Сино

Они говорили, что тяжело только в начале, потом — легче. Но легче не становилось. Сино стояла в круге, боясь поднять голову и увидеть лица тех, кого знала с рождения. Земля под ногами была утоптана сотнями Такэноо до нее. Все должно получиться. Всегда и у всех получалось. — Держи форму, — надтреснутый голос Набору-сана полоснул по хребту, от него свело напряжением плечи. Она подчинилась. Сначала все шло правильно, как и рассказывали другие. Тело отзывалось: она слышала ток собственной крови, и кровь звала ее, приказывала измениться. Потом что-то сдвинулось. Это всегда происходило одинаково: что-то в ней — она не знала, что — противилось. Словно внутри жил еще кто-то второй, и он не хотел обращаться. Пальцы вытянулись, ногти превратились в когти, челюсть выдвинулась вперед, прорезались клыки. Зрение дернулось, и мир дернулся вместе с ним, тут же став ближе и четче. — Стой, — приказал голос. Она попыталась застыть, сохранить это. Сжала зубы, клацнув челюстью. Не получилось. Кто-то подошел сзади, схватил ее за плечо, крепко и больно. Тело отозвалось быстрее, чем она успела подумать — рывок. Где-то в самой глубине, за грудиной, заклокотало. — Р-р-р-н-е-е-у-у! — Она больше не могла говорить, только выть и рычать. Ее отпустили. — Достаточно. Сино осталась стоять, пока остальные выходили из круга. Никто не смотрел на нее, никто ничего не говорил. Даже сестрица Томоко. Хотелось свернуться клубком и заскулить. — Ты не удерживаешься, — сказал Набору-сан, когда все ушли. — Так ничего не выйдет. Попробуем в другой раз. Он задумчиво огладил бороду и склонил голову набок, глядя на Сино. Этот взгляд, тяжелый, внимательный, словно проникал под кожу, впивался в самое нутро. Набору-сан знал, что не получится и в следующий раз, и Сино знала, что он знает. Наконец, старейшина отвернулся и пошел прочь, тяжело опираясь на посох. Сквозь пальцы Сино снова прорезались когти. Она пробовала еще, позже. В бамбуковой роще, вдали от посторонних глаз. Выходило еще хуже. Это было больно, очень больно: она меняла форму, не перетекая из одного в другое, как должно было быть, а будто вламываясь — пальцы-когти, зубы-клыки, руки-лапы. И никогда — целое. Что-то было не так, но она не могла сказать, что. В конце концов, Сино застыла на земле бесформенным клубком из кожи, когтей, длинных волос и редкой шерсти и лежала так, пока роща не погрузилась в темноту. Когда она вернулась домой, на столе ждала миска риса и маринованные овощи. Отец и мать не повернули голов. Позже, уже в их спальне, сестрица Томоко подсела на футон к Сино и обняла ее, крепко и успокаивающе, огладила острые пушистые уши, но тоже так и не посмотрела в глаза. *** Сино бежала к реке, цепляясь подолом юкаты за молодые побеги бамбука. Такэноо не приходили сюда без нужды: здесь граница была тонка и, говорили, можно пропасть. Или потерять себя. Но Сино, наоборот, надеялась хоть что-то найти. Она не знала других способов. Она вышла к воде и остановилась, не доходя до кромки. Сасаякигава мерно журчала на перекатах, у берега шелестели листья бамбука. Осторожно ступая когтистыми лапами, Сино подошла ближе, присела и глянула в воду. В отражении была она — и не она. Сино-в-реке была человеком, а в следующее мгновение — лисой. Настоящая Сино не была ни тем ни другим. Она стиснула зубы, попыталась перетечь: лапы, клыки, уши, хвост. Смогла. Изо всех сил старалась удержаться, остаться лисой — и упала на прибрежные камни наполовину человеком. Завыла отчаянно, по-лисьи. Солнце склонялось за Фусэяму, и его умирающий свет окрашивал воду в красный. Сасаякигава текла, как прежде, но теперь лежащая на камнях Сино слышала в ее течении мелодию. Повела рукой, пытаясь ухватить ритм — шаг, поворот, застыть. Она сбилась, колени вывернулись назад, пробилась рыжая шерсть, пальцы передних лап царапнули камни. Сино выдохнула громко, с рыком, избывая боль — и перестала держать. Шаг вышел плавно, движения рук попали в такт речной песне. Краем глаза она заметила что-то. Обернулась — никого. И снова — словно тень скользнула на границе взгляда. Сино продолжила танец. Она не знала следующего шага, ее вела река, тени скользили вокруг. Когда вокруг щиколоток заплескалась вода, Сино остановилась. Из алого потока на нее смотрела лиса — и человек тоже. Сино-в-реке подняла белую девичью руку и выпустила когти. Настоящая Сино сделала так же — больно не было. Улыбнулась — прорезались клыки. Пушистые уши дернулись, когда в зарослях зашуршал какой-то мелкий зверек. Она шагнула назад, на прибрежные камни. Вся сразу: лапы и руки, рыжая шерсть и светлая кожа. Боль не вернулась. Сино постояла немного, прислушиваясь к песне Сасаякигавы, потом отвернулась и пошла в сторону леса. *** — Сино-сан, Сино-сан, там… — голос маленького Масаюки и дробный топот босых ног спугнули стаю диких уток в прибрежных зарослях и заставили Сино поморщиться. Она удила рыбу у порогов и провожала взглядом плывущие по реке красные кленовые листья, принесенные с верховья. — Ну, ну, — она погрозила мальчишке когтистым пальцем, ничуть, впрочем, не сердясь, — чего раскричался? Всю рыбу мне сейчас распугаешь. — Сино-сан, — Масаюки согнулся пополам и уперся ладошками в колени, пытаясь отдышаться, — меня Набору-сан послал. Там… Ая-тян, в лес ушла, с утра еще. Не вернулась и следы… уф… обрываются. Мать говорит, ее духи украли. Духи, как же, фыркнула про себя Сино. Поди кодама в чащу заиграли, а там и время по-другому идет. Она встала и оправила юкату. Вынула удочку из воды, смотала и протянула Масаюки. Челюсти ныли, уже прорезались клыки. — Скажи Набору-сану, к закату приведу. Пусть риса принесут. И красных лент. Не дожидаясь ответа, она направилась в чащу.