Смотр в Вертю

Были вёрсты, обгорелые, в пыли, —

Этот день мы приближали, как могли!

В. Харитонов

      В окрестностях французского городка Вертю наступал рассвет 26 августа 1815 года. Предрассветный туман застелил поле, необъятное и ровное, как стол, а пик горы Монтеме, находящейся аккурат с противоположного краю его, как терраса или трибуна, тронули первые солнечные лучи.       Никогда ещё Шампань не видела такого зрелища, которого она становилась свидетельницей. 24 числа сего месяца более ста пятидесяти тысяч русских воинов разместили в ней свой стан. На несколько вёрст белели их шатры, расположенные в несколько рядов, блестели оружия, дымили костры. Веселье и довольство царствовали в сём стане.       Причина радости русских солдат была проста и понятна – они были победителями и готовились наконец возвращаться домой. Диктатор Наполеон был повержен, Париж повторно взят, и над истерзанными, казалось, бесконечными войнами землями наконец восставал долгожданный мир. В сердце каждого русского воина теперь был покой, умиротворение от совершённого долга – справедливость была восстановлена.       Прежде чем повести свои войска обратно в Россию, государь-император Александр решил провести грандиозный смотр, дабы продемонстрировать всей Европе мощь и силу своей армии, или, как говорится, дать финальный концерт. И армия готовилась к этому событию два с лишним месяца. Такие парады в России не будут проводить ещё весьма и весьма долгое время.       А потому солдаты – как и полтора года назад перед победоносным вступлением в Париж, как и всегда перед смотрами – не спали ночь и уже завершали свои приготовления. Не спал и их командир, ныне уже генерал-фельдмаршал, граф Барклай-де-Толли.       Он этой ночью в последний раз проверял диспозиции и порядок проведения не только самого смотра, на котором должны были присутствовать иностранные гости, но и генеральной репетиции, которая должна была состояться с часу на час. Только после этого он встал и подошёл к большому напольному зеркалу в своей палатке, чтобы начать одеваться.       Фельдмаршал взглянул на своё отражение – и впервые за это время осознал, что что-то сие ему напоминает.       Он внезапно вспомнил, к какому именно дню была приурочена генеральная репетиция смотра.       Ровно три года назад он так же, как и сейчас, на рассвете стоял перед зеркалом и надевал на себя парадный мундир и все ордена. Тогда он так же, как и сейчас, весь день не помнил себя из-за чудовищной занятости, постоянных хлопот и забот. А оставшись наедине, он начинал обдумывать свою жизнь, свои поступки, как это бывает в минуты перед предполагаемой гибелью, или, если угодно, казнью. Сейчас он не желал думать об этом, но эти депрессивные мысли сами лезли в голову.       Да, генеральная репетиция смотра была приурочена как раз к годовщине Бородинского сражения, от коего прошло ровно три года.       Сегодня это был день радости, победы, торжества русского оружия. Но это для тех, кто не был три года назад на Бородинском поле. Это был день великого сражения за Россию. А для Михаила Богдановича оно было не просто вехой в военной биографии – это был его второй день рождения. Рождения, которого он тогда не хотел.       Удивительно, как может порою распоряжаться судьба. В тот день Барклай ни о чём другом не помышлял, как о том, чтобы сражаться до последней капли крови за отечество. Он буквально мечтал умереть, как честный офицер – на поле брани, от вражьей пули или ядра. Он приложил все усилия, чтобы это произошло. Но вместо этого пули, ядра, картечь, гранаты и клинки косили его адъютантов, коих из двенадцати человек в строю к концу битвы осталось лишь трое. Хладнокровному и равнодушному в разгар сражения, как же ему тяжело было потом писать домой их семьям с соболезнованиями! На душе тем временем скребли кошки: сам-то остался жив, без единой царапины.       