать? — спросил он, вытирая рот тыльной стороной ладони. Отто Хайтауэр медленно откинулся на спинку кресла. Старый Хайтауэр никогда не спешил. Его лицо оставалось спокойным, почти каменным, но в глазах горел тот самый холодный, расчётливый огонь, который Эйгон ненавидел с детства. Дед сложил длинные пальцы домиком и заговорил. — Положение наше, хуже некуда, — начал он без предисловий. — Рейенира и её ублюдки уже собирают силы на Драконьем Камне. Лорды Севера и Долины склоняются к ней. Даже в Речных Землях шепчутся о предательстве. У нас мало союзников. Мало золота. Мало драконов, готовых подняться в небо по первому зову. Мы стоим на краю пропасти, и если не укрепим свои позиции сейчас — нас сметут, как пыль. Он сделал паузу, глядя прямо на внука. — Дорн никогда не был нашим другом. Но сейчас они прислали… предложение. Девка из младшей ветви Мартеллов. Брак с ней даст нам опору на юге. Если она понесёт от тебя наследника, Дорн будет вынужден встать под наши знамёна. Или хотя бы не ударит нам в спину, когда начнётся настоящая война. Отто наклонился чуть вперёд, и его взгляд стал острым, как кинжал. — Это не прихоть, Эйгон. Это необходимость. Ты должен дать дому Таргариенов наследника. В комнате повисла тяжёлая тишина. Эйгон медленно поставил кубок на стол. Вино плеснулось через край. Он почувствовал, как внутри него поднимается знакомая волна, смесь ярости, отвращения и той самой пустоты, которую он пытался залить вчерашней ночью. — Брак, — повторил он с горьким, ядовитым смешком. Голос его был низким и хриплым. — Конечно. Чтобы я наконец перестал быть бесполезным куском мяса. — Он резко отодвинул кресло и встал, опираясь кулаками о стол. — А скажите мне, дедушка… вы с матерью уже решили, как именно я должен её трахать? Чтобы она быстрее понесла? Может, мне прямо здесь, на этом столе, показать вам, как я умею исполнять свой королевский долг? Он посмотрел на Алисенту — та сидела бледная, с плотно сжатыми губами. Потом снова перевёл взгляд на Отто. — Я не просил этой сучки из Дорна. Вы посадили меня на этот проклятый трон, а теперь хотите, чтобы я ещё и покрывал заложницу, словно племенной жеребец? — Эйгон сплюнул на пол. — Но знайте одно: я не стану играть в вашу игру. Не стану делать вид, что этот брак, что-то большее, чем очередная клетка, в которую вы меня загоняете. Он резко выпрямился, оттолкнув тяжёлое кресло так, что оно с грохотом отъехало назад по каменному полу. Отто Хайтауэр не шелохнулся, только глаза его слегка сузились, холодные и расчётливые, словно он уже прикидывал, как обуздать взбесившегося внука. Алисента сидела неподвижно, пальцы её вцепились в край стола так, что побелели костяшки. Эйгон не стал ждать, пока кто-то из них заговорит. Он повернулся спиной к столу, и ярость кипела в нём, как яд в венах. — К семи преисподним ваш совет и все ваши планы, — бросил он через плечо хриплым, полным злобы голосом. — И к чертям вас обоих. Дверь малой палаты захлопнулась за ним с таким грохотом, что эхо прокатилось по коридорам Красной Крепости. Стражники у входа вытянулись по струнке, но Эйгон даже не взглянул на них. Он шёл быстро, почти бежал, сапоги тяжело стучали по камню. Он спустился по лестнице, миновал несколько коридоров и вышел во внутренний двор, где уже собралась его обычная компания. — Ваше величество! — первым заметил его Томас и расплылся в широкой, похабной ухмылке. Эйгон остановился перед ними. Лицо его было тёмным от ярости, глаза горели. — Эти старые ублюдки решили, что пора меня женить, — прорычал он, не тратя времени на приветствия. — На какой-то дорнийской