Who is looking for me?

      Чон У наблюдал, как Мун Чжо бережно разбирает сердце — ломоть за ломтём — и раскладывает его по стеклянным банкам с формалином, а затем развешивает эти банки на ветвях дерева перед их домом. Поначалу Чон У не понимал, зачем он это делает. Пока однажды вечером, когда боги на небесах играли своими спичками, ворона не пронеслась сквозь пылающее небо и не сорвала банку с сердца одним быстрым взмахом головы. Она бессмысленно кружила в вышине — банка раскачивалась в её клюве.       В тот вечер, когда солнце рассыпалось в прах. Стеклянная банка яростно затряслась и рухнула с огромной высоты, разбившись вдребезги на чёрном асфальте и обнажив кусок сердца. Тогда ворона спустилась вниз, уселась посреди растекающегося формалина и с жадностью отведала сердца.       Мун Чжо скармливал воронам человеческие сердца. Чон У спросил у него: «Правда, что каждый, кто совершает зло, однажды получит по заслугам?»       Но Мун Чжо только улыбнулся и ничего не ответил. Чон У вспомнил документальные фильмы, которые смотрел словно в прошлой жизни, и понял: вороны ведь так же странно едят грецкие орехи. Может, между сердцами и орехами нет никакой разницы. Они всё равно случайно разбиваются на незнакомых дорогах и рассыпаются на мелкие куски.       Тайком, чтобы Мун Чжо не узнал, он срезал кусочек плоти со своего запястья, подмешал его в творение Мун Чжо и скормил воронам. Он смотрел, как банка разбивается о землю, и гадал, какова была бы реакция Мун Чжо, если бы он узнал, что натворил Чон У.       Ночью Чон У писал свой роман — об убийце-пианисте. Его пианист обожал слушать Равеля, этого импрессиониста до мозга костей. Всякий раз, когда он сочинял пьесу, это походило на создание солнечного послеобеденного сна, где тухлый угорь и ядовитый скорпион решают пожениться и утонуть в глубине. Затем он вставал из-за пианино, шёл убивать человека, извлекал зубы изо рта жертвы и прятал их внутри инструмента. После этого, когда бы он ни сел играть, ему казалось, что эти зубы — своего рода талисман, ниспосланный самими богами.       Мун Чжо сидел рядом с ним и читал книгу. Чон У всегда использовал множество лишних фраз, чтобы описать Мун Чжо, — это был прекрасный поток слов, и он даже замечал алые запонки на его костюме, которые вечно напоминали ему змей. Это завораживало его. Иногда он осторожно расстёгивал одну из них на рукаве Мун Чжо и зажимал в зубах, пока писал. Каждое напечатанное слово словно вгрызалось в кость запястья Мун Чжо.       Мун Чжо обхватил Чон У руками и заглянул через его плечо, чтобы прочесть новую главу, которую тот строчил. Чон У повернулся и впился зубами в твёрдую плоть его ладони — пока та не стала мокрой от слюны, — кружа во рту свой ядовитый жар, а затем выплюнул его. Мун Чжо вложил два пальца ему в рот — и они наткнулись на запонку. Тогда Чон У попытался проглотить её ещё глубже, пока не подумал, что задохнётся и умрёт. Вездесущее удушье согревало его.       — Милый, мне кажется, здесь нужно кое-что добавить. — Мун Чжо протолкнул запонку глубже в горло Чон У и смотрел, как его слюна, окрашенная в красноватый, бесконтрольно стекает из уголка губ.       Мун Чжо подробно описал ему, что убийство — это всего лишь малоизвестная форма искусства. Помимо техники, искусство должно нести смысл и действовать как божественное провидение. Небрежно Чон У спросил:       — Тогда как же мне следует поступать с такими преступниками, как ты?       Мун Чжо улыбнулся и посмотрел на него:       — Самое опасное, что может случиться с преступником, — это наткнуться на любовь.              Чон У ничего не ответил. Только улыбнулся Мун Чжо в ответ. Рана на его запястье снова заболела — словно ворона клевала его плоть. Наконец Мун Чжо показал ему свою слабость и не стал этого скрывать.       Пальцами Мун Чжо извлёк алую запонку из-под языка Чон У. Возможно, Чон У в глазах Мун Чжо тоже был похож на птицу. Мун Чжо делал ветви своими ловушками, объятия — приманкой, а Чон У был как те редкие и драгоценные птицы, что одурело падают в сеть, одурело целуют Мун Чжо, одурело чувствуют, как его рука скользит по бедру из-под края шорт.       Они были как два отверженных чудовища. По ночам их тела сплетались, и Мун Чжо целовал каждый дюйм его кожи — будто Чон У был его сладкой и хрупкой маленькой птичкой.       