Как будто действительно высшие силы уберегли его тогда от гибели для дальнейших великих дел. Героически сложить голову за отечество несложно – сложно, несмотря ни на что, жить и сражаться за него, делать всё для его спасения. И Михаил Богданович испытал это сполна на собственной шкуре.       И вот сейчас волею Проведения он был на вершине славы. Мог ли он три года назад даже предположить, что ему выпадет эта честь – привести русскую армию к такому могуществу, что её будет бояться вся Европа? С самого начала службы не хватавший звёзд с небес, веривший только в то, что нужно честно выполнять свою работу, мог ли он мечтать о том, что борьба, которой он отдал десять лет своей жизни, будет завершена таким триумфальным образом?       Конечно же нет. Но именно это было уготовано ему судьбою.       Михаил Богданович застегнул мундир, надел первый орден – это была Андреевская звезда – и почувствовал, как в районе сердца кольнуло. Такое случалось в последнее время, но он не обращал на это внимания. Заняться здоровьем всё не было возможности, а былые переживания, от которых он так и не оправился, бесконечные походы и просто огромные по своим меркам рабочие нагрузки не делали ситуацию лучше.       Вот сейчас государь поручил организовать смотр – и Барклай работал, как ломовая лошадь, чтобы точно в срок и в превосходном виде выполнить этот приказ. Ему, конечно, помогали квартирмейстеры и другие мастера вахтпарадов из Петербурга, царь тоже лично вникал во все подробности. Но сколько забот и тревог навалилось на фельдмаршала в одночасье: то выбрать место для парада, то произвести подсчёт, кто будет участвовать, а кто – нет, даже банально – обеспечить все части достойным обмундированием. Да и без эксцессов не обходилось – случалось, генералы начинали возмущаться, не желая денно и ношно со своими солдатами маршировать, почитая это уделом столичных гвардейцев. Барклай и сам не хотел мучить армейские части шагистикой, но он также понимал и цель, обозначенную государем. И он на правах главнокомандующего отдавал сухие приказы и ежедневно выезжал инспектировать различные соединения.       Сегодня он должен был, как главнокомандующий, принимать этот парад, чтобы три дня спустя перед иностранцами всё прошло безукоризненно. Не сказать, что он был этому рад, но приказ государя – последнее, чего он ослушается.       Барклай, поместив на грудь ордена, надел поверх мундира Андреевскую ленту (а Георгиевскую он надел чуть раньше – под мундир). Его тут же посетила быстрая мысль, что поскорей бы это всё завершилось.       Потом он взял в руки золотую шпагу с надписью «За храбрость» – награду за победу при Ла-Ротьере. Шпага красивая, парадная, с лаврами и бриллиантами. Такую полагалось надевать на смотры. Но Михаил Богданович, немного подумав, отложил её в сторону и взял свою обычную, самую верную шпагу – подаренную ему ещё двадцать пять лет назад принцем Ангальтом. Эта шпага прошла с ним все войны и кампании: от Финляндии до Немана, от Немана до Москвы, от Москвы – до Парижа. И сегодня, как и три года назад у Бородина, он хотел, чтобы ему служила именно она.       Собравшись, Барклай вышел из палатки, рядом с которой его уже поджидали адъютант и приготовленный конь. Вскочив на красивого гнедого с симметричными белыми носками и проточиной ганноверца, фельдмаршал в сопровождении адъютанта направился на позицию, наслаждаясь последними рассветными минутами тишины. Совсем скоро долину горы Монтеме наполнят крики «ура-а!», стройные шаги полков и марши духовых оркестров.