девке. Сэр Марк расхохотался, хлопнув себя по бедру. — Дорнийка? Говорят, они там в пустыне горячие, как их солнце. Может, хоть эта не будет лежать под вами, как мёртвая рыба, ваше величество? Эйгон сплюнул под ноги. — Мне плевать, какая она. Я не собираюсь играть в их игру. Мне нужно забыться. Друзья переглянулись, в их глазах мелькнуло знакомое предвкушение. Они знали этот тон. Когда король так говорил, это значило одно: вино рекой и тёплые тела до самого утра. — В «Красный Дракон»? — предложил Томас, уже предвкушая. — Там новые девки из Лиса. Говорят, умеют такое, что даже король не заскучает. Эйгон коротко кивнул. Ярость всё ещё кипела в груди, но уже смешивалась с привычным, тёмным голодом. — В любой шлюхин дом, где можно напиться до беспамятства и трахнуть всё, что движется. Лишь бы не думать о том, как меня все хотят использовать. Они двинулись через двор, пятеро молодых мужчин, окружив короля, словно телохранители, хотя на самом деле просто собутыльники. Стражники в белых плащах проводили их взглядами, но никто не осмелился остановить. Вскоре они уже спускались по узким улочкам Королевской Гавани, направляясь в Флиботтом — в тот самый грязный, вонючий район, где пахло мочой, дешёвым вином и похотью. К шлюхину дому, где никто не спрашивал имён и не требовал наследников. Эйгон шёл впереди, стиснув зубы. В голове пульсировала одна мысль: «Пусть она приезжает. Пусть смотрит. Я всё равно буду тем, кем хочу.». Они как раз проходили мимо внутреннего тренировочного двора, когда Эйгон краем глаза заметил резкое движение. В центре утоптанного песка его брат Эймонд яростно сражался с сиром Кристоном Колем. Одноглазый принц, с длинными серебристыми волосами, собранными в хвост, был без доспехов, только в чёрной рубахе, полностью промокшей от пота и прилипшей к мускулистому телу. Он атаковал безжалостно, обрушивая на Коля серию быстрых, жестоких и точных ударов. Настоящие стальные мечи с громким, злым звоном сталкивались друг с другом, высекая искры и поднимая клубы пыли. Сир Кристон, суровый и сосредоточенный, парировал удары и сам переходил в наступление, но Эймонд теснил его, не давая передышки. Каждый выпад брата был полон той самой холодной, беспощадной ярости, которую Эйгон так хорошо знал в своём брате. Сталь пела, песок под ногами взлетал, а на лезвиях уже блестели свежие зазубрины. Эйгон невольно замедлил шаг. Зависть, тяжёлая и ядовитая, поднялась. «Вот он — делает, что хочет. Машет мечом, летает на своей Вхагар, когда вздумается. Он свободен». Эймонд заметил брата. Он опустил меч, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и медленно подошёл к краю двора. Кристон остался позади, наблюдая за ними. — Братец, — произнёс Эймонд ровным, чуть насмешливым тоном. Одно здоровое глазо блеснуло в полумраке. — Ты выглядишь так, будто только что вышел из совета, где тебя снова пытались задушить. Эйгон остановился. Друзья за его спиной тоже притихли, чувствуя напряжение. — А ты, как всегда, машешь своим мечом, будто весь мир принадлежит тебе, — бросил Эйгон резко, голос его был пропитан горечью и злостью. — Пока я тут королём прикидываюсь и слушаю, как меня хотят использовать, словно последнюю шлюху в борделе. Эймонд приподнял бровь, перехватывая меч поудобнее. — Что случилось? — спросил он прямо, без лишних слов. Эйгон коротко, зло рассмеялся. — Мать с дедом решили, что мне пора жениться. На дорнийке. Они хотят, чтобы я дал им наследника. Эймонд молчал несколько секунд, глядя на брата единственным глазом. Потом медленно кивнул. — Это не такая уж плохая новость, брат. Дорн — сильный союз. Если она родит тебе сына, Мартеллы будут вынуждены встать под наши знамёна. Ради победы в этой войне стоит и не такое вытерпеть. Эйгон почувствовал, как внутри него всё закипает. Он шагнул ближе, почти вплотную к брату, и посмотрел ему прямо в лицо. — Тогда сам на ней и женись, Эймонд, — прорычал он жёстко, с ядовитой усмешкой. — Раз тебе так нравится идея «ради победы». А я не планирую. Пусть мать с дедом засунут свои планы себе в задницу. Эймонд не отвёл взгляда. Только уголок его рта слегка дёрнулся — то ли в усмешке, то ли в раздражении. Эйгон резко отвернулся, не дожидаясь ответа брата. — Пошли, — бросил он своим собутыльникам. — Мне нужно напиться. Они вышли из Красной Крепости через боковые ворота, стараясь не привлекать лишнего внимания стражи и слуг. Эйгон и его спутники быстро накинули на себя тёмные дорожные плащи с глубокими капюшонами, надвинув их низко на лица. Серебристые волосы короля были надёжно скрыты, и теперь они мало чем отличались от обычных молодых лордов или богатых купцов, решивших спуститься в нижний город за развлечениями. Пьяные матросы орали в переулках, шлюхи в рваных платьях предлагали себя прямо у стен, а из таверн доносились хриплый смех и стоны. Эйгон шёл впереди, не глядя по сторонам. Его друзья следовали за ним, громко ржа и перебрасываясь пошлыми шутками. Наконец они остановились перед трёхэтажным домом с красным фонарём над дверью — одним из самых известных борделей Флиботтома, который все называли просто «Красный Грех». Хозяйка, толстая женщина по имени Мадж, уже спешила им навстречу, растягивая губы в угодливой улыбке. Она мгновенно узнала короля, несмотря на плащ. — Ваше величество! — пропела она, низко кланяясь так, что её огромная грудь едва не вывалилась из корсета. — Какая честь для моего скромного дома. Лучшая комната для вас и ваших благородных лордов, как всегда. Самая большая и с самыми умелыми девочками. Эйгон бросил ей тяжёлый кошель с монетами. Мадж поймала его на лету и поклонилась ещё ниже. — Всё, что пожелаете, ваше величество. Их провели по узкой, скрипучей лестнице на второй этаж и открыли тяжёлую дверь в конце коридора. Комната была просторной по меркам Флиботтома: большая кровать с пологом из потрёпанного бархата, несколько широких диванов, низкий стол, уже заставленный кувшинами с вином, и камин, в котором весело потрескивал огонь. Сквозь грязные окна пробивался яркий дневной свет, но он почти не рассеивал густой, спёртый воздух — запах дешёвых духов, пота и старого секса въелся в стены навсегда. Как только дверь за хозяйкой закрылась, Эйгон тяжело рухнул в кресло у камина, широко расставив ноги. Он сразу схватил кувшин и налил себе полный кубок, осушив его одним долгим глотком. Вино было дешёвым, кислым, но он не чувствовал вкуса — ему было всё равно. — Наливайте всем, — бросил он хрипло. — И зовите девок. Сегодня я хочу забыться по-настоящему. Дверь снова приоткрылась. Слуги быстро внесли тяжёлые деревянные подносы, заставленные едой, какую обычно подавали в таких заведениях богатым клиентам. Жареные куриные тушки с хрустящей, подгоревшей корочкой, свиные рёбра в густом пряном соусе, жирные колбаски, ещё дымящиеся мясные пироги с луком и салом, большие куски острого жёлтого сыра, свежий, но уже чёрствый хлеб и миски с солёной копчёной рыбой. Всё это щедро полили вином и поставили прямо на низкий стол. Эйгон и его друзья набросились на еду, как голодные псы. Они ели руками, рвали мясо зубами, обгладывали кости и запивали вином прямо из кувшинов. Жир тек по пальцам, подбородкам и капал на камзолы. Комната