Прованс

      В мире есть множество вещей, которые способны одним своим существованием окунуть в волны ярких воспоминаний, бушующих вечным штилем в голове. Одни отголоски памяти хочется утопить на самое дно и никогда более не вспоминать, другие — заставить разливаться тёплой морской пеной на душе, вспыхнуть где-то в глубине сознания в момент печали, прогнать назойливую тоску, жадно гложущую сердце.       Эти воспоминания могут иметь совершенно разные мотивы: у одних это до тошноты слащавое времяпровождение с любимым существом, у других — восхищение будничными вещами, у третьих — момент, когда печаль скребёт душу, и становится настолько плохо, что хочется жить. Да-да, "исцеляющие" картины прошлого могут нести в себе и грустный посыл.       Каким бы не был мемуар в вашей голове, главным остаётся его бальзамическое свойство лечить моральное благосостояние своего хозяина. В этом и суть воспоминаний, верно?       И всё же, самое при-самое оздоровительное свойство оказывает на людей память о доме. ”Дом“ — понятие неординарное. Это ведь не только про крышу над головой. Оно принимает значение любого места, где существо чувствует себя в безопасности и комфорте, где ему не нужно вздрагивать при каждом шорохе из коридора или от повышенного тона. Дома ощущаешь себя, как говорят люди, ”в своей тарелке“.       Райден Мей о доме всегда напоминал робкий аромат ванили, пение сизо-голубых сиалий, что распушали свои серовато-рыжие грудки, скакали по ограждениям балкона, путались в лозах, вид бледного свечения солнышка за дальними синиющими горами, а главное — свежие, сладковатые нотки лаванды с отдалёнными древесными аккордами.       Подбородок девушки покоился на ладони, лучи опаляли волосы и обрамляющие лицо пряди тёмно-фиолетовым перламутром. Бриз трепал её белую сорочку с бережно завязанным у шеи бантиком. Денёк сегодня тёплый, майский.       Херршер глядела вдаль. Диск солнца пламенел над синими горами, город пробуждался от дремоты, стряхивал с себя ночную пелену и оживлял улицы своими жителями. По дорожкам сновали сонные людишки. Кудрявые собаки задорно игрались друг с дружкой и гоняли гордых цесарок. Вся суета ленивого городка отражалась в аметистовый глазах.       Мей ещё немного наслаждалась пыльцой цветущих сакур, а затем вошла в комнату. Между тем из ванной вышла фигурка в молочном халатике с растрёпанными, как росистые колосья пшеницы, волосами. Очки запотели, на ресницах сверкали капельки, а из щели в двери белыми облачками сочился пар. Александрия сняла с плеча полотенце и принялась вытирать волосы после душа. При всех обстоятельствах её можно было сравнить с мокрым котёнком. Она жмурилась от проникающего через большие окна солнца и смахивала хрусталики воды с носа. — Доброго утра, солнце^^ Как спалось? — мягко и лучезарно поприветствовала её Мей, расставляя на столике маленькие деревянные подносы с тамаго и чашечки зелёного чая. В ответ белокурая девушка сонливо улыбнулась и села рядом. — Доброго! — таким же нежным голосом проворковала Александрия. — После вчерашней прогулки я спала, как убитая... Зато выспалась.       