SINFUL FEELING

Холодная тьма осени поглотила лес задолго до рассвета. В четыре утра мир был закутан в чёрное, глухое одеяло, не пропускавшее ни луча, ни звука. Воздух, густой от сырости и преющих листьев, обжигал лёгкие ледяным паром. Дремучая тишь между громадных сосен была обманчива — в ней таилось напряжение, словно сама чаща затаила дыхание, ожидая развязки. Звери в норах спали, но их сны тревожили тяжёлые, чужие шаги, раскалывавшие хрупкий покой.     Среди исполинских, узловатых стволов метались тени — три смутных пятна, пляшущих в такт безумной погоне. Две из них — плотные, яростные — преследовали третью, ловкую и ускользающую. По резким, звериным движениям угадывались охотники. Металл мелькнул тускло в мгле, а следом — массивный силуэт молота. Их добычей был демон, несущий ценность и хороший статус среди людских расс. Существо, превращённое слухами в сказку и в проклятие одновременно. Их почти не осталось, но жажда наживы и славы была сильнее вымирающего вида.    Впереди бежавшая тень резко нырнула за мшистый бурелом и растворилась. Охотник с мечом, сделав последний отчаянный бросок, рухнул в подстилку из хвои и грязи. Сталь с тяжелым, унизительным лязгом отлетела в сторону, и наступила мёртвая тишина, в которой лишь хрипел его собственный выдох.    Он поднялся, отряхивая с перчаток липкую грязь. Вокруг всегда наступала такая тишина, будто сама природа замирала, узнавая его. Акрис. «Белая смерть» — это прозвище шептали даже собратья по гильдии, со смесью уважения и неосознанного страха. Его милосердие было холодным и безличным, как удар скальпеля по живой коже.    Стиснув зубы, он с размаху всадил кулак в мерзлую землю. Звук удара был глухим, окончательным. — Блять, снова упустили!    Его крик, грубый и рваный, вспорол ночную гладь. Где-то высоко в кронах с шуршанием сорвалась стая невидимых птиц, унося с собой последние обрывки покоя.    К нему под тяжелым топотом прибавился второй охотник — Михаил. Его темное лицо, покрытое блестящим от пота инеем, было искажено немой яростью. Молот в его руке обрушился на землю, как громовой удар. Почва содрогнулась, выбросив комья грязи и гнилой древесины. — Четвёртый час, сука! Четвёртый час он водит нас за нос!    Акрис, не глядя на него, поднес рацию к пересохшим губам. Голос его стал плоским и безжизненным, но с легкой отдышкой после четырех часового марафона — Женя, он ушел в твою сторону. Не упусти его из виду. Конец связи    В заброшенной многоэтажке, стоявшей как гнилой зуб на опушке, царила иная тьма — спёртая, пахнущая плесенью, железом и давним отчаянием. Женя услышал треск где-то в дальних частях заброшенного здания на мгновение закрыл глаза, прислушиваясь к тишине. Меч за его спиной, матовый и невзрачный, вдруг вспыхнул изнутри тусклым, фосфоресцирующим синим светом. Его лезвие дрогнуло, указывая остриём в чёрную пасть развороченного лифтового холла.    Он медленно повернулся, и кожаный ремень экипировки тихо скрипнул. — Чертёнок, — прошептал он. Шёпот был тише шороха мыши, но отдался эхом по пустым помещением коридоров и комнат, будто его подхватили и понесли призраки былых жильцов. — Думал, в темноте тебя не видно?    Из глубины, в ответ, донесся не звук, а ощущение — сжавшийся страх, резкий, как запах озона. Тень рванула прочь, задевая за развалины. Женя пошел за ней. Его шаги были мерными, тяжёлыми, отдавались в тишине как удары сердца этого мёртвого места. О нём — о «Сером судье», о «Безымянном» — рассказывали истории у костров, понижая голос. Говорили, что он не охотится, а приводит приговор в исполнение. Этот рыжий бес, казалось, насмехался над самой этой идеей. И это раздражало больше, чем сама погоня.    Он настиг его у пролома в стене, сквозь который виднелось бледное, беззвёздное небо. Рен, не оборачиваясь, рванулся вперёд и взмыл в воздух. Чёрные крылья на миг заслонили луну. Женя лишь успел почувствовать, как ветер, пахнущий дымом и чужой магией, бьёт в лицо. Молниеносным движением он сорвал меч со спины и швырнул его, не целясь, в ускользающую тень. Оружие ушло в ночь беззвучно, как брошенный камень в воду. Женя поднёс к своему рту рацию. Его дыхание было ровным. — Цель в воздухе. Северо-восток, шестьдесят метров от точки Альфа. Остановить. Не убивать. Конец связи.    В чаще, на заранее занятой позиции, Галин услышал приказ в своём рации. Он не ответил. В его мире царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, биением собственного сердца и едва уловимым свистом ветра в ветвях. «Орлиный глаз». Он вскинул лук, и мир сузился до тетивы, наконечника и едва заметного движения вдали. Он целился не в тело, а в сустав крыла, в то место, где переплетались сухожилия и магия. Выстрел был частью ночи — тихим, быстрым, неотвратимым.    Вскрик, который сорвался с губ демона, не был человеческим. Это был звук рвущейся плоти и падающего духа. Он пронёсся над лесом, заставляя содрогнуться даже спящих в глубоких норах. Вдали, у подножия сосны, бесформенно шлёпнулось тело.    Женя уже бежал, его сапоги беззвучно проваливались в ковёр из хвои. Он не был уставшим. Он был воплощением цели, машиной, чьи шестерёнки крутились без сбоев, пока его команда сбивалась с ног.    Рен, с безумной болью в крыле и пульсацией в висках, выдернул стрелу. Тёплая кровь хлынула на пальцы, липкая и странно пахнущая. Он пополз, цепляясь за корни, за толстый, покрытый лишайником ствол. Шаги сзади были уже слышны — размеренные, неторопливые, как отсчёт последних секунд. Выбора не было. Собрав последние искры магии, чувствуя, как они выжигают его изнутри, он телепортировался. Мир на миг свернулся в точку боли, а потом развернулся снова — сырой землёй под щекой, запахом дыма из трубы и тёмным силуэтом одинокой хижины в десяти шагах.    Сознание плыло, как щепка в черной воде. Шаги позади смолкли. В тишине, наступившей после его падения, было слышно только журчание далёкого ручья и собственный прерывистый хрип. Где-то рядом, в кустах орешника, отчётливо, настороженно хрустнула ветка. Через несколько минут здесь будет Женя. Всё.

