1.
10 мая 2026 г., 12:53
Перси Уизли было лет пять, когда он впервые понял, что у остальных членов семьи внутри будто встроен какой-то дополнительный орган, отвечающий за любовь к хаосу. У него такого органа явно не было.
Нора жила шумно даже по меркам большой семьи. Дом скрипел, гремел, орал, топал и вздыхал с утра до ночи. На кухне что-то кипело, на втором этаже кто-то дрался, во дворе Чарли гонял кур, а близнецы уже тогда умудрялись устраивать катастрофы из палки, старого котла и пяти минут свободного времени. И среди всего этого существовал Перси — ребёнок, которому нравилось сидеть спокойно и чтобы его никто не трогал.
Сначала все считали это забавным.
— Посмотрите на него, — смеялась Молли, когда маленький Перси в очередной раз раскладывал карандаши по цветам. — Как старый библиотекарь.
— Не старый библиотекарь, а министр магии, — важно поправлял Артур.
Все смеялись.
Перси тоже пытался смеяться, потому что вроде бы так и надо.
Но чем старше он становился, тем меньше ему было смешно.
К шести годам он уже понял, что в Норе нет ничего личного. Вообще. Комнаты — условность. Вещи — общественное достояние. Твои эмоции — тема для семейного обсуждения. Если ты закрыл дверь, кто-нибудь обязательно вломится через минуту с вопросом, чего это ты тут сидишь один как сыч.
Особенно тяжело стало, когда подросли близнецы.
Фред и Джордж были как два ходячих стихийных бедствия с коллективным разумом на двоих. Они лезли везде. Всегда. Им было скучно примерно секунд сорок в день, и в эти секунды они, видимо, спали.
И почему-то именно Перси казался им идеальной мишенью.
Потому что реагировал.
Если Чарли на их выходки просто ржал и начинал гоняться за ними по дому, то Перси реально злился. А близнецов это восхищало.
Однажды они заколдовали его подушку так, что та полночи вопила ослиным голосом каждый раз, когда он пытался лечь. В другой раз засунули ему в учебник сушёных жуков, чтобы те высыпались на стол во время занятий с матерью. Потом были исчезающие чернила, кусачие перья, жаба в ботинке и ещё хрен знает сколько мелкой пакостной херни.
И каждый раз одно и то же.
— Да ладно тебе, Перс!
— Это же смешно!
— Ну чего ты такой нервный?
А он был нервный. Потому что невозможно не стать нервным, когда ты живёшь в доме, где тебе никогда не дают выдохнуть.
Иногда Перси терпел молча. Иногда уходил. А иногда срывался.
Первый раз он по-настоящему наорал на близнецов лет в семь. Они вломились к нему в комнату играть в охотников на драконов и в процессе опрокинули банку с краской на его книгу. Не просто какую-то — старый справочник по истории магии, который Перси неделю выпрашивал у Билла.
Он тогда смотрел на расползающиеся пятна секунд десять, молча.
А потом сорвался.
— Вы вообще можете хоть пять минут ничего не ломать, а?! — заорал он так громко, что даже близнецы притихли. — Что с вами не так?!
— Мы не специально…
— Да мне похуй, специально или нет!
Тишина после этого была оглушительная.
Даже Чарли, проходивший мимо комнаты, остановился.
Перси помнил, как Молли потом отчитывала его за грубость.
Не за близнецов.
Не за книгу.
За тон.
— Перси, нельзя так разговаривать с братьями.
И тогда у него впервые мелькнула совершенно мерзкая мысль: если он однажды просто исчезнет куда-нибудь подальше, дома, возможно, даже спокойнее станет.
Он тут же почувствовал себя виноватым.
Потому что он любил семью.
Правда любил.
Любил, как Чарли таскал его на плечах, когда был в хорошем настроении. Любил вечера, когда Билл читал вслух у камина. Любил, как Артур восторженно рассказывал про магловские вещи, будто сам был ребёнком. Любил даже то, как Молли суетилась вокруг всех сразу.
Но любить людей и не уставать от них — это, как выяснилось, разные вещи.
Когда родился Рон, Перси сначала даже обрадовался. Младенцы хотя бы не бегают по дому и не устраивают диверсий. Но потом Рон подрос и очень быстро перенял у близнецов главное семейное правило: если Перси чем-то дорожит, это надо потрогать.
— Не бери мои перья.
— Я только посмотреть!
— Рон, положи на место.
— Ну чего ты орёшь сразу?!
И Перси действительно начинал орать. Потому что к тому моменту он уже жил с ощущением, будто его голова всё время переполнена шумом. Будто дома нет ни одного угла, где можно просто побыть человеком, а не частью бесконечного семейного табора.
Иногда он пытался объяснить нормально.
— Мне неприятно, когда мои вещи трогают без спроса.