Мей рассмеялась в ладонь её беззаботному тону, убирая ей за ухо золотистую прядь и поправляя очки. Вторая ловкими пальчиками взяла палочки, с их помощью захватила рулетик и протянула завтрак к губам своей ненаглядной жены, та с удовольствием приняла угощение и повторила этот жест. — Объедение, спасибо большое. М-муа~ — Александрия чмокнула девчонку в щёку. Обе привели себя в порядок, подобрав лёгкие повседневные наряды. Голубоглазка умело сочла в образе белые чиносы с майкой, а дополнила свою идеальность небесным пиджаком и пучком. Мей обратилась из домашней принцессы в элегантную леди в бледно-лавандовом платье на тонкой бретели и накинула на плечики вязанную бежевую кофточку. Дата в календаре обведена красным, а губы Александрии — вишнёвым.       Пара вышла из дома на оживлённые улицы. Хоккайдо во всю цвёл розовыми лепестками, коморэби просачивался меж крон деревьев. Узкая мощёная улочка вилась между домами с тёмными деревянными фасадами и черепичными крышами, известными в Японии как мачия. Тени от бумажных фонарей, покачивающихся на ветру, силуэтами ложились на каменные стены, а их жёлтое свечение сливалось вместе с солнечными зайчиками в танце утра. В воздухе стояла благовония из далёкого храма. В открытых дверях антикварной лавки виднелись старинные гравюры, изящные чайные чашки, а чуть поодаль сувениры для приезжих. Вдали раздался звон колокола, эхом разнёсшийся над спящим городом. Стоило пройти чуть дальше, как теперь рецепторы ласкал аромат горячей выпечки и прочих сладостей из маленького уютного кафе. Люди сновали вдоль улицы, вежливо кланялись друг другу и бормотали дежурные фразы.       Александрия и Райден Мей спустились со своего холмистого района к набережной Кусиро. Бриз колошил подол платья Мей, резвился с её волосами цвета индиго, трепал чёлку Александрии и задувал в лицо. Раздавались гудки проплывающих паромов, голосили монохромные чайки, ворующие еду из прилавков, на речную гладь ложились розовые лепестки сакур, подобно маленьким стёклышкам блестящие в медленной Кусиро.       Городской антураж плавно сменился тихими горными долинами Фурано. Здесь нет ни суеты, ни шума. Только полотно, написанное красками самой Японии. Перед глазами раскинулось бескрайнее фиолетовое море — лавандовое поле, уходящее за горизонт, в самые горные пики. Нежные пушистые кусты, словно мягкие волны, покачиваются на ветру, тихо шепчутся шелестом своих листьев. Воздух густ и ароматен: тонкий, чуть терпкий запах лаванды окутывает со всех сторон. Свет играет в лиловых соцветиях, придавая им то глубокий сливовый оттенок, то нежный сиреневый. Золотистые колосья пшеницы местами прорезают лиловое марево.       Парочка с упоением вдыхает сладкую пыльцу. Солнце зияет в зените, отбрасывает тени перистых облачков на луга и холмы. Александрия берёт веточку лаванды, вплетает её в волосы своей любимой. — Лавандовые поля обворожительны, — шепчет она. — но они не сравнятся с тобой.       Александрия с умилением посмотрела в её аметистовые глаза, в которых пурпурными узорами отражались цветы и лазурное сияние её собственных очей. — Ах, Александрия, если бы в японских словарях были такие слова, чтобы описать твою красоту...