Но он не был маленькой птичкой. Единственная птица, с которой он чувствовал родство, была ворона. Среди ночи Чон У упал с кровати и опустился на колени на полу — его выворачивало наизнанку. Он не мог выкашлять ни капли воды — только выплюнул жемчужную заколку для галстука Мун Чжо, которую по ошибке проглотил на днях. Он подумал о матери. Он только вчера звонил ей и сказал, что у него всё хорошо.       У Мун Чжо не было матери. Мун Чжо был ненасытным чудовищем, которое могло лишь выцарапывать любовь из Чон У. Он вечно твердил: «Милый, люби меня ещё чуть-чуть». Чон У больше не мог любить его хоть чуть-чуть — если бы он полюбил такого монстра ещё немного, его бы стошнило, и он выкашлял бы жемчужную заколку.       Неделю спустя он убил пианиста в своём романе. Тот упал в ванну, с ножом в сердце. Всё просто: причина и следствие, преступники в конце концов получают по заслугам, разве нет?       Ночью Мун Чжо назвал его «милый» и потянулся за поцелуем. Он сказал, что любит его. Чон У подумал: раз пианист в его романе получил своё воздаяние, то и Мун Чжо должно постичь такое же воздаяние.       Он украл у Мун Чжо хирургический инструмент и разрезал себе предплечье в ванной — ланцетом. Он погрузил тело в тёплую воду, и кровь медленно уносилась прочь от его руки, его жизнь утекала в сточную трубу — словно он снова слушал одно из произведений Равеля. Как нельзя кстати, Чон У внезапно вспомнил слова Мун Чжо: «Самое опасное, что может случиться с преступником, — это наткнуться на любовь». Он не чувствовал ни боли, ни даже того, что кусочек плоти, давно съеденный безымянной вороной, снова вырос внутри его запястья.       Он убил пианиста в своём романе, и теперь он хотел забрать жизнь Мун Чжо — это его искусство, с безупречной техникой и смыслом. Мун Чжо не мог этого отрицать.       Чон У погрузился в одурманенную кому, медленно теряя кровь. Ему показалось, что он утонул в глубоком-глубоком океане и провалился сквозь морское дно, чтобы достичь долгожданных небес. Он хотел убить себя, хотел стать воздаянием для непобедимого Со Мун Чжо, хотел, чтобы Мун Чжо жил в муке и печали — до тех пор, пока не станет самым старым человеком на земле.       Он погружался всё глубже в хаос собственного разума, чувствуя себя беспомощным, как кусок плоти, лишённый всяких эмоций, теряя свою ненависть на берегах смерти. Он хотел оставаться таким навсегда — пока Мун Чжо не придёт найти его безжизненное тело. Но тут дверь в ванную открылась, и рука потянулась к нему, обхватила под коленями, поднимая, лаская его онемевшую, дрожащую кожу — словно поцелуй…       Это был Мун Чжо. Это был Мун Чжо, который снова его спас.       Чон У знал, что это он, — он чувствовал запах, он узнал бы его где угодно. Он заставил его мирно уснуть, а затем проснуться среди ночи от набегающих кошмаров. Его особенный запах пепла смешивался с кровью, и Чон У чувствовал такую сонливость, что едва мог поднять собственную руку.       — Ты снова кого-то убил сегодня? Ты пахнешь кровью, — сказал он Мун Чжо.       — Это твоя кровь, — ответил ему Мун Чжо.              Ах, да. Это моя кровь.              Как замечательно, радостно подумал Чон У: теперь только моя кровь сможет касаться его.       А потом они больше не разговаривали. Мун Чжо целовал его раны, тогда Чон У свернулся ещё плотнее в его объятиях и закрыл глаза. Кто-то остановил кровотечение и туго обмотал его предплечье белыми бинтами — слишком нежно, чтобы быть правдой. Нет, Мун Чжо должен был сделать надрез чуть глубже. Он должен был вдавить пальцы в мягкую плоть внутри — как тогда, когда проталкивал запонку в горло Чон У… Всего наложили двенадцать швов. Совершенно сбитый с толку, Чон У снова открыл глаза и подумал, что видит на своём предплечье двенадцатисантиметровую сороконожку. Он не понимал, почему его спасли. Раз пианист уже умер, разве Мун Чжо не должен был умереть тоже?       Он смотрел, как рот Мун Чжо открывается и закрывается; Мун Чжо о чём-то спрашивал его — терпеливо и мягко, спрашивал, чего хочет Чон У. Он почувствовал раздражение. Он хотел, чтобы Мун Чжо умер… он хотел, чтобы преступник в конце концов получил заслуженное воздаяние, и он хотел скормить сердце Мун Чжо воронам. Он не знал, что сказал, но Мун Чжо дал ему ответ.              Мун Чжо сказал:              — Хорошо.              