Вкус жизни

На гражданке Дима не особенно делами любовными интересовался – сначала учёба, карьера, а потом уже можно и подумать, лет после тридцати. Сверстники считали его в этом плане идиотом, мол, упускает все прелести молодости, но он не обижался. Всё же лучше такие друзья, чем те, которые за спиной грязью поливают; да и при общении на другие темы всё было хорошо. На войне тем более для подобных мыслей места в голове не находилось. Да что там – даже об учёбе думать особо некогда было, хотя первое время он ещё читал перед сном взятый из дома учебник по механике, пока не вызубрил его от корки до корки и пока ситуация позволяла. Жалко, конечно, книгу было, родителям она обошлась недёшево. И всё же собственная жизнь при пожаре от взрыва оказалась дороже. Тогда они с Джоном и познакомились, на эвакуации. Формально уже знали друг друга, но дружбу водить стали только с тех пор, как из-за больших потерь в составе они оказались в одном небольшом отряде уже без такого чёткого разделения по должностям. Ястребов всё пытался вывести этот смешной британский акцент у Сильвера, но выходило посредственно. Не без успехов, но и сказать, что успехи имелись – тоже преувеличение. В конечном итоге все просто привыкли, а новобранцам быстро давали понять, что им не по погонам над акцентом насмехаться. Как-никак, а Джон в силу опыта и заслуг в гражданской обзавёлся званием комвзвода, а тут сразу техником-интендантом второго ранга пошёл. Правда, в таком составе он мало чем по обязанностям от рядовых отличался. Тоже в бои ходил, тоже занимался всем, чем придётся. Впрочем, к нему всё равно относились с уважением. От него же зависело, кому нормальные портянки достанутся и кирзачи по размеру. Диме он всегда всё получше искал. Они быстро спелись: иностранец оказался на редкость образованным интеллигентным человеком, с ним всегда было о чём поговорить. Говорили они действительно непомерно много, пару раз даже чуть на выговор не напоролись. А вот на совместные дежурства напрашивались сами. Впрочем, это никого особо не смущало: в маленьких отрядах дисциплина проседала, и все делились на дежурства по личным предпочтениям, если выдавалась возможность. В этом определённо были плюсы. Джон в целом был любителем поболтать, и по вечерам если доводилось отрядом у костра сидеть, то травил такие байки, какие никто и не слыхивал. А вот петь почти не пел, так – напевал, мычал. Попытался как-то, да только рассмешил весь взвод своим акцентом. Ради приличия пришлось припугнуть драными портянками, но он и сам едва смех сдерживал. Хотя голос у него был что надо, и свои заморские песни исполнял расчудесно. - Красиво поёшь, товарищ интендант. Жаль, ничерта не понятно. - Да всё о том же, о чём и вы. О доме, о победе, о важном. В ту ночь по ним снова прилетело, когда они ближе к утру вдвоём готовили завтрак на отряд. Дима так посмотрел на Джона, что тот, кажется, и без слов всё мог бы разобрать. - Если и умирать, то без незавершённых дел. Можете сами меня за дезертирство пристрелить, если доживём. – И молодой человек притянул иностранца к себе, отчаянно целуя в губы. Инициатива наказуемой не оказалась, как он понял из положительной ответной реакции. Общим негласным решением было отложить разговор об этом на потом, если ещё доведётся. Выжить то они выжили, но мало того, что потеряли практически всех в отряде, так ещё и начисто лишились укрытия. Скромной компанией из пяти человек они через пень-колоду добрались до ближайшей заброшенной деревни. Выбрали самый неприметный наполовину просевший под землю дом. На другую половину его покрывал снег, что было по их общему решению лучше, чем остальные варианты. Как могли прикопались, затащили прирезанного по пути лося по частям, и стали выживать, по очереди выходя на разведку каждый день в поисках своих. Связистов среди них не было, впрочем, как и средств связи, а в такой глуши в домах даже если и ничего не тронуто, всё равно найти подобное невозможно. Они хоть и спелись сразу, но уживались вместе тяжеловато. Диме со временем хотелось огреть чем-нибудь вечно болтливого Джона. А потом тот молчал часами, просто чтоб позлить его. И как же этому иностранцу нравилось спорить, особенно на морально сложные темы. Что вот будет с немцами после победы наших? Что было бы правильно, а что – справедливо? Про Гитлера, как человека умного. Про то, что бы они делали, если бы родились в Германии или оккупированных странах. Ей богу, Дима иногда мечтал ему язык вырвать. И всё же такие диспуты заканчивались глубокой ночью, когда один