И на него смотрели так, будто он сказал какую-то невероятную ерунду.
— Ты жадничаешь.
— Это же просто перо.
— Мы семья.
Вот это «мы семья» Перси временами ненавидел всей душой.
Потому что под ним подразумевалось: терпи.
Терпи шум.
Терпи шутки.
Терпи, что твои границы никого не волнуют.
Терпи, потому что остальные терпят.
А он не мог.
Когда появилась Джинни, стало ещё хуже. Не потому что он её не любил — наоборот. Джинни Перси обожал с самого рождения. Маленькая рыжая девочка с цепкими пальцами и огромными глазами почему-то вызывала у него почти болезненную нежность.
Но младенец в доме — это опять шум.
Опять плач по ночам.
Опять хаос.
Опять никто не спит.
И Перси в какой-то момент начал ловить себя на том, что мечтает о Хогвартсе не как нормальные дети — приключения, магия, свобода, — а как человек, которому срочно нужен отдельный угол.
Он хотел тишины.
Хотел дверь, которую никто не открывает без стука.
Хотел стол, где вещи лежат так, как он оставил.
Хотел не вздрагивать каждый раз, когда в коридоре слышатся шаги близнецов.
Иногда ему даже казалось, что с ним что-то не так. Потому что остальные Уизли жили в этом дурдоме совершенно счастливо.
Чарли мог спать под вопли близнецов.
Рон вообще, кажется, наслаждался этим всем.
Даже Билл, который лучше других понимал Перси, всё равно оставался человеком, способным спокойно существовать среди общего гама.
А Перси к одиннадцати годам уже чувствовал себя хронически заёбанным взрослым в теле ребёнка.
Особенно после семейных ужинов.
Мерлин, как же он ненавидел семейные ужины.
Все говорят одновременно. Близнецы ржут. Рон лезет под руку. Джинни орёт из стульчика. Чарли спорит с Артуром. Молли пытается перекричать всех сразу.
И обязательно кто-нибудь толкнёт локтем.
Или заляпает соусом рукав.
Или схватит его кусок хлеба.
А потом удивляется, чего это Перси сидит с таким лицом, будто планирует убийство.
Иногда он действительно грубил.
Не специально даже. Просто в какой-то момент внутри что-то рвалось.
— Да заткнитесь вы хоть на минуту!
И кухня мгновенно замолкала.
Рон таращился испуганно.
Джинни начинала хныкать от общей атмосферы.
Близнецы присвистывали.
А Перси потом сидел красный от стыда и злости одновременно.
Потому что он не хотел быть злым.
Но ещё сильнее он не хотел жить как сейчас.
Поэтому письмо из Хогвартса стало для него почти спасательным кругом.
Все вокруг думали, что Перси радуется школе потому, что он ботаник и отличник. Мол, конечно, он счастлив — книги, уроки, правила.
И да, это тоже.
Но главное было не в этом.
Главное — он уезжал.
Наконец-то.
Когда они приехали на платформу девять и три четверти, Нора будто выплеснулась на вокзал целиком. Молли суетилась, Артур отвлёкся на какого-то магла, близнецы носились вокруг тележек, Рон путался под ногами, Джинни ревела, что тоже хочет в Хогвартс.
А Перси стоял среди этого бедлама и чувствовал, как внутри растёт почти истеричное желание: только бы всё получилось.
Только бы не обратно.
И вот потом был Большой зал.
Свечи.
Шёпот.
Сотни взглядов.
И Шляпа.
Перси ещё до распределения понимал, чего от него ждут. Гриффиндор. Конечно Гриффиндор. Билл там. Чарли там. Других вариантов никто даже не рассматривал.
И чем ближе подходила очередь, тем сильнее его начинало подташнивать.
Потому что Гриффиндор — это снова всё то же самое.
Шум.
Толпа.
Общая башня.
Постоянное веселье.
Никакого воздуха.
Когда Шляпа опустилась ему на голову, мысль была настолько отчаянной, что он сам охуел:
«Только не Гриффиндор».
Шляпа замолчала.
А потом вдруг сказала очень тихо:
«О-о-о. Так вот в чём дело».
Перси сидел, вцепившись в табурет.
«Ты не плохой мальчик. И семью свою любишь».
Да.
Конечно любит.
Даже этих придурков.
«Но ты ужасно устал».
И Перси почувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается.
Потому что кто-то наконец понял.
Сразу.
Без объяснений.
«Тебе нужно место, где тебя не будут дёргать каждую минуту. Где порядок считается нормальным. Где амбиции не повод для шуток. Где люди понимают слово “личное”».
Да.
Господи.
Да.
Шляпа чуть усмехнулась.
«Ну тогда, думаю, выбор очевиден».
И на весь зал рявкнула:
— СЛИЗЕРИН!