Когда Чон У проснулся, он не увидел Мун Чжо. Он искал повсюду. Он взял машину и объехал всю округу, он думал, что Мун Чжо прячется где-то во тьме за сценой, планируя, как отомстить ему, как убить его — верёвкой, ножом или задушить пальцами. Мун Чжо скажет: «Милый, я не могу больше позволить тебе жить», — и он охотно просунул бы голову в петлю Мун Чжо. Он должен был найти Мун Чжо…              Мун Чжо никуда не уходил. Мун Чжо нигде не прятался. Тело Мун Чжо сидело в кабинете, кругом была кровь. Чон У почувствовал, как от удивления прикусил губу, пока не почувствовал вкус меди. Грудь Мун Чжо была вскрыта, сердце вынуто и теперь мирно лежало в его правой руке. Пол пропитался влагой и стал скользким. Ослабленные лёгкие Чон У не могли вдохнуть больше ни разу.       — Кто убил Мун Чжо? — Его крик застрял в горле, и Чон У поднял нож, лежавший на краснодеревом столе. Кто убил Мун Чжо? Он собирался убить этого убийцу, он собирался расчленить его тело на куски. Он снял с Мун Чжо грязную одежду — Мун Чжо всегда следил за собой, но теперь его любимая рубашка была разодрана в клочья, так что Чон У не мог её зашить. Он взял сердце в руки и вдавил его обратно в грудь Мун Чжо, в рваную дыру в его груди, и прикрыл нависающей кожей, притворяясь, что оно всё ещё бьётся.       Нет, это фальшивка. Всё фальшивка. Это просто шутка. Чон У закричал, он в ярости пнул труп, обхватил пальцами шею трупа и сжал изо всех сил.              — Хватит притворяться! — Он ударил окровавленное лицо. — Я знаю, что ты не умер. Проснись, это уже не смешно.       Он достал сердце. Он внимательно его осмотрел. Надо признать, подумал он, на этот раз Мун Чжо проделал очень хорошую работу. Каждый мускул выглядел таким настоящим, каждый желудочек, каждый кусочек плоти и крови — ничем не отличалось от настоящего. От тела до сердца — всё было такой красивой ложью. Чон У сначала успокоил себя, а потом подумал: Мун Чжо и правда был гениальным преступником, даже такая подделка была создана так реалистично, что даже Чон У почти поверил в неё.       Он снова осмотрел окровавленное сердце, а затем фальшивый «труп». Он вспомнил, что сказал Мун Чжо, когда тот зашивал его рану. Он сказал Мун Чжо вырезать для него своё собственное сердце. И вот Мун Чжо создал для него такую реалистичную подделку. Слава богу, Чон У не знал, что бы он делал, если бы Мун Чжо и правда вырезал для него своё сердце.              Чон У пошёл на кухню за ножом. Он собирался нарезать фальшивое сердце. Он представил, как Мун Чжо стоит рядом и указывает ему, как резать (поострее, помельче…). Он делал всё тщательно и медленно, потому что, как только он нарежет это сердце, Мун Чжо вернётся. Мун Чжо ещё не получил своё воздаяние. Как он мог уйти так скоро?       Он вымыл каждую стеклянную банку до блеска в вечернем солнце, опустил в каждую по одному кусочку нарезанного сердца и залил формалином. Теперь банки наполнились до краёв и засверкали на свету, словно изысканные послания в бутылках, брошенные в море невинной девушкой. Он наполнил их все и быстро отнёс к дереву, чтобы развесить. Стеклянные банки мягко стукались друг о друга на ветру, издавая глухой звук.       — Мун Чжо, ты видишь? Я скармливаю твоё сердце воронам. — Чон У улыбнулся и сказал в пустоту. Мун Чжо, должно быть, слышит его голос. Должно быть, он прячется где-то, наблюдая за каждым его движением. Только тогда Чон У почувствовал себя в безопасности.       Наконец он повесил последнюю банку, слез с дерева и стал ждать ворон. И наконец…       Вечером, когда боги на небесах играли своими спичками, ворона пронеслась сквозь пылающее небо и сорвала с дерева банку с сердцем — наконец, наконец, наконец — и сбросила её с далёкого неба на асфальт внизу.       В тот вечер, когда солнце рассыпалось в прах. Сердце разбилось вдребезги на незнакомой дороге. Но это было фальшивое сердце, подумал про себя Чон У. Мун Чжо, должно быть, прячется где-то, наблюдает за его действиями и посмеивается про себя.       Он сел, наблюдая, как вороны пируют на плоти с дороги. Собрались тёмные тучи, и пошёл дождь — сопровождать закат. Внезапно Чон У не мог вспомнить, кто он такой и почему сидит здесь. Неконтролируемо его вырвало; он не мог извергнуть ни капли воды — только выплюнул алую запонку.       Чон У с удивлением посмотрел на эту запонку, словно очнулся от долгого сна, и быстро встал. Он подумал: я не могу больше сидеть здесь, скоро ужин, эта игра должна закончиться. Мун Чжо ещё не вернулся домой. Я должен пойти найти его.