быстро наполнилась тяжёлым запахом жареного мяса, специй и вина, который густо смешивался с привычной вонью борделя. Сэр Томас оторвал целую куриную ножку и впился в неё зубами, громко чавкая. — Вот это я понимаю, — пробормотал он с набитым ртом. — Не то что эти ваши королевские пиры с позолоченными тарелками. Сэр Марк уже запихивал в рот кусок пирога, жирный сок стекал ему на подбородок. Эйгон молча рвал зубами свиное ребро. Жир капал ему на грудь. Он запивал каждый кусок большим глотком вина, чувствуя, как тяжёлая еда и кислый напиток медленно притупляют ярость в груди. Но полностью она не уходила, только смешивалась с голодом другого рода. Когда тарелки опустели, а на столе остались только обглоданные кости, жирные пятна и пустые кувшины, Эйгон вытер руки о штаны и откинулся на спинку кресла. Сэр Томас и сэр Марк расхохотались. Остальные друзья уже рассаживались, хлопая по столу и требуя ещё вина. Не прошло и минуты, как дверь снова открылась. В комнату вошли девять девушек — молодые, накрашенные, в полупрозрачных платьях или вовсе почти голые. Некоторые были совсем юными, с испуганными глазами, другие, более опытными, с привычными блудливыми улыбками. Все они знали, кто перед ними. Эйгон медленно обвёл их мутным взглядом. Злость на мать и деда, всё ещё кипела в груди, но теперь она смешивалась с тяжёлым, тёмным голодом. — Ну что, шлюшки, — проговорил он низко, откидываясь на спинку кресла. — Покажите вашему королю, на что вы способны. Девушки тут же начали подходить ближе. Одна из них — рыжая, с большой тяжёлой грудью — сразу опустилась перед ним на колени. Другая, темноволосая и худенькая, села ему на колени и прижалась губами к шее. Эйгон схватил рыжую за волосы и резко потянул её голову вниз, заставляя взять его в рот. Он не был нежным — пальцы впились в волосы так, что девушка тихо всхлипнула, но послушно начала работать губами и языком. — Глубже, — рыкнул он, запрокидывая голову. В комнате быстро стало жарко и шумно. Вино лилось рекой. Сэр Томас уже задрал платье одной из девок и трахал её прямо на столе, громко хлопая по бёдрам. Сэр Марк сидел на диване, заставив сразу двух девушек ласкать его — одну ртом, другую руками. Остальные друзья тоже не теряли времени: смех, стоны, грубые шутки и звук плоти о плоть заполнили комнату. Эйгон пил, не переставая. Он кончил в рот рыжей, почти не глядя на неё, затем оттолкнул и сразу потянул к себе другую — темноволосую, с узкими бёдрами. Перевернул её лицом вниз на диван, задрал платье и вошёл резко, глубоко, без единой капли жалости. Девушка вскрикнула от боли, но он только сильнее вцепился ей в бёдра и начал двигаться жёстко, яростно, словно хотел выебать из себя всю эту ненависть, весь этот трон и всю эту проклятую жизнь. — Вот так… — рычал он сквозь зубы, вбиваясь в неё снова и снова. — Вот что мне нужно. Время в комнате потеряло всякий смысл. Вино лилось рекой. Кувшины опустошались один за другим, их тут же заменяли новыми. Эйгон пил прямо из горла, не отрываясь от тела под собой, и каждый глоток только сильнее разжигал в нём тёмный, злой голод. Остальные молодые лорды и рыцари тоже погрузились в хаос: стоны, мокрые шлепки плоти, пьяный смех и ругань сливались в один сплошной гул. Эйгон пил дальше. Вино стекало по подбородку, по груди, смешивалось с потом и чужими соками. Он менял девушек одну за другой, не запоминая имён, не глядя в лица. Иногда он просто сидел в кресле и пил. В какой-то момент он даже не понял, сколько прошло времени. Мир плыл. Голова кружилась. Ярость, похмелье и вино наконец смешались в тяжёлый, чёрный туман.