***

      К шести часам утра Барклай, прибыв на небольшое плато на склоне Монтеме, застал войска уже полностью построенными в одно огромное каре. Кор-де-баталь состоял из трёх пехотных корпусов, расположенных в три линии. Правым крылом, фельдмаршал знал это, начальствовал Дохтуров, левым – Раевский, а центром – Сакен. За ними находилась вторая драгунская дивизия под начальством Корфа, за которою стояли в резерве гренадерский корпус Ермолова и пехотный Сабанеева, и два кавалерийских корпуса под командою барона Винценгероде и графа Палена. В сём порядке стояла армия, занимавшая пространство на несколько вёрст и ожидавшая с благоговением начала смотра.       Ясное небо и лучи солнца, отражаемые оружием, придавали сему зрелищу необыкновенный блеск. Вдали, над головами солдат, виднелось поле Фер-Шампеуазского сражения, которое напоминало об одном из блистательных подвигов русского оружия, особенно для личной славы императора Александра. Изначально смотр хотели организовать именно там и гораздо раньше, но перенесли на конец августа, дабы дать крестьянам убрать хлеб.       Но при всём торжестве момента можно ли было забыть о Бородинском сражении, от коего минуло ровно три года? В то время вся Россия – от Немана до Москвы-реки – пылала, каждая пядь этой земли поливалась кровью россиян. Кто пожалел тогда русские поля, кои крестьяне не успели убрать и кои потом топтали и наполеоновские, и русские солдаты и их кони, сходясь в смертельных схватках? Никто – ни французы, которые пришли войной, ни русские, которые во имя победы не жалели не то что поля, но и целые города и сёла.       При Бородине была битва народов, битва России с Европою. Против неслыханного ополчения врагов, предводительствуемых вождями, образованными в победоносных станах, заслоняли сто пятнадцать тысяч русских воинов дома сограждан, честь имени своего, гробы родителей, законы, славу и независимость, принятые от предков. И вот сегодня, три года спустя, эти солдаты, прошагав пол-Европы – пол-Земли, – были в самом сердце её и праздновали славу России.       От этих мыслей Барклая отвлекла небольшая суета позади него – его сопровождающие начали переговариваться и, смотря вдаль, указывать на что-то. Присмотревшись, Михаил Богданович тоже разглядел приближающуюся к ним процессию. Не понять, кто это был, было трудно – такая блестящая свита могла принадлежать лишь одному человеку.       Эту же процессию первыми засекли артиллеристы расположенной на склоне горы батареи, которая должна была отдавать команды залпами орудий.       – Так это ж государь! – Спохватился командир расчёта, совсем молоденький прапорщик, видно, только недавно прибывший в войска и сразу на парад, что называется, с корабля – на бал.       По диспозиции, его пушка должна была дать первый выстрел, как только завидит царя. Прапорщик торопливо распорядился заряжать, и, когда орудие уже готово было пальнуть, взволнованно проговорил, перекрестившись:       – Господи, помоги, ну!..       Заставший эту суматоху артиллеристов проезжавший мимо генерал Ермолов, саркастично вздохнув, тоже перекрестился:       – Господи, пронеси...       Долину огласил зычный грохот орудия, и всё каре: и пехота, и кавалерия, синхронно колыхнулось – солдаты взяли на плечо. Хоть государя на репетиции никто не ожидал, но к нечаянному его появлению все были готовы, что царю, в свою очередь, очень понравилось.       Барклай со своей свитой, выстроившись в линии, вытянувшись в сёдлах и приложив руки к шляпам и козырькам, встречал императора.       – Здравия желаю, Ваше Величество!       – Доброе утро, Михайло Богданыч! – Улыбался государь, остановив своего коня перед Барклаем. Следом за ним на площадку въезжали великие князья Николай и Михаил, а за ними – остальные генералы из свиты царя. – Правда, день чудесный для великого дела!       Государь, освещённый восходящим солнцем, сейчас был особенно красив. Настоящий римский цезарь с лавровым венком на голове – как его станут потом изображать восхищённые потомки.       – Войска по вашему приказанию построены и к смотру готовы, – рапортовал гордо Барклай. – Изволите принять?       – Не будем отклоняться от плана, – с неизменной лучезарной улыбкой ответил Александр. – Ваша заслуга, господин фельдмаршал, что мы сейчас с вами здесь. Вам и принимать наш смотр.       