из них дежурил, а остальные спали или были в разведке. Вырывать язык Ястребов, конечно, не решался, но находил ему более подходящее применение. До атаки небольшого разведотряда немцев дожили не все – один рядовой так и не вернулся, на следующий день его нашли окочурившимся в паре километров от их не то избушки, не то уже почти землянки. Пережить немцев каким-то чудом удалось троим. Не особенно успешно, зато карту у них неплохую нашли, аптечку и провизию. Единственный здоровый из их троицы мужчина всего за пару дней добрался до точки, на карте отмеченной как «Rgt.Gef.St.». Путём общих размышлений пришли к выводу, что это сокращение от «Regimentsgefechtsstand» - командный пункт полка. Не зря всё же Дима немецкий выбрал в качестве третьего языка учить. В больнице долго провалялись, зато Сильверу протез раздобыли для ноги, а Ястребову зрение вернули. Того их боевого товарища, Михайло, отправили почти сразу обратно блокаду отбивать, а они ещё надолго остались в госпитале. Правда, тогда до Димы и дошло письмо с известием о гибели родителей в ходе эвакуации с блокадного Ленинграда. Почти год шло. Тяжело, но надо было быть сильным. Другого выбора не имелось, победить-то всё равно надо, как ни крути. Об ином исходе и речи идти не могло. Один единственный раз он заплакал тогда. Они с Джоном курили у госпиталя, любуясь на редкость солнечным и погожим днём для января у Онеги. Занесло ж их. Обсуждали, что будут делать на реабилитации в Вологде, когда выпишут, всего неделя оставалась. Дима не знал точно, плачет ли он из-за родителей, тоски по мирным временам, тяжести сокрытия факта их незаконных отношений или вообще из-за режущего глаза солнца, но плакалось на плече у иностранца хорошо. Всё что мог выплакал, думал, до конца жизни хватит. Мимо прошедшего не самого тактичного оболтуса Сильвер приструнил, сказав, что Ястребову только сообщили про смерть родни. Приврал, конечно, но сработало эффективно. Проходимец сочувствующе похлопал молодого человека по плечу и удалился. Сильвер, как заметил Дима, вообще врал достаточно часто, пусть и по большому счёту во благо или по мелочам. А вот во лжи в отношении себя уличить его не удавалось. Да и, пожалуй, не стал бы он давать знать о том, что врёт другим, если бы врал и ему. Впрочем, сам Дмитрий Николаевич тоже эталонным моралистом не оказался, а до войны таковым себя и считал. Тут не осталось места ни гуманизму, ни сочувствию, ни излишней честности. Все методы хороши, если ведут к победе. А победу Дима ставил выше принципов. Там же в госпитале они впервые… Не сказать, что это был секс, пожалуй. Так: потёрлись друг об друга ночью в уборной. Ну и приличия ради скурили то, что на утро хотели оставить, чтоб вопросов не возникало. Диме понравилось. Он как-то даже не думал, как это будет дальше происходить, и тем более в мирное время, но был уверен в том, что жить с Джоном они будут вместе. Где-нибудь в Ленинграде, поближе к Финскому заливу, если выйдет. Заведут попугая. Будут выращивать зелень на балконе или подоконнике, если первый этаж. Как накопят побольше – возьмут отпуск, и на пароходе в Бристоль, на Родину Сильвера поглазеть. Может придётся приличия ради жениться, конечно, но он надеялся, что понимающая женщина найдётся. Наверное, тоже «неправильная», со своей дамой сердца. Под стать двум мужеложцам. Они обсуждали и потенциальные места работы, и учёбу, и разделение бытовых обязанностей, и даже рацион питания. От штор в спальне до этажа, от ухи до непременно паркетного пола, от варианта с комнатой до характера возможных соседей. Такие приятные мелочи очень бодрили, возвращали жизни вкус. За пару дней до отбытия кто-то пробежал по коридорам госпиталя с громогласным криком: «Наши Сталинград отбили!» Новость мгновенно подхватила вся больница, раненые и уже здоровые обнимались, кружили в воздухе медсестёр, хлопали друг друга по спинам и целовались взасос. Как-никак – победа, дело благое. Джон тоже не стушевался, и после крепких объятий с одним из новообретённых местных товарищей сгрёб Диму в охапку и прижался к его устам. Наверное, немного дольше, чем положено. И всё же победа, не думали о таких мелочах, никто и не заметил. В такие моменты и жить хотелось, и жилось лучше некуда. В Вологде было почти спокойно. Иногда прилетало, приходилось, как рассказывали ленинградские, окна фанерами закрывать, но нечасто, не так, чтоб сильно жить мешало. Дима всё на фронт рвался, хотя врачи запретили в руки брать что-то тяжелее бутылки молока ближайшие месяца два. Впрочем, и такую роскошь ещё