***

Эйгон открыл глаза и сразу пожалел об этом. Свет, пробивавшийся сквозь грязные окна. Голова раскалывалась. Он лежал на широкой кровати посреди полного разгрома. Комната выглядела так, будто по ней прошёл ураган: перевернутые кувшины, разлитое вино на полу, обглоданные кости и куски хлеба, смятые и испачканные простыни. Рядом с ним валялись голые тела — девушки спали вповалку, некоторые свернувшись калачиком, другие раскинувшись, с синяками на бёдрах и запястьях. Одна из них тихо посапывала у него под рукой, прижавшись лицом к его груди. Эйгон застонал и попытался сесть. Комната качнулась. Желудок сжался, и он едва успел свеситься с края кровати, чтобы его вырвало прямо на пол — густой, кислой смесью вина и непереваренного мяса. Когда спазмы прошли, он вытер рот тыльной стороной ладони и тяжело откинулся назад. Сэр Томас храпел на диване, придавив собой сразу двух девушек. Сэр Марк лежал на полу, обняв пустой кувшин, как любимую женщину. Остальные собутыльники валялись кто где — голые, пьяные, в полном беспорядке. Эйгон провёл дрожащей рукой по лицу. Он закрыл глаза, но облегчения не пришло. Где-то там, за стенами борделя, в Красной Крепости его уже ждали мать, дед и эта проклятая дорнийка, которую вот-вот привезут. А он всё ещё был здесь — король, утопающий в вине и чужих телах, пытающийся забыть, что он вообще существует. Он тяжело сел на краю кровати, чувствуя, как комната снова качнулась. Голова раскалывалась. Эйгон протянул руку и грубо толкнул ближайшего друга, сэра Томаса, который храпел. — Вставай, ублюдок… — прохрипел он. — Пора. Томас только всхрапнул громче и перевернулся на другой бок, не открывая глаз. Эйгон толкнул сильнее, сначала его, потом Марка, который лежал на полу. Ни один даже не пошевелился. Они были в полном беспамятстве: рты раскрыты, лица красные от вина. — Чтоб вас всех… — выругался Эйгон себе под нос. Он понял, что будить их бесполезно. С трудом поднявшись на ноги и пошатываясь, Эйгон огляделся по сторонам. Среди хаоса на полу он отыскал свои штаны и помятый чёрный камзол. Морщась от отвращения, он кое-как натянул их на себя. Только после этого он накинул сверху тёмный дорожный плащ, который валялся среди смятых платьев. Капюшон надвинул низко на лицо, почти полностью скрыв черты. Не стал тратить время на поиски своих сапог, просто сунул ноги в первые попавшиеся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Скрипучая лестница едва не предала его, ноги подкашивались на каждой ступеньке. Внизу, у входа, его уже ждала хозяйка Мадж. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него с привычной угодливой улыбкой. — Ваше величество, уже уходите? — пропела она сладко, пытаясь загородить дверь. — Останьтесь ещё хоть ненадолго. Эйгон остановился. Взгляд его был тяжёлым и мутным. — У меня срочные дела в замке, — бросил он резко. Хозяйка сразу отступила, низко кланяясь, но в глазах её мелькнуло разочарование. — Как прикажете, ваше величество… Возвращайтесь скорее. Эйгон вышел на улицу. Дневной свет ударил в глаза. Он шёл быстро, насколько позволяли дрожащие ноги, кутаясь в плащ. Улицы Флиботтома уже ожили: торговцы орали, нищие просили милостыню, вонь стояла ещё хуже, чем ночью. Он почти не замечал ничего вокруг. Мысли вертелись только вокруг одного: «Скорее бы добраться до покоев.» Когда он уже почти дошёл до своих королевских покоев, в длинном коридоре ему навстречу вышла Хелейна. Сестра шла медленно, как всегда, глядя куда-то в пространство своими большими, странными глазами. В руках она держала небольшую клетку с бабочкой. Увидев брата, она остановилась. Взгляд её скользнул по его растрёпанным волосам, помятому плащу, по лицу, на котором всё ещё были видны следы ночного разгула. В её глазах отразилось чистое, неприкрытое омерзение. — Ты стал отвратительным, Эйгон. Как те жуки, что ползают в грязи и не могут остановиться, — произнесла она тихо, но