Михаил Богданович повторно отдал честь государю и, развернув коня, рысью стал спускаться вниз по склону к войскам. Следом за ним двинулся и Александр, и вся его свита. Тут же громыхнул второй выстрел – и солдаты взяли на караул, готовые встретить своего главнокомандующего.       Только Барклай приблизился к строю – громкое «ура» раздалось по рядам, заиграла музыка и загремели барабаны и трубы. Грянул всем известный и всеми войсками любимый старинный, ещё петровских времён, Преображенский марш. Именно этот марш звучал, когда Кутузов въезжал в Царёво-Займище в августе 1812 года, быстро подумалось Барклаю.       Фельдмаршал, не останавливаясь, собрал коня и перевёл его в лёгкий галоп. Согнув красиво шею, взмахнув хвостом, послушный жеребец поскакал в такт музыке, а его всадник взял поводья в левую руку, а правым кулаком упёрся в бедро. Так Барклай двигался вокруг всего каре, непрерывно сопровождаемый взглядами тысяч сияющих глаз и криками «ура!».       Государь наблюдал за всем, стоя неподалёку в окружении своих генералов. Зрелище было настолько величественным, что, глядя на армию, все соблюдали невольное молчание, а после на устах каждого показалась улыбка, означавшая, что всякий гордился быть Русским.       Эту же улыбку наблюдал у бойцов и Барклай. Уверенность в себе была написана на лицах воинов; из уст их, кажется, вырывались слова: «кто против нас?». Неудивительно, ведь нет примера, чтобы столь великое число войск было собрано для смотра, и никогда смотр не происходил за несколько тысяч вёрст от отечества, в земле, не задолго ещё почитавшейся непобедимою!       Барклай, скакавший вдоль рядов и всюду встречаемый ликующими криками, размышлял – скольких героев нет уже среди сей армии, которые в незабвенный день Бородина были оплотом отечества? Нет Багратиона, любимца победы, нет Тучковых, нет Кутайсова, нет многих и многих сподвижников их. Матери, сёстры, невесты и жёны павших в Бородинской битве сейчас, верно, проливали горькие слёзы над могилами храбрых и воссылали к небу моления об успокоении душ их. Уже сегодня вечером те, кто остался жив, помянут павших своих товарищей горькою рюмкою и краюшкою чёрного хлеба.       Но слава отечества, сим войском до высшей степени вознесённая, исполнит сердца их уверением, что месть постигла врагов их, отнявших в горестное для России время жизнь родных их и любезных. В возмездие врагам, за сожжённую Москву, за разорённый Смоленск, за сотни других родных городов и сёл, ответили русские воины сохранённым Парижем и спасёнными фурштадтами. Теперь они попирают французские нивы, знамёна их развеваются в равнинах Шампани, и эхо гор неприятельских принуждено повторять радостное «ура», беспрестанно войском произносимое.       Когда Барклай уже заканчивал объезд, грянул третий выстрел – и солдаты снова взяли на плечо и построились в батальонные колонны. Государь, в свою очередь, тоже приблизился к войску – и тут же был встречен и сопровождаем очень радостными криками – верным отголоском побед и беззаветной любви русских воинов к своему царю. Он встал перед центром переднего фаса каре, и Барклай, по порядку доложив о готовности армии к маршу, занял место рядом с ним.       Раздался четвёртый выстрел – и солдаты пошли мимо императора церемониальным маршем, сперва гренадеры, потом линейная пехота, за нею конница, а в след конная резервная артиллерия. Невозможно было видеть лучшей опрятности людей, состояния оружия, общего устройства и наружной красоты. Полки доведены были до такого совершенства, что они все равны; нельзя сказать, чтобы один был лучше другого. Русские офицеры почти избалованы точностью, с какою производятся движения войск, но построения, в этот день произведённые, превзошли все чаяния государя. Некоторым пехотным полкам надлежало, при образовании каре, проходить три с половиною версты, конная артиллерия неслась по сему пространству во весь опор, но порядок и быстрота, с которыми войска следовали к назначенным им местам, доказали, что все и каждый знают своё дело. Удивительнее всего было, что углы каре составлялись в одно время, как будто при батальонном ученье, и что в продолжение церемониального марша, которым проходило более ста семи тысяч пехоты, никто не сбился с ноги.       