надо было добыть, даром, что в молочной столице. Местное молоко шло много куда, а вот им самим редко перепадало. Зато поглазели и на кружево, и на знаменитый 312 поезд, хоть и всего несколько минут. Сильверу, не бывавшему особо за пределами двух столиц, город показался уж больно деревенским. Впрочем, и сам Дима дальше Ленинграда до войны не высовывался, и поначалу как Джон глазел на всё до неприличия. И всё же тут удавалось порой даже на улице миловаться. В столицах бы так вряд ли вышло. В парке ВПВРЗ, внизу, у самой реки. Джон как обычно болтал о чём придётся, и вдруг выдал ну совсем уж перл, как Диме тогда показалось: - Знаешь, Дим, у нас, в Бристоле, есть поговорка – человек умирает дважды. В первый раз когда сердце останавливается, а во второй – когда о нём некому вспоминать. Я тебе и в первый раз умереть не дам, не то что во второй, но ты помни, если вдруг, хорошо? - Полно вам каркать, товарищ интендант. Поживём – увидим, кому помнить придётся. На реабилитации, когда за ними следили далеко не так пристально, как в госпитале, в целом удавалось чаще и целоваться, и даже до соития дошло. Не сказать, что Диме совсем понравилось, достаточно долго было неприятно, а потом сиделось совсем уж тяжело, и дело, признаться, в целом не самым чистым оказалось. И всё же моральное удовлетворение они оба от этого получили. Но заручились до победы вопросы, скажем так, решать вручную. На фронт отпустили к маю, обратно под Ленинград блокаду отбивать. Ястребов всё ума приложить не мог, как на таком, казалось бы, крошечном расстоянии до него год шло письмо с известием о смерти? Джон предположил, что это из-за того, что они утонули в Ладоге, и тела так и не вытащили. Продолжать думать об этом и развивать мысль не хотелось. Одно было хорошо – они всё ещё воюют вдвоём. И воюют успешно, немцы мало по малу убывали, начальство прогнозировало скорое отбитие блокады. Джон уже редко ходил в бои, отрабатывая своё звание интенданта, хотя иногда за нехваткой рук приходилось пускать всех с оружием на поля. На Синявских болотах особенно тяжело было. Постоянно в лучшем случае по колено в трясине, жарко, душно, влажно, вонища неимоверная. Вода чуть ли не чёрная, мерзотно тёплая и липкая, когда в сапоги начерпаешь. А в сапоги попадало постоянно, ноги от часов в таком положении немели. Часто приходилось с места на место переходить просто из-за пожаров, а о нормальных укрытиях и речи идти не могло. Они у немцев как на ладони, и ни дать, ни взять, а надо что-то делать. Чудом, не иначе, добрались до вражеских окопов. До этого Диме врукопашную сражаться не приходилось, но сапёрная лопатка как по маслу входила в человеческую плоть. Было что-то медитативное в этом, пусть и в ушах стоял нестихающий звон, всё тело болело, как танком переехало, и эта вонь с болота и от разлагающихся тел… Свои на глазах штабелями укладывались под вражеским огнём, пока они не подобрались к окопам. Вроде и привычная уже картина, а тяжело. Надо было не дать им пасть даром. Формально операцию они так и не завершили, но фашистам отбили дорогу к Курску и знатно проредили войска. Это была не первая их совместная победа, но первая, где они дрались плечом к плечу. Им тогда казалось, что так и умереть не страшно. Зато рядом. За самое дорогое, что только есть: за Родину и друг за друга. Дима до последнего не верил, не хотел, не мог. А потом принесли тело. Ему самому разрешили похоронить иностранца. Как оказалось, родни у него тоже не осталось. Как-то он даже не упоминал о них. Наверное, тоже болело. Или не ладили. Или не видел подходящего момента, а потом смерть родителей Димы – тоже неудобно. Наверное. Уже никогда не узнает. - Уж прости, что акцент так тебе и не убрали. Зато теперь точно свои не расстреляют… Да как можно вообще думать о таком! Он в первую очередь был его боевым товарищем, самым близким из оставшихся в его жизни людей, а это – просто от нехватки человеческого тепла. Он больше никогда не сможет быть с мужчиной, да что там – с женщинами тоже. И полюбить так, как любил Его, уже не сможет. Кто бы мог подумать? Британский эмигрант, столь рьяно рвавшийся на фронт в составе красной армии, говоривший с заметным акцентом, и вдруг стал ему самым близким. Ближе не бывает, даже пуля в сердце входит не так глубоко, как засел там этот англичанин. Он, может, звёзд с неба и не хватал в изучении тонкостей русской речи, но Диме он бы любое светило с небосвода сорвал. На войне не было некурящих, и даже не прикасавшийся на гражданке к сигаретам Дима начал дымить не меньше