***

   Сознание возвращалось мучительно, как всплытие со дна ледяного, торфяного болота. Свет. Он резал закрытые веки, даже сквозь ткань повязки или век — он не мог понять. Яркий, живой, тёплый. Голоса. — …вы лечите… всех? Без разбора? — Узнаваемый голос. Женя. Но сталь в нём дала трещину, обнажив усталость и что-то ещё — растерянное любопытство. — Это наш долг. И наш принцип. — Второй голос был подобен свету — тёплый, мелодичный, разливающийся внутри спокойствием. Он обволакивал, смывая остатки кошмара. Рен под веками видел не лица, а смутные силуэты, отбрасывающие длинные тени. На его крыле почувствовал знакомое, слабое покалывание — магия, чужая и чистая, латала его плоть, как золотыми нитями. — Даже… их? — В голосе Жени снова появилась старая, отточенная горечь. Рен сквозь дремоту почувствовал на себе тяжесть его взгляда — изучающего, холодного. — Они ведь… — Пожирают людскую плоть? — Голос «травника» изменился. Мягкость исчезла, сменившись острой, почти хищной интеллигентностью. В нём зазвенел холодный, знающий металл. — Интересный вопрос. Что первично — голод или причина для такого голода? Они не всегда были… гурманами. Что изменилось, друг мой?    Наступила пауза. Воздух вокруг, казалось, сгустился и остыл на несколько градусов. Рен, даже в полудреме, уловил эту перемену — мирная картина треснула, обнажив бездну несказанного. — Проклятие? — Женя отрезал, и его голос снова стал щитом. — Ни одна из сорока рас не признаётся в таком.    Травник тихо рассмеялся. Звук был сухим, как шелест страниц запретного фолианта. В нём сквозило знание, которое тяготит. Затем, будто по волшебству, в его голосе снова потеплело, вернулась прежняя, неестественная благозвучность. — Он тяжёл. Поможешь перенести? — Только если после он будет мой. — Договорились.    Рен почувствовал, как сильные, привыкшие к тяжести руки подхватили его под плечи. Его тело безвольно повисло.

— ◇ —

Где-то за окном, подхваченный внезапным порывом ветра с гор, зазвенел тонкий, хрустальный перезвон. Колокольчики на крыльце хижины. Звук был таким чистым, что казался не частью этого мира, полного крови, тьмы и лжи