Государь был очень доволен.       – Я вижу, моя армия первая в свете, для неё нет ничего невозможного, и по самому наружному её виду никакие войска не могут с нею сравниться, – сказал он громко, чтобы его услышали не только его окружавшие, но и солдаты.       После сего государь изволил возвратиться на Монтеме, а войска стали в тот же боевой порядок, в коем были с самого начала. По пушечному выстрелу сделали на караул, и снова загремела музыка и барабаны, и снова «ура» наполнило воздух.       – Достижение ваше невозможно переоценить, Михаил Богданович, – сказал император Барклаю, когда они снова возвратились на плато на склоне горы.       Похвалу государя Барклай принял очень скромно.       – Ваше Величество достойны сей славы более моего, – ответил он, сделав небольшой признательный кивок головой.       – Для меня это не просто слава, – лицо Александра из добродушного стало непроницаемым, как и всегда, когда государь говорил крайне серьёзно. – Мне нужно, чтобы не только союзники наши, но и враги и пособники их знали: что не убоимся мы новых напастей, и что каждого интервента, помыслившего посягнуть на нашу землю, будет ждать участь армии Наполеона.

***

      Следующие два-три дня городок Вертю наполнялся любопытными из всех состояний и военными в мундирах всех европейских держав.       В числе почётных иностранцев, приехавших в Вертю, находилось много строгих наблюдателей, желавших лично удостовериться в состоянии русской армии, потому что с давнего времени иностранцы, по какому-то предубеждению, привыкли почитать силы России преувеличенными. Поэтому они не раз ещё будут проверять эти силы, и не раз ещё России предстоит кровью простых солдат отстаивать своё право на сосуществование с Европою.       Какой ещё солдат, как не русский, будет умирать за чужое отечество, чтобы был мир на земле? Раз за разом европейцы будут забывать задавать себе этот вопрос, а их неблагодарные потомки, не выучившие уроки истории, наплевав на то, что пережили их деды, будут оголтело кричать о захватнических помыслах России и обвинять её чуть ли во всех своих бедах. И раз за разом история, подобная истории завоеваний и краха Наполеона, будет повторяться.       Но это будет в далёком будущем. А сейчас, 29 августа 1815 года, начинался сам смотр, происходивший в том же порядке, как и 26-го, с той лишь разницей, что в присутствии множества иностранцев, прибывших из Парижа, из Голландии, из Лондона и из других мест.       С самого утра государь находился на Монтеме, пред которой выстраивалась армия. Барклай был рядом с ним в составе его свиты и, наблюдая за тем, как царь смотрел на свои войска, невольно задавался вопросом – о чём мог думать государь в эти минуты?       Наверняка он вспоминал своё поражение под Аустерлицем и смятение во время нашествия двенадцатого года. Барклай, будучи военным министром и имевший перед собою первостепенной задачей подготовить страну к войне, не сомневался, что столкновение с Наполеоном неизбежно. Но для достаточно молодого царя война в пределах отечества, вверенного ему Богом, была потрясением. И сейчас Михаил Богданович гордился своим государем, что тот не пошёл на уступки Наполеону и вложил вынутый для защиты меч в ножны только после Парижского мира.       Но люди – такой вид, что закончив одну войну, тут же начинает готовиться к другой. Барклай знал, что Александр не забыл и не простил своих союзников, которые во время Венского конгресса тайно собирались ополчиться против России.       – Они хотят новой войны – войны с Россией? – сказал тогда с холодной усмешкой государь, – они её получат.       И, как и в двенадцатом году, нутро Барклая от новой нависшей над Отчизной угрозы начинало сжиматься. Но снова он был в ответе за всю армию, а потому не мог позволить себе ни малейшей капли сомнения.       Угрозу от нового вторжения иноземцев в Россию отвёл тогда неожиданно сбежавший с острова Эльба Наполеон, чей побег, триумфально быстрый марш через полстраны и взятие Парижа без единого выстрела повергли Европу в шок. Союзники были настолько напуганы, что, поборов гордость, попросили помощи России.       – Они называют меня сфинксом, – усмехался недоверчиво Александр, – но это всё же лучше, чем быть по природе мерзавцем. Эту землю населяют двести миллионов двуногих животных, обладающих даром речи, но не имеющих ни правил, ни чести...       