Страх забыть & Страх помнить

      Сатору очень боится забыть. Но еще сильнее ему боязно помнить: ведь уход Сугуру причинял ежесекундную боль, несравнимую, наверное, ни с чем. Только память Годжо Сатору идеальна — он помнил всё и всегда, в мельчайших подробностях...       Вот только это была неправда. Ему понадобилось двадцать восемь лет и одна смерть, чтобы понять это.       Да, он действительно помнил все. Как падал свет на гладкую парту в классе Яги-сенсея в их первый день. Запах дешевых сигарет Секо. Первая, немного смущенная улыбка Сугуру. Или вот Сугуру, который фыркает в кулак над очередной тупой шуткой. Сатору тогда чувствовал себя непобедимым, потому что рассмешить Гето было в сто раз круче, чем размазать проклятие первого уровня. Вот его теплое плечо в тесном кинозале, в который они сбежали после очередной идеально выполненной миссии на дурацкий фильм. Вот его пальцы, перебирающие струны гитары, которую он где-то раздобыл, — играл отвратительно, фальшивил, а Сатору лежал на полу в его комнате и жмурился от удовольствия, как приручённый кот. Потому что это было так... Нормально. По-человечески.       Так не похоже на его жизнь до появления Гето.       Но Сатору Годжо не помнил, когда смех Сугуру перестал доходить до его ушей. Не помнил момента, когда молчание между ними из уютного стало разделяющим.       Техники, заклинания, бесконечные миссии — все это было кристально четко. Потому что это было просто. Сложным был Сугуру. Его улыбка, которой он встречал Сатору после долгого отсутствия; которая сначала была настоящей, а потом стала лишь тенью — чрезмерно вежливой и отсутствующей, как для чужих. Но ведь они не были чужими?       Ясно одно: Сугуру был уже не с ним — он уже где-то в своей голове, в своей воронке из отчаяния, куда Сатору, глупый, всемогущий Сатору, не может до него достучаться. Этот переход от самых близких до самых чужих был настолько плавным и неумолимым, что Годжо, со всеми его Шестью глазами, его проморгал. Он помнил результат, а не процесс. Он запомнил боль, а не занесенный удар.       Помнить всё — это было его личное проклятье, наложенное поверх всех остальных. Не забывался ни один шрам на теле Юджи. Ни один отчаянный взгляд Мегуми. Ни один раз, когда он, сильнейший, не успевал. Но хуже всего — он не мог забыть ни одной секунды, проведенной с Сугуру. От этого никуда не деться, не сбежать, не притупить бесконечностью, разделяющей внешний мир и мир Сатору, потому что это было внутри.       Он помнил, как убил его. Тем сложнее было помнить, как любил.       Но что, если он забудет?       Не лицо. Сатору не сможет выкинуть из головы его черты лица никогда. Но вот это? То, как Сугуру закатывал глаза на его глупые шутки, прежде чем все же фыркнуть от смеха. Какой звук был у его шагов по деревянному полу общежития. Как он поправлял волосы, заправляя прядь за ухо, когда читал очередной скучный отчет. Именно эти мелочи, лишенные всякого смысла для посторонних, и составляли Сугуру.       Было бы проще забыть. Вырвать эту часть себя, как больной зуб. Перестать просыпаться в три часа ночи от несуществующего голоса, который зовет его: «Сатору». Просто позволить этому бесконечному, изматывающему циклу скорби наконец остановиться. Позволить себе умереть для этой боли, чтобы наконец-то начать жить. Для Мегуми. Для Юджи. Для всех остальных.       Иногда ему казалось, что он почти справился.       Что его драгоценные ученики заполнили собой все пространство, выжигая остатки чувств своими улыбками, своей любовью, своими невзгодами, которые требовали от Сатору быть живым, быть сильнейшим здесь и сейчас. Но потом во сне Сугуру просто стоял и улыбался ему — не той жуткой последней улыбкой, а самой первой, немного смущенной, и Сатору просыпался с ощущением, что у него вскрыли грудную клетку и оставили все так. Дышать было нечем. Жить было незачем.       Сатору понимает: страх забыть — это всего лишь страх отпустить. Страх, что Сугуру станет просто сухим фактом из его биографии, строчкой: «Лучший друг, впоследствии убит». А он не был строчкой. Он был всем. Он был целой Вселенной, которая схлопнулась в одну точку, и от взрыва которой Сатору до сих пор не оправился. Он был доказательством того, что Годжо Сатору вообще способен на что-то человеческое. На глупую, иррациональную, бессмысленную привязанность. На любовь, ради которой ты готов простить предательство, массовое убийство, безумие. Готов убить и готов быть убитым.       Но еще сильнее он боялся, что помнить — это все, что у него осталось. Что Сугуру продолжает существовать только в его проклятой памяти, и если Сатору позволит себе перестать страдать, перестать помнить каждую, даже самую ничтожную деталь, то он убьет его во второй раз.       Именно этого Сатору Годжо не смог бы вынести.       Завтра с ним снова будут бесчисленные битвы, спасение мира, множество хрупких, уязвимых — почти чуждых и несоразмерных ему — людей.       А сегодня с ним снова был Сугуру. Живой ровно настолько, насколько Сатору хватало сил помнить.