каждое слово прозвучало как приговор. — Только и делаешь, что пьёшь и сношаешься. Эйгон замер. Злость, которая едва утихла, вспыхнула с новой силой. Он посмотрел на сестру с презрительной усмешкой, на эту странную, вечно бормочущую дурочку, которая жила в своём мире пророчеств и насекомых. — А ты всё такая же полоумная, — ответил он жёстко, голос был низким и ядовитым. — Иди лучше к своим жукам и оставь меня в покое. Тебе-то что за дело, чем я занимаюсь? Хелена не отвела взгляда. Только слегка склонила голову, глядя на него так, будто видела что-то за его спиной. — Ты тонешь, — прошептала она едва слышно. — И скоро потащишь за собой всех. Он резко схватил её за тонкое запястье и рванул назад. Хелена охнула от неожиданности. Не давая ей опомниться, Эйгон прижал сестру к холодной каменной стене коридора, вдавив её спиной в грубый камень. Его ладонь мгновенно легла ей на горло. Пальцы сжались. Он видел, как её глаза расширились от страха, как она судорожно вдохнула. — Ты… — прорычал он ей в лицо, голос дрожал от ярости, — ты, полоумная тварь, смеешь мне это говорить? Я тону? Я?! Хелена не кричала. Она просто смотрела на него своими огромными, странными глазами, в них не было мольбы, только всё то же холодное, тихое омерзение. Её горло под его пальцами трепетало, как пойманная птица. Эйгон чувствовал, как легко было бы сжать сильнее. Как просто было бы закончить это здесь и сейчас. Но он остановился. Рука дрогнула. Он смотрел на неё, на свою сестру, на ту самую Хелену, с которой они когда-то вместе играли в детстве, пока всё не превратилось в этот проклятый кошмар. Убить её из-за слов? Из-за того, что она назвала его тем, кем он и был? — Чтоб ты сдохла… — прошептал он хрипло, но пальцы уже разжались. Он резко отпустил её и отступил на шаг, тяжело дыша. Хелена кашлянула, прижав руку к горлу. Только посмотрела на него с ещё большим отвращением. — Убирайся, — бросил Эйгон, голос сорвался. — Убирайся с глаз моих! Хелена молча поправила платье, повернулась и пошла дальше по коридору. Эйгон стоял ещё несколько мгновений, стиснув зубы так, что челюсть свело. Потом резко толкнул дверь своих покоев и вошёл внутрь, захлопнув её за собой с такой силой, что эхо разнеслось по всему коридору. В комнате было чисто. Слуги, видимо, успели всё убрать за время его отсутствия: пол вымыт, разбитые кувшины и пятна от вина исчезли, постель заправлена свежим бельём, воздух проветрен. Только слабый запах воска от свечей и лёгкий аромат мирры напоминали о том, что здесь когда-то жили. Всё выглядело почти пристойно. Эйгон прошёл через комнату, не глядя по сторонам, и вышел на широкий каменный балкон. Он опёрся обеими руками о парапет и посмотрел вниз. Красная Крепость возвышалась над городом, а далеко внизу, за зубцами стены, виднелись крыши Королевской Гавани, узкие улочки и тёмная лента Чёрноводной. Высота была головокружительной. Ветер трепал его волосы. «Может, всё-таки…» — мысль пришла тяжёлая, вязкая, как вчерашнее вино. — Просто перелезть через парапет и шагнуть. Один миг и всё закончится. Никакого трона. Никакой матери. Никакого деда. Никакой дорнийской сучки, которую мне навязывают. Никаких советов, никаких обязанностей, никакого этого бесконечного спектакля». Эйгон перегнулся чуть сильнее, чувствуя, как холодный камень парапета обжигает ладони. Ветер трепал его серебристые волосы. Так заманчиво. Он просто стоял и смотрел вниз, не двигаясь с места. Не видел никакого выхода. Всё окончательно надоело. До чёрной, тошнотворной пустоты внутри. Надоела мать с её вечными упрёками и требованиями наследника, надоел дед со своими холодными расчётами и манипуляциями, надоел совет, который смотрел на него как на инструмент, надоела война, которая уже дышала в затылок, и эта проклятая корона, которая душила его каждый божий день. Он устал быть королём. Устал притворяться. Устал просыпаться каждое утро и понимать, что