Однако русская армия, несмотря на предательство, пришла на выручку иностранным войскам. И вот сегодня государь, становление которого в каком-то смысле сделала война, по праву наслаждался лаврами победителя Наполеона.       С этими мыслями Барклай не успел подумать, что же он сам чувствует на сей счёт. Государь рядом с ним шевельнулся – он, увидев подъезжающего к нему прусского короля, достал из ножен шпагу и отсалютовал ему. Позже этой же почести удостоился и австрийский император. Уж что-что, а скрывать свои мысли и истинное отношение к людям под маскою добродушия и любезности Александр умел мастерски.       Фельдмаршалы Веллингтон и Вреде обменялись с Барклаем рукопожатиями, а Шваценберг ограничился кратким приветствием и кивком головой. Потом начальник штаба Его Величества представил им строевые рапорты, и смотр начался.       В русских рядах всё было слух и тишина: казалось, все были одним телом, одним духом. Казалось, войска были сплочены в одни неподвижные стены. Все ждали удара вестовой пушки. Вот задымился холм, перун грянул – и всё зашевелилось, всё пришло в движение. Музыка, барабаны и трубы загремели во всех линиях, развевающиеся знамёна преклонены долу, и тысячи рук одним мановением отдали честь государям. Вскоре всё войско вновь превратилось в тишину и неподвижность.       Но перун повторно грянул – и вновь всё заколебалось. Войска выстроились в неподвижный пространный каре. В этот момент государи в сопровождении своих полководцев спустились с горы и при громких криках «ура!» объехали весь каре. Потом они стали на месте, удобном для обозрения войск, которые готовились к церемониальному маршу.       Император Александр на своём верном сером в яблоках мекленбурце Марсе лично возглавил колонны. Зазвучал марш авторства капельмейстера Иоганна Вальха, который был написан в честь победоносного вступления войск антинаполеоновской коалиции в Париж в марте 1814 года, и который очень скоро стал чисто русским полковым маршем. Возглавляемые своим государем, который салютовал союзных монархов, солдаты, которые на самом деле чуть ли не бежали, глотая пыль от впереди идущих полков, зашагали бодрее и ещё веселее. Бравые гусары, озаряя наблюдателей своими усатыми лихими улыбками и блеском расшитых золотом доломанов и ментиков, шли рысью, как будто летели над землёй. В этом марше принимали участие и великие князья: девятнадцатилетний Николай Павлович – будущий император Николай I – вёл бригаду гренадер, а семнадцатилетний Михаил Павлович командовал пятью ротами конной артиллерии, которая неслась, казалось, на крыльях ветра. Но не только это изумляло иностранцев – весь порядок и блеск шествия удивлял тем более, что среди оного не было гвардии, самой блестящей части русской армии.       Когда монархи и особы, сопровождавшие их, возвращались после церемониального марша на Монтеме, войска выстроились в прежний порядок и открыли беглый огонь из всех ружей и всех орудий. Стоял ужасный гром, ими произведённый, который длился около двенадцати минут. Казалось, земля раздираема была на части, и вся окрестность стонала – но это был гром не боевой, а победный, праздничный. Воздух покрылся дымом, за которым армия мало-помалу исчезала, и, наконец, совсем скрылась.       Иностранцы были столь поражены самим смотром и эпичным его завершением, что неоднократно от них звучали заявления о том, что они с трудом верят своим глазам. Фельдмаршал Веллингтон, прославленный британский полководец, разгромивший Наполеона при Ватерлоо, с таким вниманием рассматривал и пересчитывал русские войска, что после смотра заметил, что в одном конном полку недоставало эскадрона, и признался, что, увидев русскую гренадерскую дивизию в Париже, полагал, что люди в неё набраны были из всей армии. Каково же было его удивление, когда он убедился, что остальные русские войска ничуть не уступали гренадерам!       – Никогда не воображал, что армию можно довести до столь великого совершенства, – сказал он своему коллеге, прославленному адмиралу сэру Сиднею Смиту, но при этом так, чтобы все остальные слышали его.       – Сей смотр есть урок, даваемый императором российским всем прочим народам, – с обыкновенным своим чистосердечием отвечал ему Смит.

