Две тысячи сто восемьдесят четыре дня.

Они знали друг друга две тысячи сто восемьдесят четыре дня. Плюс-минус неделя, если считать шапочное знакомство - если не считать, шел шестой год отсчёта их больного долбоебизма вперемешку с садизмом по отношению ко всем остальным. Кощей - Константин, Костенька, Костя - выламывал ему дверь, выкидывал из окна вещи, прыгал сам - идиот, это второй этаж и сугробы по потолок первого, потому что они живут в чертовом Норильске и смысла думать об асфальте просто нет. Но Костя же не думает. Костя либо колется, либо вешается, либо в штаны ему, Валере, лезет, и ведь не пошлёшь же - потому что потом обьяснять перед его мамой, какого хера ее чадо пытается задушить себя шнурками от кроссовок отца и имеет резкое отвращение к трезвому образу жизни... и ведь святая женщина, даже про наркоту не догадывается. Костя в нее наверное своим святошеством пошел: торчок-торчком, а в церковь ходит. И кошек кормит, с бомжами. И вообще. Чёрные рубашки эти его ебучие, штанишки глаженые - сам ведь гладит, взрослый мальчик - и лицо светлое, особенно когда руки гопникам с соседней улицы ломает. Кощей вообще сволочь та ещё: выглядит как ангел, даром что брюнет, а садизма в нем на десятерых будет. И собачьей преданности - по крайней мере, Кощей Валеру в ней вечно задушить пытается, и пальцами своими тонкими когда куда не надо лезет аккуратно так касается, будто спрашивая: можно? Можно? Хер знает что именно можно - можно я тебе отсосу, можно я пристрелю твоего сволочного брата, можно ты меня вот прям щас на чьем-то трупе свежеубитом трахнешь, ну пожалуйста, Валерочка, пожалуйста? Валера знает его больше пяти лет, и все ещё не ебет, что ему на эту шизофрению отвечать. Отказывать сложно. Соглашаться тоже нелегко. Хотя ладно, кого Валера обманывает: Кощея на том трупаке он все таки трахнул, предусмотрительно заткнув чужую болтливую пасть собственной рукой... ладно, он не удержался, придушил его чуть ли не до обморока, потому что заебал, сволочь, за-е-бал. Кощей, честно, даже тогда святым выглядел: и похуй что в крови, кишках и с глазами так закатившимися, что даже Валере стыдно было - а Косте нет, Костя только больше на себя его тянул, спиной по трупаку ещё теплому елозя. Но волосы черные как на иконах вились, и глаза светлые с зрачками по пятирублевой настолько не от мира сего Валере казались, что хоть сейчас в сан возводи. Костя его ж блять старше - разница в три года? Или все таки в четыре? Косте, мудаку такому, через год с лихером тридцать - а Валере едва двадцать пять исполнилось, вот только только, и хватающий его за ноги до синяков Костя - сын маминой подруги, чтоб его - вот вообще со своим возрастом не вяжется. Он красивый, нет - высокий, бледный, пальцы длинные и костяшки сбитые намертво, и волосы кудрявые кольцами до лопаток, чуть светлее чем черные, хотя в цветах волос Валера не разбирается нихуя - глаза у Кощея светлые, невинные почти, он и сам худощавый, с тонким носом и припухлой нижней губой, и ресницами длиннее чем у любой девушки, и бровями с изломом легким, чтобы плакать было красиво - но Костя не плачет почти, только если Валеру за ноги опять хватает под хернёй своей, требуя невозможного. И одежда глаженая, чистая, с пачками сигарет во всех карманах потому что курит Кощей как паровоз, видимо пытаясь дать языку передышку. Не работает. Ничего не работает, кроме, разве что, руки Валеры в качестве кляпа: но Костя иногда все таки пытается в достоинство, перед пацанами выебывается, руководит - бандит блядь, да и хер с ним, Валера такой же. Оба сядут когда-нибудь. Похуй, будут на су-е-фа друг друга в позы ставить... Валера может и помолчит, а Кощей не будет, Кощей и щас кажется приперся: дверной звонок уже третью минуту надрывается, тут без вариантов: либо Кощей, либо менты. Валера тащится открывать, завязывая по дороге патлы в хвост - отросли, скоро уже до плеч будут... Пусть будут, красиво так. Хочется курить - Валера поджигает, затягивается, выдыхает... Открывает дверь. *** Ну конечно нахуй, Кощей. Без здрасьте, без до свидания - обдолбанный в хламину явно, вон зрачки по пять рублей, и не разберёшь: то ли пьян, толи под кайфом, толи просто долбоёб. — Привет, душа моя, скучал по мне? Кощей улыбается остро, и на секунду действительно дьявола в человеческом теле напоминает. Валера моргает: наваждение тает, оставляя только самого обычного обдолбанного Кощея на пороге его квартиры, и хотя голос у него прям откровенно сладкий, приторный, Валера уже давно не ведётся. От чужого голоса сводит зубы. Валера кривится. — И тебе не сдохнуть, Кощей. Чего припёрся? И все равно от двери отходит, давая визитеру пройти. Кощей и проходит: в своей мокрой шубе под соболя, танцующей походкой извечного пьяницы-моряка, хотя Валера знает, Кощей моря и не видел ни разу, куда уж там корабли - разве что местные рыбацкие лодчонки, и то редко, нет в их краях такого количества дебилов, желающих просрать свое время в попытки поймать рыбу на безрыбье. Но Кощей об этом явно не думает. Кощей шатается, хватается за едва закрывшего дверь Валеру, за шкаф, за стену и смотрит этим вечным своим «Валерочка, можно? Можно ведь?» - хотя ведёт себя он до жути нагло, и наверное Валере это все же кажется. Кощей вообще тот ещё козел: ему палец дай, он и позвоночник сожрёт. У Валеры, вон, уже понадкусывал. Хотя его показания не считаются: субъективное мнение и слишком хороший секс слегка мешают свидетельствовать против последнего. Кощей хватается за плечи, веселый, и вцепляется с такой силой что точно будут синяки. Валера шипит, но не вырывается: бесполезно, только хуже будет. Они топчутся в коридоре как два подростка, у которых родаки свинтили на дачу, а продавщица в аптеке на другом конце города с трудом продала презервативы, поверив что это не им: и вроде все всё понимают, но и понимают не до конца, и непонятно, что с этим пониманием делать. Кощей виснет на плечах, наступает на ноги, на обувь, облокачивается всем весом - хотя он лёгкий, от силы килограмм шестьдесят вместе с шубой, дистрофик долбаный. Валера отворачивается, стараясь не смотреть в пьяные глаза напротив, и считает до ста. Тридцать семь, тридцать восемь, сорок. На сорока пяти Кощей его целует.