Джона. Так действительно было легче: когда хотелось есть, когда хотелось спать, когда что-то болело, когда болело ничего, когда надо было жить. Джон брезговал курить сигареты даже в условиях дефицита табака, ссылаясь на сильную привычку к трубке, впрочем, его за это только уважали – на генсека шибко смахивал, особенно в шинели, если бы только тот ростом побольше вышел и отращивал бы вместо волос над губой волосы на голове. Да и махорка у него, кажется, не кончалась никогда. Экономничал, забивая трубку наполовину опилками, хвоей или чем ещё под руку попадётся. Одно только табак оказался не в состоянии исправить – утрату. С болью физической помогал порой не хуже водки, а вот душевную никак не унимал. Дима потом копался в вещмешке Джона, и нашёл в кисете махорки – едва-едва на один подход. И трубку. Забрал себе, конечно. Но трубкой один единственный раз и попользовался, когда скромные запасы своего иностранца скуривал. Джон ушёл, и вместе с ним нескончаемость его махорки. Делая затяжку с этой вечно бросавшейся всем в глаза трубки он ожидал, наверное, какого-то чуда. Будто Джон ему до этого не давал курить. Чуда не случилось. Неверующих на войне тоже не было. В тылу ещё могли демагогии на тему веры разводить, а на фронте все как один молитвы скандировали, лишь бы победить, лишь бы выжить на худой конец. И тут молитвы оказались также бессильны, как и курево. Зачем же тогда они молятся, если ни легче не становится, ни чуда не случается? Ответа на этот вопрос у Димы не было. Ещё в палате он диктовал письмо для родителей, до известий о смерти, но тогда так и не закончил, а потом нужда отпала. Теперь всё носил с собой, и только сейчас сел за продолжение уже сам. Не в надежде на ошибку известий, а скорее для себя. «Мам, пап, если там что-то есть, встретьте моего иностранца, ладно? Он болтливый, вам понравится. Передайте, что не забуду.» И сжёг треугольничек. Когда Джон лишился ноги, а Дима чуть не ослеп, и то находились поводы для радости. Чудом перепавший кусок сахара от уж шибко сердобольной медсестры, известия о победе при Сталинграде, о выживших знакомых, возможность помыться в госпитале в кой-то веки. Вроде и тогда ситуация была безнадёжнее для него лично – врачи долго возились с его глазами, положительных прогнозов вообще не строили, и после называли его случай образцом невероятного везения. Пусть и носить очки приходилось с диоптриями -10 на повседневку и аж +12 для чтения. Впрочем, читать тогда особенно не приходилось, и вторая пара всё ещё пылилась в ожидании мирных времён. А сейчас у него и зрение по ощущениям чуть улучшилось, и кормили явно лучше, чем в переполненном госпитале, и немцев на запад оттесняли - одна только битва под Курском чего стоила, что означало гарантированную победу, только вот не было главного. Не было Джона. Второго января тысяча девятьсот сорок четвёртого, через 126 дней после Джона Сильвера, Ястребов Дмитрий Николаевич героически погиб, обороняя Ленинград, не дожив всего 25 дней до снятия блокады. Никто не забыт, ничто не забыто.

Он не вернулся из боя (текст Высоцкого, исполнение Боярского)

Почему всё не так? Вроде всё как всегда То же небо — опять голубое Тот же лес, тот же воздух и та же вода Только он не вернулся из боя Тот же лес, тот же воздух и та же вода Только он не вернулся из боя Мне теперь не понять, кто же прав был из нас В наших спорах без сна и покоя Мне не стало хватать его только сейчас Когда он не вернулся из боя Мне не стало хватать его только сейчас Когда он не вернулся из боя Он молчал невпопад и не в такт подпевал Он всегда говорил про другое Он мне спать не давал, он с восходом вставал А вчера не вернулся из боя Он мне спать не давал, он с восходом вставал А вчера не вернулся из боя То, что пусто теперь, — не про то разговор Вдруг заметил я — нас было двое Для меня — будто ветром задуло костёр Когда он не вернулся из боя Для меня — будто ветром задуло костёр Когда он не вернулся из боя Нынче вырвалось — будто из плена весна По ошибке окликнул его я — Друг, оставь покурить! — А в ответ — тишина Он вчера не вернулся из боя — Друг, оставь покурить! — А в ответ — тишина Он вчера не вернулся из боя Наши мёртвые нас не оставят в беде Наши павшие — как часовые Отражается небо в лесу, как в воде И деревья стоят голубые Отражается небо в лесу, как в воде И деревья стоят голубые Нам и места в землянке хватало вполне Нам и время текло — для обоих Всё теперь одному. Только кажется мне Это я не вернулся из боя Всё теперь одному. Только кажется мне Это я не вернулся из боя