***

      На следующий день, 30 августа, в день святого князя Александра Невского и тезоименитства государя, на том же самом поле, где вчера маршировали колонны, высилось семь, по количеству корпусов, походных церквей-палаток. Множество людей – вся пехота без ружей и кавалерия без лошадей – окружали их. Опять туман закрывал войска.       В восемь часов прибыл государь, и туман тут же рассеялся. Начался молебен. Государь и все воины преклонили колена.       После того, как иностранцы, бывшие в Вертю, разъехались, началось настоящее празднество. Государь лично занимался выбором людей в гвардию и в гренадеры, провёл весь день в поле, был отменно весел, подъезжал к каждому полку и приветствовал их.       – Благодарю вас за мужество и за службу! – Кричал он солдатам.       – Рады стараться, Ваше Величество! – Повсеместно радостно отвечали ему.       – Ну что, братцы, пора домой, – чуть спокойнее продолжал Александр, зная, что каждый солдат и офицер его внимательно слушают.       – Ур-р-а-а! – Было ему ответом.       Помимо этого, государь наградил многих генералов. «Скольких из них награды должны были найти раньше, – думал с умиротворённой улыбкой Барклай, спокойно следовавший всюду за ним, сложив руки на луке седла и подставляя лицо лучам солнца. – А скольких героев, служивших не за регалии, а только единственно за отечество, их не дождалось…»       Каково же было его замешательство, когда следом за государем он выехал вдруг на площадку, окружённую плотным строем. Царь спешился, и вся свита его сошла с лошадей и выстроилась в линии вдоль солдатских рядов. Барклай, тоже сойдя с коня, встал перед государем, который неожиданно вытянулся перед ним.       – Мы поздравляем вас, Михаил Богданович, – улыбнувшись, сказал Александр, а потом подошёл и обнял своего фельдмаршала, замеревшего перед ним столбом.       Барклай удивлённо посмотрел на него.       – С чем, Ваше Величество?       Вместо ответа государь несколько театрально, как он любил, протянул в сторону руку и принял от своего флигель-адъютанта лист бумаги, который взял потом обеими руками и вытянул перед собой, и начал громко, официально и с расстановкой, читать:       – «За оказанные в продолжение минувшей войны с французами неоднократные важные Отечеству услуги, последствием коих было, наконец, заключение мирного трактата в Париже, и за заслуги по устройству войск, двинутых в нынешнем году во Францию, за заведённый в оных порядок, сохранение строжайшей дисциплины в землях иностранных, чем имя российского воина ещё более прославлено, и за воинскую исправность, найденную в войске при сделанном у города Вертю смотре возвести генерал-фельдмаршала графа Михаила Богдановича Барклая-де-Толли в Российской Империи княжеское достоинство вместе со всем нисходящим потомством».