***

      Возвращаясь домой по мосту Нусами, девушек вдруг остановил громкий хлопок, заставивший их синхронно поднять головы. На их глазах в небе вспыхнуло яркое пламя, предварительно свернувшись в клубок красочных искр. За ним с громким свистом последовала огненная струя и, достигнув своего пика, разлетелась подобно фонтану огня из пасти дракона. Небо быстро расцвело яркими огнями: алыми, как закатное солнце, синими, словно глубина морской воды, розовыми, как лепестки сакур и ослепительно-белыми, будто звезды, которые вдруг решили спуститься с небосвода. Каждый летящий вверх луч превращался в претенциозные узоры, окрашивая округу всеми цветами радуги. Люди вокруг с восхищением уставились в высь. — Чего это они в этом году решили салютики запускать? — Александрия бормотала себе под нос, прищурившись от яркости. — Я не думала... хм? Мей?       Фейерверк вновь взмыл в небо, оставил за собой тонкий, искристый след, и этот след отчетливо отразился в фиалковых глазах, неотрывно следящих за свечением над головой. Девушка с изумлением смотрела на реакцию херршера. Та стояла и, застыв, гипнотизировала небо.       Александрию поразило столь пристальное внимание, но затем осознание искрой пронзило её. — Никогда раньше не видела ханаби?       Райден Мей с предыханием прошептала, не взглянув в её сторону. — Нет... Раньше такого не было.       Огоньки разлетаясь, чертили изящные узоры. Они исчезали, растворяясь в воздухе, но тут же их сменяли новые вспышки, одна за другой, в неистовом, пылком хоре света и звука, отражающемся в водах Кусиро. — Это они в честь конца Золотой недели. — объяснила блондинка, с замирающим сердцем поднимая голову. — Знаешь, — бормотание Мей донеслось до Александрии сквозь утихающий свист. — я вспомнила одну легенду...       Александрия, затаив дыхание, повернулась к возлюбленной, всем видом показывая свою заинтересованность. — Когда-то звёздную гладь можно было пересечь из конца в конец, а в самой её середине стоял Небесный Дворец, окруженный прекрасным садом, разбитым на четыре части, совсем как времена года. В женских покоях дворца жила прекрасная звезда — Вега. Она день и ночь ткала небесное покрывало, отчего дни в Японии были солнечными, а ночи — ясными. В юго-западных покоях жил Альтаир, Небесный пастух. И так прекрасен был созданный трудом ткачихи и пастуха круговорот дней и ночей, что даже боги во главе с великой Аматэрасу восхищались ими.       Воссоединились оба существа в вечном союзе, и любовь их была так сильна и пылка, что даже минутное расставание казалось супругам в тягость. Ткацкий станок был заброшен, звездные стада бродили, где им вздумается, вытаптывая небесные сады и баламутя хрусталь звездных потоков. Ночи внизу, на земле, стояли темные и страшные. Люди молились богам, прося отвести напасть, и Аматэрасу вняла их мольбам. Чтобы восстановить порядок вещей, ей пришлось разлучить влюбленных. Богиня разделила их широкой и глубокой рекой. Мы называем её Великой Небесной Рекой.       Горько плакала Вега, сидя за станком, и полотно выходило неровным и тусклым от слез. Чем больше плакала ткачиха, тем шире разливалась река. Тосковал пастух. Песни, полные печали, проливала его флейта, а позабытые стада редели день ото дня. На земле воцарилась Пора Дождей, а песни небесной флейты смешались с печальным свистом ветра.       Аматэрасу, тронутая силой их любви, смягчилась. Узнав, что влюбленные посылают друг другу послания с сорокой, она поймала вестницу и повелела ей раз в семь дней собирать сорочий народец и наводить через Небесную Реку лёгкий крылатый мост, чтобы супруги всё-таки могли встречаться.       Как знать, может быть, выбери Аматерасу другую птицу, всё сложилось бы иначе… Вышло так, что сорока всё перепутала. И с тех пор сороки собираются, чтобы построить живой мост, но не раз в неделю, а всего лишь раз в году — в седьмой день седьмого месяца.       Если в этот день погода ненастная, воды Небесной реки начинают бурлить и пениться, мост разлетается в разные стороны, и возлюбленные не могут встретиться. Небо плачет дождем, и вместе с ним плачут Вега и Альтаир.       Но если ясно, ветер не тревожит гладь Великой Небесной Реки — сороки наводят переправу, и влюбленные встречаются, пусть ненадолго. Именно тогда в Японии наступает праздник расцвета, любви, надежды и сбывающихся грёз...       Мей вдруг замолчала, затем взяла Александрию за руки и с чувством выпалила. — Александрия, пообещай, что наша любовь будет такой же искренней и нерушимой. Что мы никогда-никогда не расстанемся...       Девушка обвила лицо своей милой тёплыми ладонями. Её голос лился мягким медовым трепетом. — Конечно обещаю, солнышко! Я люблю тебя, больше всего на свете! И буду любить так долго, как горят звёзды на чёрном небе.       Мей прильнула к хрупкому телу возлюбленной, крепко обнимая её и утыкаясь носом в золотистые волосы. — Я тоже бесконечно тебя люблю. Спасибо, спасибо тебе за всё.

***

      Парочка шла по каменной дорожке к своему дому. По пути они зашли в пекарню их миролюбивой сеседки мисс Синамон, захватить булочки с корицей. Девчонки сидели под одеялом, освещённые багровым закатним солнцем. Сиалии пели уже вечерние песни. А в комнате пахло корицей, шоколадом и лавандой. Меюшка любяще поглаживала голову Александрии, запивая мягкие булочки молоком и умиротворённо вслушиваясь в шелест листвы на балконе. Александрия оставляла поцелуи на её носике, на щёчках, на лбу. Уголки её губ были приподняты, в глазах сверкали самые чувственные искорки любви, которые говорили громче любых слов.       А Мей точно знала, что этот день оставит яркое воспоминание в её сознании. Яркое, как цветы лаванды в алых лучах заката.