ничего не изменилось. Что он всё тот же сломанный, слабый, бесполезный человек в золотой клетке, которого все хотят использовать и которым все брезгуют. «Просто отпустить руки… — подумал он вяло, почти равнодушно. — И пусть всё закончится. Пусть они наконец найдут себе другого Таргариена, которого будут мучить». Но он так и не сдвинулся с места. Просто стоял, глядя в пропасть, и чувствовал, как внутри него медленно умирает последняя искра чего-то, что когда-то могло быть надеждой. Дверь за спиной скрипнула. — Ваше величество. Голос Отто Хайтауэра прозвучал спокойно. Эйгон не обернулся. Он продолжал смотреть вниз. Отто вошёл в покои и закрыл дверь за собой. — Вы покинули малый совет без моего разрешения, — начал дед ровным, холодным тоном. — Провели весь день в борделе, словно последний портовый матрос. Король Вестероса не должен вести себя подобным образом. Вы позорите не только себя, но и весь дом Таргариенов. Ваш отец… — Пошёл ты в жопу со своим отцом и со всеми своими советами, дед, — перебил его Эйгон, не оборачиваясь. Голос был низким, пропитанным яростью и вином. — Я не просил тебя сюда приходить. И уж точно не просил читать мне нотации, будто я мальчишка, которого можно поставить в угол. Если тебе так не нравится, как я себя веду, иди и сам женись. Отто помолчал. Когда он заговорил снова, голос его стал тише, но всё так же твёрд. — Я понимаю твою злость, Эйгон. Когда у тебя появится наследник… когда ты наконец исполнишь свой долг перед домом, я от тебя отстану. Обещаю. Но до тех пор ты будешь подчиняться. Ради всех нас. Эйгон медленно повернулся. — Подчиняться… — повторил он с горькой усмешкой. — Конечно. Все только и делают, что требуют от меня подчинения. Он отвернулся обратно к балкону, крепче вцепившись в парапет. Отто Хайтауэр помолчал. Потом медленно подошёл и остановился рядом. — Я не прошу тебя любить эту девку, Эйгон. И не прошу делать вид, будто этот брак, великая честь. Если мы не укрепим юг — Дорн либо ударит нам в спину, либо останется в стороне и будет ждать, пока нас сожгут заживо. Он сделал шаг ближе. — Ты можешь продолжать гулять, как тебе вздумается. Можешь каждый день просыпаться в собственной блевотине и ненавидеть меня. Но если ты не дашь нам наследника… то очень скоро мы все будем мертвы. И Рейенира посадит на трон своих бастардов и будет править над пеплом. Отто замолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Потом добавил уже тише, почти по-отечески: — Я знаю, что ты не хотел этого. Никто не спрашивал твоего согласия. Но она уже на тебе. И теперь от тебя зависит, останется ли она короной… или превратится в могильный камень. Один ребёнок, Эйгон. Один законный наследник. Эйгон стоял неподвижно, пальцы его побелели на парапете. Ветер трепал плащ. Он не оборачивался. Наконец Эйгон медленно разжал пальцы и повернулся. Лицо его было бледным, глаза — тёмными от усталости и ненависти. — Хорошо, — выдавил он сквозь зубы. — Я дам тебе твоего драгоценного наследника. Но знай одно, дед… когда всё это закончится, буду делать то, что сам посчитаю нужным. Отто едва заметно кивнул. В его глазах мелькнуло удовлетворение. — Договорились. Старик развернулся и направился к двери. Его шаги были ровными, уверенными, словно ничего особенного не произошло. У самого порога он остановился лишь на мгновение, не оборачиваясь. — Постарайся быть трезвым, когда она приедет, — бросил он напоследок. — Хотя бы ради вида. Дверь закрылась за ним. Эйгон остался один. Он стоял посреди своих покоев, всё ещё держась за парапет балкона, и смотрел в пустоту. Горькая, тяжёлая усмешка искривила его губы. «Я согласился… — подумал он с отвращением к самому себе. — Я снова согнулся. Как всегда». Эйгон отвернулся от балкона, прошёл в комнату и тяжело опустился в кресло. Он протянул руку к столу, где стоял забытый кувшин с вином, налил себе полный кубок и одним глотком осушил его до дна.

⋆༺⟡༻⋆